Саймон Рич. Распродажа

РАСПРОДАЖА
Саймон Рич
(Перевод с английского)


Меня зовут Гершель. Я — копатель канав.
Моя работа очень проста: я нахожу землю, где нет канавы, и копаю до тех пор, пока она там не появится. Это тяжелый труд. Моя спина постоянно болит. Мои руки покрыты мозолями. Но я не жалуюсь. В нашем городе Шлупске есть работа и похуже. Например, мой брат — разгребатель навоза. А мой двоюродный брат — тот вообще дегустатор протухшей рыбы. По сравнению с ними я — принц.
У меня есть жена, её зовут Сара. Она — самая красивая женщина в мире. У неё сохранились почти все зубы, и она может поднять мешок картошки весом в сорок фунтов. Когда я смотрю на неё, моё сердце поёт.
— Гершель, — говорит она мне однажды вечером, когда мы сидим в нашей лачуге и делим на двоих одну вареную крысу. — У нас есть мечта.
— У нас есть крыса, — отвечаю я. — Этого достаточно.
— Нет, — говорит она. — Мы должны поехать в Америку. Там улицы вымощены золотом. А в каждой канаве, говорят, лежит по жареному цыпленку.
Я не верю в сказки про цыплят, но я люблю Сару. Поэтому мы копим деньги. Нам требуется четыре года, чтобы накопить на один билет. Мы решаем, что первым поеду я. Я устроюсь на работу, заработаю миллион долларов, и пришлю за ней карету, запряженную белыми лошадьми.
В 1919 году я прощаюсь с Сарой на пристани. Мы оба плачем. Она дает мне на память свой единственный целый платок, а я даю ей своё обещание.
— Я вырою самую глубокую канаву в Нью-Йорке! — кричу я ей с палубы корабля. — И выкопаю её так, как никто никогда не копал!

Когда я прибываю в Нью-Йорк, я понимаю, что улицы здесь вымощены не золотом, а конским навозом. Но это всё равно лучше, чем в Шлупске. Здесь даже навоз пахнет... шансом на успех!
Я нашел работу на заводе по производству соленых огурцов «Братья Каплан». Моя задача — стоять над огромным чаном с рассолом и бить палкой тех крыс, которые пытаются туда запрыгнуть. Это ответственная работа. От неё зависит вкус огурцов.
Я работаю по девятнадцать часов в сутки. Я сплю на полу под чаном. Моя одежда насквозь пропиталась уксусом и укропом. Но я счастлив! В неделю мне платят два доллара. Я откладываю каждый цент. Я уже почти накопил Саре на билет, когда происходит несчастье.
Это была пятница, конец смены. Я очень устал. Одна особенно жирная крыса прыгнула на край чана. Я замахнулся палкой, но мои ноги, скользкие от рассола, поехали в разные стороны.
Я помню только всплеск.
Рассол был холодным и очень соленым. Я пытался выплыть, но чан был глубоким, а крышки на заводе закрывались автоматически по сигналу свистка.
Последнее, о чем я подумал, когда погружался на дно: «Надеюсь, эта партия огурцов не будет горчить из-за меня».
Затем — только темнота.

**

Я открываю глаза. У меня во рту вкус укропа. Это не новость. Новость в том, что я не на дне чана, а на очень мягкой белой кровати. Вокруг меня стоят люди в странных белых одеждах. У них на лицах маски, как будто они собираются грабить банк, но глаза у них добрые.
— Он очнулся! — кричит один.
— Это чудо! — кричит другой. — Соляной раствор «Братьев Каплан» обладал идеальным уровнем pH для сохранения человеческих тканей!
Я не знаю, что такое pH, но я знаю, что мне нужно спешить на работу.
— Который час? — спрашиваю я. — Я опоздал на смену? Крысы попали в рассол?
Люди переглядываются. Один из них, самый пожилой, подходит ко мне.
— Гершель, — говорит он медленно. — Сейчас не 1919 год. Сейчас... — он делает паузу, — 2019-й.
Я смеюсь. Этот человек — большой шутник.
— Если сейчас 2019 год, то я — царь Николай!
— Царь Николай мертв, Гершель. Очень давно.
Они показывают мне зеркало. Я выгляжу так же, как и в тот день, когда упал в чан. Мои усы всё так же пахнут уксусом. Мои мозоли на месте. Но когда они выводят меня к окну, я чуть не падаю в обморок!
В небе летают огромные железные птицы. По улицам едут кареты без лошадей, и они сделаны из блестящего металла. Люди идут по тротуарам, уткнувшись в маленькие светящиеся кирпичи, которые они держат в руках.
— Где Сара? — шепчу я. — Где моя жена?
Старик опускает глаза.
— Её нет, Гершель. Но... у нас есть кое-кто другой. Твой прямой потомок. Твой праправнук.
Через час в палату входит молодой человек. На нём надеты штаны, которые ему явно малы — из-под них торчат лодыжки. На лице у него борода, как у нашего раввина, но выглядит он так, будто никогда в жизни не поднимал ничего тяжелее ложки. В руках у него тот самый светящийся кирпич.
— Привет! — говорит он. — Я — Саймон. Твой... э-э... внук в четвертом колене.
Я смотрю на его нежные руки. На его чистую одежду. На его испуганные глаза.
— Саймон, — говорю я. — Ты выглядишь очень хилым. Ты тоже копаешь канавы?
Саймон нервно смеется.
— Нет, дедушка. Я... Я — разработчик веб-сайтов на фрилансе.
Я не знаю, что это такое. Наверное, это какая-то новая секретная технология по добыче угля.
— Ты богат? — спрашиваю я. — У тебя есть своя лошадь?
— У меня есть доступ в УБЕР, — отвечает он. — Это почти то же самое.
— Значит, мы едем в твое поместье? — спрашиваю я, вставая с кровати. Мои ноги еще дрожат от столетнего рассола.
— Вообще-то, это лофт в Бруклине, — говорит Саймон. — И там довольно тесно, потому что я делю его с тремя соседями, которые занимаются «индивидуальным дизайном шрифтов».
Я не понимаю ни слова, но горячо обнимаю этого странного мальчика. Он пахнет не уксусом, а чем-то сладким и бесполезным. Но это моя кровь.

