Иной

Он был голубым цветком в саду, где от века цвели лишь алые и белые бутоны. Сперва его приняли за ошибку, за причудливую игру света. Потом — за дурную шутку садовника. Но когда стало ясно, что он настоящий, что его лепестки от корня до макушки пронзительного, неестественного, небесного оттенка, в саду воцарилось неловкое молчание.

Тишину разорвал шепот. Потом гул. «С ним что-то не так», — бубнили алые. «Он нарушает гармонию», — кивали белые. Их раздражал его запах — чуть горьковатый, непохожий на их сладкое, привычное благоухание. Беспокоил его стебель — слишком гибкий, не желающий гнуться в унисон на общем ветру. Злил самый факт его существования, который ставил под сомнение единственно верный, проверенный порядок вещей: цветы бывают красными или белыми. Точка.

Они не вырвали его с корнем. Они сделали хитрее. Отвернулись. Перестали делиться росой. Заслоняли от солнца своими пышными, правильными соцветиями. Шептались, когда он пытался заговорить. Голубой цветок медленно увядал не от болезней, а от тоски. Его синева стала пепельной, стебель поник. Он стал призраком в этом буйном, жизнерадостном саду — живым укором, которого все старались не замечать.

Лишь однажды, поздно вечером, седая моль, ночная странница, опустившись на его усталый бутон, прошептала: «Как же ты прекрасен. В пустынях и на скалах твои братья целыми полями горят таким же дерзким сапфиром. Ты просто заблудился. Ты не там вырос».

Но голубому цветку было уже все равно. Он понял простую и жестокую истину: миру не нужна его красота. Миру нужно его послушание. А раз он не может стать алым или белым, ему уготована участь быть изгоем — тихим, невидимым, чужим до самого своего конца в этом чужом, прекрасном и безжалостно однообразном саду.