В чем парадокс стихотворения Г. К. Честертона Осел

Перевод этого стиха Г.К. Честертона рождает целый веер мыслей:
1. Ну, пока не появился конвенциональный в среде литературоведов (и русскоязычных специалистов-честертоноведов!) перевод этого произведения на русском, на мой взгляд, в основном можно высказывать только очень осторожные предположения о смысле данного текста. Ведь корректный перевод художественного произведения всегда очень и очень труден. Тут важен не только текст, но и многое другое – контекст, эмоциональные нюансы обоих языков, языковая ментальность и т.д. А как аутентично перевести скажем, метафоры (если они есть)?! Дико сложная задача. Я помню, например, как тридцать лет назад стал свидетелем того, как два профессора по романо-германской филологии спорили больше часа по вопросу того, каким образом перевести для американца русское слово «чаёк» и, кажется, в конце концов, сошлись на том, что лучший вариант – такой смешной для нас (применительно к «чайку», «оруэлловский»: «A nice cup of tea»))
2. Закономерно вытекающее из первого. Можно хорошенько поискать, как комментируют это стихотворение в англоязычной среде.
3. Ну, и свои «пять копеек». В рамках гипотетических осторожных предположений. Думаю, вполне можно рассуждать и так, как Вы. Но большие художественные произведения – обычно не односмысловые, а «моресмысловые». Такова, ведь, вообще природа художественного теста – полифония смыслов. И поэтому, полагаю, можно не спорить о смыслах, а просто спокойно добавлять к сказанному Вами и еще кое-что. Предлагаю подумать о следующем:
- Сам Честертон в зрелом возрасте в подавляющем большинстве мировоззренческих вопросов был правоверным христианином (католиком). Его даже беатифицировать некоторые круги в католической Церкви хотели (может быть, это еще и произойдет!). И этот христианский дух очень хорошо просматривается в его чудесных религиоведческих текстах. И в его прозе тоже. Эта музыка сердца верующего христианина, очаровывающая многих, звучит там. Поэтому не думаю, что в его стихах должно быть что-то иное. Одним из главных девизов жизни Честертона было: «Секрет жизни - в смехе и смирении». Смех при этом у него, конечно, добрый, жизнеутверждаюший! И смиренный. Я бы даже говорил о смехе-смирении у этого автора. Поэтому, возможно, и в этом стихотворении заложены эти же идеи. Трудно сказать по представленным переводам, смиренен ли этот осёл или нет (если переводить текст дословно, первые две строфы, кажется, звучат гораздо смиреннее, чем в представленных двух вариантах перевода)). Но даже, если и нет (т.е., если Осёл и не смиренен), думаю, идея смирения тут все равно есть). И юмор, конечно, тоже (как же без него у Честертона-то!). Но какой юмор? Возможно, над ослом, подумавшим, что Иерусалим приветствует его, а не Христа, как считаете Вы. Но тут, ведь, тянутся и другие, более сложные ассоциативные цепочки. В первых веках нашей эры в языческом мире был достаточно живучий миф о том, что христиане поклоняются ослу. И Честертон, возможно, устраивает маленькую ироническую провокацию. Он, конечно, не за культ осла, но при этом говорит с улыбкой так: а все-таки и осёл в том то, что случилось в Иерусалиме в тот день, который мы называем Пальмовое воскресенье, был важен, ведь, это было исполнением ветхозаветного пророчества (Зах. 9:9). И ещё это, возможно, как иллюстрация евангельской мысли «Многие же будут первые последними, и последние первыми» (Мф 19:30). Даже вот такие смешные «Ослы»))… Если будут смиренными, конечно.
- Одним из самых великих католических святых для Честертона был Франциск Ассизский. Даже книгу о нем Гилберт Кит Эдвардович написал. И на своей могиле повелел высечь эпитафию (и в ней прямо весь Честертон – и с его юмором, и с его Credo):
«Со мной он плакал», – Браунинг сказал,
«Со мной смеялся», – Диккенс подхватил,
«Со мною, – Блейк заметил, – он играл»,
«Со мной, – признался Чосер, – пиво пил»,
«Со мной, – воскликнул Коббет, – бунтовал»,
«Со мною, – Стивенсон проговорил, –
Он в сердце человеческом читал»,
«Со мною, – молвил Джонсон, – суд вершил».
А он, едва явившийся с земли,
У врат небесных терпеливо ждал,
Как ожидает истина сама,
Пока мудрейших двое не пришли.
«Он бедных возлюбил», – Франциск сказал,
«Он правде послужил», – сказал Фома.
Франциск Ассизский тут назван Честертоном в числе двух мудрейших. А этот католический святой называл Ослом свое тело. «Мой брат Осёл!», – иронично приветствовал он его. И считал, что относиться к нему, к своему телу, нужно именно как к ослу – изнурять его работой, аскезой, бичевать, не раскармливать, не давать облениться. Потому что в нём обитает душа. Потому что иначе и душа обленится. А он (этот «Осёл») всё равно так ленив, несмотря на то, что на нем уже восседал Господь (т.е., уже открыт путь к Спасению!). И тут лично у меня сразу же перекличка с Н. Заболоцким: «Держи лентяйку в черном теле И не снимай с нее узды!». Кстати, такую же «францисканскую» метафору «осла» как тела В. Шкловский усматривал у Л. Стерна. И в дословном переводе в третьей строфе у Честертона: The tattered outlaw of the earth, Of ancient crooked will; Starve, scourge, deride me, насколько я понимаю, «Оборванный преступник земли, С древней извращенной волей; Морите меня голодом, бичуйте, насмехайтесь надо мной». Т.е., вполне можно прочитать и как внутреннее признание «Ослом» необходимости «узды». А возможно, этот «Осел» из стихотворения – даже и сам Честертон)). Это-то как раз очень в духе его смиренного (но совсем не окрашенного в тона уныния) христианского юмора))

Анатолий Делицой   28.02.2026 13:46   •   Заявить о нарушении