**

Мы едем в «Убере». Саймон говорит, что это не магия, а «алгоритмы», но я на всякий случай перекрестился, когда карета без лошадей сама нашла дорогу к его дому.
Дом Саймона — это старый кирпичный склад. В моё время в таких зданиях держали больных чахоткой или хранили гнилую кожу.
— Это лофт, — с гордостью говорит Саймон. — Раньше здесь была фабрика по производству веревок.
Я в ужасе. Мой бедный потомок так беден, что живет в заброшенном цеху!
— Саймон, — шепчу я, — неужели дела идут так плохо? Где твой настоящий дом? Где твоя крыша? Где твои занавески? Почему стены из голого кирпича? Мы в Шлупске хотя бы белили их известью, чтобы не лезли клопы!
— Это «индустриальный шик», дедушка, — объясняет он, открывая дверь своим светящимся кирпичом. — Люди платят четыре тысячи долларов в месяц, чтобы жить здесь.
Я чуть не упал. Четыре тысячи долларов?! За эти деньги в 1919 году можно было купить всю Польшу вместе с её коровами и правительством! Я смотрю на Саймона. Он явно сумасшедший. Или же деньги в будущем стали просто бумажками для самокруток.
Внутри пахнет странно — не навозом и не углем, а чем-то, что Саймон называет «ароматической свечой с запахом моря».
— Зачем тебе свеча с запахом моря, если ты не моряк? — спрашиваю я. — Зажги свечу с запахом работы! Зажги свечу с запахом пота и честности!
Саймон знакомит меня со своими соседями. Их трое. Один из них — парень по имени Тэд, у которого на руках татуировки, как у матроса, совершившего кругосветку, но Саймон говорит, что Тэд «боится глютена». Я не знаю, что такое глютен, но, должно быть, это очень страшный зверь, раз такой разрисованный детина его опасается.
Вечером Саймон ведет меня в лавку за едой.
— Дедушка, ты, наверное, проголодался, — говорит он. — Тут за углом есть отличный магазин «органических продуктов».
Мы заходим внутрь. Там я вижу то, что заставляет моё сердце биться чаще. Огурцы! В больших стеклянных банках.
— О, — радуюсь я. — Родная еда! Мои братья Каплан были бы горды. Сколько стоит такая банка? Пять центов? Десять?
Саймон смотрит на ценник.
— Двенадцать долларов, — говорит он. — Но это крафтовые огурцы. Их мариновали вручную в долине Гудзона.
Я чуть не упал во второй раз. Двенадцать долларов за банку соленой воды и три огурца?!
— Саймон, — я хватаю его за грудки. — Эти люди — грабители! Они воры! В 1919 году за такие цены их бы вздернули на ближайшем фонаре! Это же просто огурцы! Я сам падал в такой чан! Рассол в моих штанах стоит дороже, чем вся твоя жизнь!
— Дедушка, успокойся, — шепчет он, оглядываясь. — Здесь так принято. Это называется «артизанальный подход».
Я смотрю на него и понимаю правду. Мой праправнук не богат. Он — жертва великого заговора. Его заставили жить на складе, бояться невидимого Глютена и покупать огурцы по цене золотых слитков.
— Ничего, Саймон, — говорю я, похлопывая его по худому плечу. — Теперь я здесь. Я копал канавы в Шлупске. Я бил крыс у Капланов. Я научу тебя, как выживать.
Первым делом я выбросил его свечу с запахом моря. Завтра я найду настоящую работу. И, клянусь бородой раввина, я добуду нам нормальных огурцов, которые не стоят как годовой бюджет целого городка.

**

На следующее утро я проснулся на рассвете. В Шлупске, если ты проснулся и солнце уже взошло, значит, ты либо умер, либо тебя уволили. Я толкнул Саймона, который спал на диване, завернувшись в одеяло из органического хлопка.
— Вставай, ленивая кость! — крикнул я. — Пора копать! Пора бить крыс! Пора солить!
Саймон открыл один глаз и посмотрел на свой светящийся кирпич.
— Дедушка, сейчас шесть утра. Мой коворкинг открывается только в десять.
Я не знаю, что такое «коворкинг», но звучит это как место, где люди сообща воруют коров.
— Мы не будем ничего воровать, Саймон! Мы добудем еду честным потом!
В итоге мы сели за стол. Саймон открыл свой плоский железный ящик, который он называет «Макбук», и уставился в него с очень серьезным лицом. Я сел рядом и стал ждать. Прошел час. Саймон нажимал на кнопки. Прошло два часа. Саймон выпил три чашки коричневой воды, которую он называет «кофе из Эфиопии».
— И где она? — спросил я наконец.
— Кто? — не понял Саймон.
— Канава! Или огурцы! Где результат твоего труда? Ты нажимал на кнопки два часа. Где гора земли? Где куча щебня?
Саймон вздохнул и повернул ко мне экран.
— Смотри, дедушка. Я пишу сценарий. Это история о молодом человеке в Бруклине, который не может найти общий язык со своим отцом, потому что тот слишком много времени уделял своей коллекции виниловых пластинок.
Я долго смотрел на экран.
— И это... всё? Ты описываешь чувства мальчика, которому не хватало внимания из-за каких-то крутящихся пластинок?
Саймон насупился.
— Если хочешь знать, это глубокая психологическая драма.
Я схватился за голову.
— В моем городе, Саймон, психологическая драма — это когда у тебя есть одна корова, и она решила умереть в понедельник. Вот это драма! А твой мальчик может просто пойти и выкопать канаву, тогда у него не будет времени думать о пластинках!
Я понял, что мой потомок пропал. Он не умеет работать. Он умеет только «сидеть на фрилансе» — это, видимо, такое новое выражение для обозначения безделья в красивой обертке.
Я вышел на улицу. Мне нужно было действовать. Нью-Йорк 2019 года был полон мусора, который люди выбрасывали просто так. Я увидел на углу выброшенную деревянную бочку. Она пахла дождем и старым вином. В мусорном баке у магазина «Органик» я нашел целую гору огурцов, которые эти богатые дураки выбросили только потому, что на них были «некрасивые пятнышки».
Я притащил бочку в лофт Саймона.
— Что ты делаешь?! — закричал он, когда я начал мыть огурцы в его шикарной раковине. — Это же антисанитария! Где лицензия? Где разрешение санитарного надзора?
— Замолчи, Саймон! — сказал я, засыпая в бочку соль, которую я нашел в его шкафу (она была розовая и стоила, наверное, как целая коза, но мне было наплевать). — У меня есть разрешение от Господа Бога и от моих мозолей. Через три дня у нас будут настоящие огурцы. Бесплатно!
Саймон хотел что-то сказать, но я посмотрел на него так, как мой дед смотрел на урядника, и он затих. Он снова уткнулся в свой «Макбук», описывать страдания мальчика с пластинками.
Я же сел на пол рядом с бочкой. Я закрыл глаза и почувствовал, как рассол начинает работать. Это был запах 1919 года. Запах честности. Запах, который не купишь за двенадцать долларов в долине Гудзона.
Я решил: если этот мир жаждет «артизанального», я дам ему такую артизанальность, что у них бороды поотваливаются!

**

Спустя три дня наш лофт стал пахнуть так, как будто в нём скончался целый полк кавалеристов, а потом их всех замариновали. Саймон ходил с прищепкой на носу.
— Дедушка, это невыносимо! Соседи уже пишут в чат дома, что у нас прорвало канализацию или кто-то варит метамфетамин!
— Успокойся, Саймон, — сказал я, открывая бочку. — Это запах жизни. Это запах успеха. Попробуй!
Я выловил один огурец — пупырчатый, крепкий, зеленый, как надежда. Саймон осторожно откусил кусочек. Его глаза расширились.
— Это... это невероятно. Это лучший огурец, который я ел в жизни.
— Конечно, — хмыкнул я. — Потому что его солил человек, который знает цену соли. А теперь помоги мне вытащить эту дуру на улицу.
Мы дотащили бочку до угла Бедфорд-авеню. Я встал рядом, надев свою старую кепку и жилетку, пропитанную столетним рассолом. Саймон стоял в десяти метрах, делая вид, что он просто проходит мимо и не имеет никакого отношения к этому безумному старику с грязной бочкой.
Я набрал в легкие побольше воздуха и закричал так, как кричали на ярмарках в Шлупске:
— ОГУРЦЫ! НАСТОЯЩИЕ ОГУРЦЫ! ПРЯМО ИЗ МУСОРНОЙ КУЧИ! ОДИН ДОЛЛАР! ЕШТЕ, ПОКА ЖИВЫ!
Саймон закрыл лицо руками. Он ждал, что нас закидают камнями. Но произошло нечто странное.
К бочке подошла молодая женщина. На ней были очки в два чайных блюдца и шапка, которую, судя по виду, долго жевала моль.
— О боже, — прошептала она, глядя на меня. — Какая потрясающая аутентичность. Какая невероятная репрезентация рабочего класса начала прошлого века. Вы — акционист? Это перформанс против джентрификации?
Я моргнул.
— Нет, милочка. Это огурцы. Один доллар. Хочешь или нет?
Она достала свой светящийся кирпич и начала фотографировать меня, а затем мои огурцы.
— Посмотрите на этот налет! На этот естественный уксусный распад! Это так... честно. Так по-настоящему круто!
Она купила огурец, откусила его прямо перед камерой кирпича и закатила глаза.
— Ребята! — крикнула она в пустоту. — Здесь на углу какой-то безумный старик продает огурцы прямо из винтажной бочки! Это самый крутой «поп-ап»-проект сезона!
Через пять минут у моей бочки стояла очередь из тридцати человек. Они не просто покупали огурцы — они восхищались моими грязными ногтями.
— Посмотрите на его мозоли! — шептал один парень другому. — Это же настоящий крафт! Никакой имитации!
Я продавал огурцы по доллару, и деньги текли рекой. Но тут произошло то, чего так боялся Саймон. К нам подошел человек в синей форме с дубинкой. Полицейский.
— Так, — сказал он, глядя на бочку. — У вас есть разрешение на уличную торговлю? Сертификат здоровья? Лицензия на использование общественных пространств?
Я посмотрел на него. В Шлупске, когда к тебе подходил человек с дубинкой, нужно было либо бежать, либо давать взятку.
— Господин офицер, — сказал я, протягивая ему огурец. — Попробуйте. Это сделано по рецепту моего деда, который лично знал людей, не видевших мяса годами.
Толпа вокруг замерла. Все достали свои кирпичи.
— Оставьте его! — закричала та девушка в очках. — Это искусство! Это голос улиц! Вы не можете арестовать историю!
Полицейский взял огурец, откусил... и замолчал. Он жевал долго и вдумчиво. Потом он достал доллар, положил его на край бочки и сказал:
— Сержант О’Мэлли одобряет. Но чтобы завтра здесь была лицензия, папаша. Иначе придется конфисковать твою «историю».

Вечером мы сидели в лофте. На столе лежала гора помятых бумажек — почти триста долларов.
— Саймон, — сказал я, — теперь ты видишь? Твой мир — это кучка дураков, которые мечтают о деньгах, но боятся запачкать руки. Мы заработали на все твои счета за один день.
Саймон смотрел на деньги, потом на меня, а потом в свой «Макбук».
— Дедушка, — сказал он, — ты не понимаешь. Ты только что стал виральным в интернете. В Твиттере хэштег #PickleMan уже в трендах. Тебя ищут редакторы кулинарных журналов.
Я вздохнул.
— Пускай ищут. Главное, что теперь у нас есть деньги на нормальную еду. Пойдем завтра купим нормальную жирную свинью?
— Дедушка, мы в Бруклине, — грустно улыбнулся Саймон. — Здесь свиней покупают только для того, чтобы завести им Инстаграм.

**

На следующее утро я понял: одна бочка — это для нищих. Нам нужна империя. Я посмотрел на Саймона, который всё еще вяло тыкал в свой «Макбук».
— Саймон! — гаркнул я. — Хватит писать про мальчика с пластинками. У нас заказ на пятьсот огурцов от ресторана под названием «Сырой Корешок». Они хотят, чтобы огурцы были «максимально депрессивными». Я не знаю, как сделать овощ депрессивным, но я знаю, что нам нужны рабочие руки!
— Дедушка, ты не можешь просто нанять людей, — простонал Саймон. — Нужно платить минималку, оформлять страховку, проверять документы...
— В Шлупске, — перебил я его, — страховка — это когда ты молишься перед сменой, а документы — это когда у тебя есть обе руки. Иди и найди мне крепких ребят, которым нечего терять!
Саймон ушел и вернулся через час с тремя существами, которых он назвал «стажерами из университета искусств». Это были юноши с тонкими шеями и глазами, полными экзистенциального ужаса. Саймон шепнул мне, что они готовы работать бесплатно «ради опыта и строчки в резюме».
Я осмотрел их.
— Вы умеете чистить овощи? — спросил я.
Один из них, с кольцом в носу, ответил:
— Я изучаю деконструкцию визуальных образов.
— Отлично, — сказал я. — Деконструируй грязь с этих огурцов. Вот нож. Если отрежешь палец — не пачкай рассол, он нынче дорог.

Я превратил лофт Саймона в настоящий завод. Мы наполнили ванну рассолом. Я заставил «стажеров» таскать мешки с солью по лестнице, потому что лифт, по моему мнению, развращает человеческий дух. К обеду они плакали, но я не обращал внимания. В 1919 году, если рабочий не плакал, значит, он недостаточно старался.
— Дедушка, это похоже на потогонную мануфактуру! — ужасался Саймон, глядя, как парни в его дизайнерской гостиной по колено в грязной воде пакуют банки.
— Нет, Саймон, — гордо ответил я. — Это называется «вертикальная интеграция».
К вечеру у нас было готово сто банок. Каждую я подписал лично: «Огурцы Гершеля. Сделано с ненавистью к лени».
Тут в дверь постучали. Это была та самая девушка в огромных очках, «лидер мнений». С ней был мужчина в кожаном пиджаке, который выглядел так, будто он не спал с момента изобретения интернета.
— Это Бруно, — представила она его. — Он главный байер сети «Глобальный Урожай». Он слышал о вашем... э-э... радикальном методе производства.
Бруно прошел в квартиру, перешагнул через рыдающего стажера и заглянул в ванну с огурцами. Он глубоко вдохнул запах уксуса и немытых тел.
— Невероятно, — прошептал он. — Этот запах... он такой первобытный. Никаких фильтров. Никакой стерильности. Это же чистый панк-рок от мира гастрономии!
Он повернулся ко мне.
— Мы хотим контракт. Эксклюзив. Десять тысяч банок в месяц. Мы назовем бренд «Гершель: Вкус ГУЛАГа». Люди будут стоять в очередях часами!
Я не знал, что такое ГУЛАГ, но число «десять тысяч» мне понравилось.
— Договорились, — сказал я, протягивая ему руку. — Но мне нужно больше ванн. И больше стажеров.

Когда они ушли, Саймон схватился за голову.
— Дедушка, ты понимаешь, что ты делаешь? Ты продаешь им нищету нашего народа как деликатес! Это... это аморально!
Я пересчитал аванс в пять тысяч долларов, который Бруно оставил на столе.
— Саймон, — сказал я серьезно. — Аморально — это когда твоя жена ест крысу. А когда богатые идиоты платят за то, чтобы почувствовать себя бедными — это Божественная Справедливость.
Я купил себе новый жилет (черный, как у гробовщика) и заказал Саймону самую большую порцию еды из ресторана, где не было слова «глютен». Я чувствовал, что Америка наконец-то стала такой, какой обещала Сара: страной, где даже твоё проклятие можно продать с наценкой в триста процентов.

**

Бизнес процветал. Мы перешли с ванны на промышленные контейнеры, которые я расставил прямо посреди гостиной Саймона. «Стажеры» теперь работали в две смены. Я платил им тем, что разрешал забирать домой огуречные хвостики и иногда не кричал на них целых десять минут.
Но однажды утром Саймон вбежал в кухню, бледный как полотно. Его светящийся кирпич дрожал в руках.
— Дедушка! Всё кончено! Нас «отменили»!
Я спокойно допил свой чай (я заваривал его прямо из веника, потому что магазинный чай казался мне водой для мытья полов).
— Кто нас отменил, Саймон? Царь? Полиция? Бог?
— Хуже! — Саймон повернул ко мне экран. — Один из стажеров, тот, что с татуировкой кактуса на шее, выложил видео в «ТикТок». Он заснял, как ты заставляешь их мыть огурцы в холодной воде и называешь их «бесполезные мешки с костями», когда они просят перерыв на латте.
Я пожал плечами.
— Но они и есть мешки с костями. В их возрасте мой отец уже похоронил двух лошадей и построил мост.
— Ты не понимаешь! — Саймон лихорадочно листал сообщения. — Весь интернет в ярости. Хэштег #PickleSweatshop в топе. Люди пишут, что твои огурцы — это «продукт угнетения» и «токсичной маскулинности». Ресторан «Сырой Корешок» только что разорвал с нами контракт. Они говорят, что не могут подавать еду, приготовленную с нарушением прав человека.

Я встал и подошел к окну. Внизу, на улице, уже собиралась толпа. Те самые люди в нелепых очках и шапках, которые вчера признавались мне в любви, теперь держали плакаты: «НЕТ ЭКСПЛУАТАЦИИ В БРУКЛИНЕ!» и «ГЕРШЕЛЬ — ТИРАН!».
— Смотри, Саймон, — сказал я, указывая на толпу. — Им не нужны огурцы. Им нужно чувствовать себя хорошими людьми. В 1919 году, если ты хотел быть хорошим человеком, ты давал бедняку хлеб. В 2019-м тебе достаточно написать гадость про старика из бочки с рассолом.
В дверь начали барабанить.
— Открывай, старый садист! — кричали снаружи. — Мы знаем, что ты не платишь пенсионные взносы!
Саймон забился под стол вместе со своим «Макбуком».
— Мы пропали! Нас засудят! Меня исключат из коворкинга!
Я посмотрел на свою бочку. Рассол в ней был идеальным. Он пережил сто лет, он переживет и этих бездельников в узких штанах.
— Вылезай, Саймон, — сказал я, доставая из-за пояса свою верную палку для битья крыс. — В Шлупске, когда толпа приходит к твоему дому с криками, есть только два варианта: либо ты становишься святым, либо ты берешь палку. Поскольку святым я быть не умею, мы переходим к плану «Б».
— Ты собираешься их бить?! — закричал Саймон.
— Нет, — я хитро прищурился. — Я собираюсь сделать то, что всегда делали «Братья Каплан», когда их ловили на продаже тухлятины. Мы объявим, что это не «эксплуатация», а «иммерсивный исторический опыт выживания в условиях восточноевропейского гетто». И мы поднимем цену до пятидесяти долларов за банку.
Саймон замер. Его глаза, привыкшие к инструкциям и социальным нормативам, начали быстро вращаться.
— Ты хочешь сказать... продать им их же собственное возмущение как часть бренда?
— Именно, мой мальчик. Если они хотят страдать вместе с нами — пусть платят за вход.

**

Саймон стоял у двери, вцепившись в ручку, как будто снаружи были не хипстеры с плакатами, а орда гуннов.
— Дедушка, они нас растерзают! В Твиттере уже призывают сжечь наш «огуречный застенок»!
— Открывай, Саймон, — спокойно сказал я, поправляя свою кепку. — В 1919 году, когда толпа хотела что-то сжечь, они приносили факелы. У этих в руках только телефоны. Они не хотят жечь — они хотят смотреть.
Я сам распахнул дверь. Перед нами стояло человек пятьдесят. Лидер протеста — парень с бородой, в которой можно было спрятать небольшое семейство ежей, — поднес к губам мегафон:
— Гершель! Мы требуем прозрачности! Мы требуем этичного отношения к...
Я перебил его голосом, который тренировал в цехах у Капланов:
— СЛУШАЙТЕ МЕНЯ, БЕЗДЕЛЬНИКИ!
Толпа притихла. Пятьдесят светящихся кирпичей одновременно поднялись вверх, чтобы запечатлеть мою токсичность.
— Вы говорите — угнетение? — закричал я. — Вы говорите — пот и слезы? Да! Это и есть рецепт! Вы покупали мои огурцы и думали, что это просто овощи? Нет! Это крик души моей бабки Сары! Это мозоли моего отца! Это сто лет в рассоле! Вы хотели аутентичности? Так вот она — настоящая, грязная и вонючая!
Бородач с мегафоном замешкался.
— Но... права работников...
— Мои работники — художники! — соврал я, не моргнув глазом. — Мы здесь не огурцы солим, мы воссоздаем Трагедию Бытия. Это — живой музей. И если вы такие сознательные, то почему вы стоите там, а не здесь? Почему вы не хотите познать вкус настоящего труда, от которого лопается кожа на ладонях?
Я обернулся к Саймону и прошептал:
— Живо, пиши на бумажке: «Семинар по возвращению к корням: Почувствуй себя холопом. Вход — 100 долларов».
Саймон дрожащими руками нацарапал объявление и приклеил его к двери.
Толпа замолчала. Они переглядывались. Я видел, как в их головах происходит короткое замыкание. С одной стороны, я был «злодеем-эксплуататором». С другой — я предлагал им самый эксклюзивный, самый всамделишный опыт в истории Бруклина.
Первой вперед вышла та самая девушка в огромных очках.
— Сто долларов, чтобы... мыть огурцы в холодной воде? — спросила она.
— И я буду кричать на тебя, — добавил я сурово. — И называть тебя «ленивой овцой». Без этого рассол не возьмется.
Она достала кредитную карту.
— О боже... Это так... трансгрессивно. Это разрушает границы между потреблением и производством. Я в деле!
За ней выстроилась очередь. Люди платили по сто долларов за право войти в вонючий, сырой лофт, встать на колени и тереть пол щетками с жесткой щетиной под мои крики.
Саймон стоял у входа и едва успевал проводить карты через свой маленький терминал.
— Дедушка, — шептал он, — это безумие. Они платят нам за то, чтобы мы их угнетали. Мы заработали десять тысяч за час!
— Учись, внучек, — ответил я, замахиваясь палкой на парня, который недостаточно быстро таскал мешки с солью. — Эти люди так зажрались, что единственное, чего им не хватает для полного счастья — это чтобы кто-то наконец объяснил им, что они ничтожества.

Вечером Бруклин гудел. В соцсетях появились тысячи фотографий красных рук и усталых лиц с подписями: «Мой лучший опыт самопознания», «Гершель вернул мне связь с реальностью», «Тяжелый труд — это новый детокс».
Мы с Саймоном сидели на куче пустых мешков.
— Теперь мы богаты? — спросил я.
— Дедушка, мы не просто богаты, — Саймон посмотрел на меня с благоговением. — Мы — культурный феномен. О тебе только что написал The New Yorker. Они называют тебя «Последним пророком индустриальной эры».
Я вздохнул и вытащил из бороды застрявший кусок укропа.
— Значит, завтра поднимаем цену до двухсот. И скажи им, чтобы не приносили свои перчатки. В моем гетто перчаток не было!

**

Жизнь стала походить на сплошные вспышки магния. Саймон купил мне новый светящийся кирпич, но я отказался его трогать. В 1919 году, если у тебя в кармане что-то светилось, это означало, что ты либо святой, либо у тебя загорелись спички.
— Дедушка, — сказал Саймон, дрожа от возбуждения, — с тобой хочет встретиться главный редактор журнала L’Officiel. Они делают номер, посвященный «наследию и корням». Ты должен стать их лицом.
— Моё лицо пахнет рассолом и неблагодарностью, — ответил я, обгладывая кость, которую нашел в холодильнике. (Саймон сказал, что это «стейк сухого созревания за сто долларов», но по вкусу — обычная старая корова, которую забыли похоронить).
— В этом-то и фишка! — закричал Саймон. — Они пришлют стилиста.
Стилист приехал через час. Это был мужчина, который весил меньше, чем моя левая нога, и на нем было надето столько цепей, что в Шлупске его бы приняли за сбежавшего каторжника. Он долго смотрел на мой жилет, на мои мозоли и на пятно от горчицы, которое я поставил еще в прошлый четверг.
— Потрясающе... — прошептал он. — Эта текстура... Этот естественный износ. Мы не можем это имитировать. Это... грязь высшей пробы.
Он попытался причесать мою бороду, но расческа сломалась о застрявшую в ней щепку от бочки.
— Оставьте так! — воскликнул стилист. — Это символ нерушимости традиций!
Нас повезли в студию. Там было очень светло и очень пусто. Красивая женщина с кожей цвета дорогого седла подошла ко мне и спросила:
— Гершель, расскажите, что вы чувствуете, когда осознаете, что ваш бренд стал символом сопротивления быстрой моде и массовому потреблению?
Я посмотрел на неё. Она была очень красивая, почти как моя Сара, но в её глазах не было того понимания, как правильно забить кабана.
— Милочка, — сказал я, — я чувствую, что у меня болит спина. И я чувствую, что вы все — идиоты. Вы платите тысячи за то, чтобы выглядеть как я, но если бы я пришел к вам в 1919 году, вы бы вызвали жандармов, чтобы они прогнали меня от ваших дверей.
Она застрочила в своем блокноте: «Гершель подчеркивает лицемерие буржуазного общества и призывает к радикальной честности...»
— Скажите, — продолжала она, — какова ваша философия успеха?
— Моя философия проста: если ты не работаешь — ты сдохнешь. Если ты работаешь плохо — ты сдохнешь в мучениях. А если тебе повезло и ты нашел чан с огурцами — не надейся, что тебя оттуда вытащат. Рассчитывай только на соль.
Она прижала руку к груди.
— «Рассчитывай только на соль»... Это гениально. Это будет заголовок нашей статьи. Мы назовем это «Манифест Соли».

Когда мы вернулись домой, Саймон был на седьмом небе.
— Дедушка, нам предложили линию одежды! Грязные жилеты с твоим именем будут продаваться по восемьсот долларов в бутиках Токио и Парижа! Мы будем миллионерами!
Я сел на свою бочку. Деньги Саймона лежали в банке (он говорил, что это такое место в облаке, но я уверен, что их просто украл какой-то хитрый еврей в очках).
— Саймон, — сказал я тихо. — У нас есть деньги. У нас есть слава. У нас есть рабы-стажеры. Но скажи мне... почему я всё еще чувствую себя так, будто я на дне того самого чана?
— Это называется «экзистенциальный кризис», дедушка. У всех богатых людей он есть.
— Нет, — я покачал головой. — Это называется «тоска по Саре». В этом мире много еды, много света и много слов. Но здесь нет никого, кто мог бы поднять мешок картошки и искренне улыбнуться мне своими оставшимися зубами.
Я встал и подошел к окну. Бруклин сиял огнями.
— Завтра, Саймон, мы сделаем нечто великое. Мы не будем продавать жилеты. Мы не будем делать фото. Мы найдем способ вернуть Сару.
Саймон побледнел.
— Дедушка, медицина продвинулась далеко, но мы не можем воскрешать людей из 1919 года!
— Ты говорил, что в твоем «интернете» можно найти всё, — я схватил его за плечо. — Ищи. Ищи Сару. Ищи её правнучек. Ищи кого-то, кто пахнет не «морской свечой», а домом. Если я смог пережить рассол, значит, и любовь моя где-то законсервирована!

**

Саймон целую ночь не спал. Его лицо светилось серым светом от «Макбука». Он копался в цифровых архивах, которые он называл «Генеалогическим древом». Для меня древо — это то, из чего делают бочки. А то, в чем копался он, больше напоминало яму с призраками.
— Дедушка! — закричал он под утро. — Я нашел её! Точнее, я нашел информацию о том, что случилось после твоего... исчезновения в рассоле.
Я замер. Мое сердце забилось так сильно, что, казалось, оно сейчас выскочит и само пойдет копать канаву.
— Говори, — приказал я. — Она плакала? Она вышла замуж за того мерзавца-мясника с кривым глазом?
— Нет, дедушка. Она приехала в Америку через год после того, как ты пропал. На те деньги, что ты успел отложить. Она думала, ты бросил её или умер, но она не сдалась. Она работала на швейной фабрике. Она вырастила твоего сына... моего прадеда. Она дожила до восьмидесяти лет и умерла в окружении внуков.
Саймон повернул в мою сторону экран. Там была старая, пожелтевшая фотография. На ней была пожилая женщина в платке. У неё были такие же решительные глаза, как у моей Сары, но лицо было изрезано морщинами, как старая пашня.
Я заплакал. Впервые за сто лет. Мои слезы были солеными, как тот рассол, который меня спас.
— Она справилась, — прошептал я. — Без меня. Моя Сара была сильнее, чем десять копателей канав. Где она сейчас?
— Она похоронена на кладбище в Квинсе, — сказал Саймон. — Но есть еще кое-что. У тебя есть другие потомки. Не только я.

Через два часа мы стояли у дверей шикарного офисного здания. Саймон сказал, что здесь работает «Сара номер два» — моя праправнучка по другой линии. Её звали Ребекка.
Мы вошли в кабинет. За огромным столом сидела женщина в строгом костюме. Она разговаривала по трем телефонам одновременно и выглядела так, будто могла взглядом остановить паровоз.
— Ребекка? — спросил Саймон.
— У вас две минуты, — отрезала она, не поднимая глаз. — Если вы по поводу слияния компаний «Огуречный Король» и «Смарт-Фуд», обратитесь к моим юристам.
Я подошел к её столу и хлопнул по нему ладонью.
— Ребекка! — рявкнул я. — Посмотри на меня! Я — твой прапрадед! Я вернулся из бездны укропа!
Она подняла глаза. В них не было ни тени удивления. Только холодный расчет.
— Ах, тот самый «Человек-Огурец» из ТикТока. Саймон, ты неплохо на нем заработал. Слушайте, у меня нет времени на семейные воссоединения. Если хотите обсудить лицензирование бренда «Гершель» для производства безглютеновых чипсов — я готова слушать.
Я посмотрел на неё. В ней была сила моей Сары. Но в ней не было её сердца. Она не хотела мешок картошки. Она хотела владеть всем миром картошки.
— Ребекка, — сказал я тише. — Скажи мне, когда ты в последний раз чувствовала землю под ногтями? Когда ты в последний раз пела песню просто потому, что солнце встало?
— Я пою в караоке по субботам, когда закрываю квартальный отчет, — ответила она и снова уткнулась в бумаги. — Всё, ваше время вышло.
Мы вышли на улицу.
— Видишь, Саймон? — сказал я, глядя на небо. — Ты — слабый, но в тебе есть душа. Она — сильная, но в ней только цифры. Моя кровь в этом будущем разделилась на две части, и ни одна из них не является полной.
— Что теперь, дедушка?
— Теперь мы едем к Саре. К настоящей Саре. На кладбище. Мне нужно рассказать ей, что огурцы теперь стоят двенадцать долларов и что наш внук боится глютена. Она должна это знать, чтобы мы могли потом вместе посмеяться там, где нет ни налогов, ни вай-фая.
Саймон вызвал «Убер». Мы ехали молча. Я смотрел на город и понимал: я не хочу быть брендом. Я не хочу быть «манифестом соли». Я просто хочу быть Гершелем, который выполнил свое обещание и вернулся к жене. Даже если для этого потребовалось сто лет и одна очень удачная партия рассола.

**

Кладбище в Квинсе не было похоже на наше уютное кладбище в Шлупске, где козы щипали траву между покосившимися крестами. Здесь всё было ровным, подстриженным и пугающе тихим.
Мы долго шли между рядами могил, пока Саймон не остановился у скромной плиты из серого гранита.
САРА РИЧ (ГЕРШЕЛЬ). 1898 – 1978.
«Она дождалась своего часа».
Я опустился на колени. Земля была холодной, но для меня она была теплее, чем все лофты Бруклина.
— Привет, Сара, — сказал я по-шлупскски. — Извини, что опоздал на сто лет. На заводе была очень длинная смена.
Саймон отошел в сторону, деликатно уткнувшись в свой кирпич, чтобы дать нам побыть наедине.
— Знаешь, Сара, ты была права. В Америке действительно много еды. Тут даже собаки едят лучше, чем наш бургомистр. И канавы здесь копают машины. Но люди... они здесь очень странные. Они построили мир, в котором не нужно бороться за жизнь, и теперь они не знают, что с этой жизнью делать. Они покупают мои огурцы, чтобы почувствовать себя живыми, но в то же время боятся запачкать свои красивые ботинки.
Я погладил камень.
— Наш внук, Саймон — он хороший мальчик. У него руки как у младенца, и он верит в магические алгоритмы, но в нем есть твоя доброта. А Ребекка... она стала тем самым «Братом Капланом», которого я так боялся. Она победила этот мир, но забыла, как смеяться.
Я замолчал. Ветерок донес запах бензина и цветущей сакуры.
— Я заработал много денег, Сара. Я стал «феноменом». Но я решил всё это оставить. Деньги я отдал Саймону — пусть купит себе дом с настоящими занавесками и, может быть, наконец допишет свою сказку про мальчика и пластинки. А себе я оставлю только свою бочку.
Я встал и вытер глаза рукавом своего винтажного жилета.
— Мы не будем больше делать шоу. Мы будем просто солить. По чуть-чуть. Для тех, кто действительно голоден.
Потом мы вернулись в Бруклин.
 
Итак, Гершель не стал удалять свой «ТикТок», он просто перестал в него смотреть. Он закрыл «мануфактуру» в лофте, разогнал рыдающих стажеров (дав каждому по банке огурцов на дорожку) и снял крошечный подвал в старом еврейском районе.
Теперь, если вы пройдете по одной из неприметных улочек, вы можете увидеть старика в кепке, который сидит на табурете у входа. Он не берет сто долларов за вход. Он не дает интервью. Но если вы выглядите действительно уставшим от этого блестящего цифрового мира, он протянет вам крепкий, соленый огурец.
— Лопай, — скажет он. — И помни: пока у тебя есть зубы, чтобы это разжевать, ты еще не проиграл.
Саймон часто к нему заходит. Он научил Гершеля заказывать пиццу, а Гершель научил Саймона забивать гвоздь с одного удара. Иногда они сидят вместе, и Саймон читает ему свой сценарий. Гершель критикует его за отсутствие «настоящей драмы с коровами», но в глубине души он горд. Ведь в этом странном будущем у его наследника есть время просто писать слова на экране. А значит, он копал свою канаву не зря.

***
_