Глава восьмая пляски вокруг убийства ицхака рабина

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ПЛЯСКИ ВОКРУГ УБИЙСТВА ИЦХАКА РАБИНА
И КУЛЬТ, В КОТОРЫЙ НАС ВТЯНУЛИ

В начале девяностых, когда в Израиль хлынула большая алия и каждый день в страну прибывали сотни, если не тысячи репатриантов из разваливающегося Советского Союза, я была среди них — с сумками, дипломом и наивной верой в то, что жизнь можно начать с чистого листа.
Там, в стране исхода, уже вовсю царило время «шаром покати»: пустые прилавки, обесцененные рубли, бесконечные очереди и талоны на всё — от хлеба до надежды. Здесь же — полки, ломящиеся от деликатесов, тетрапакеты, колбасы в десяти видах, иностранные названия. Глаза разбегались. Но начинать всё равно приходилось с нуля: язык, документы, жильё, работа — и главное, попытка понять, где ты оказался.
Клинику я открыла не сразу. Нужно было оформить разрешение на альтернативную медицинскую практику, пройти бесконечные собеседования, собрать бумаги. Но база у меня была. Акупунктуру я изучала ещё в Тбилиси — у нашего соседа Сьен Джо Шана, которого все звали просто дядей Юрой. Он говорил на странной смеси ломаного русского и древнекитайской тишины. Лечил почти молча — иглой, как кистью. От него я научилась слышать тело: по дыханию, по дрожи кожи, по паузам между словами.
Слава Богу, мои знания оказались востребованы и здесь. Клиника заработала. Люди шли с болями, страхами, воспоминаниями. Спина болит у всех — и у профессоров, и у политиков, и у телезвёзд. А где боль — там всегда человек.
Юрий Сенкевич, тот самый, с экрана, был одним из моих первых пациентов. Лечились спортсмены, журналисты из тогдашней единственной русскоязычной газеты «Наша страна». Один из них, вдохновлённый результатами лечения, решил написать обо мне статью. Я ожидала обычный текст — репатриантка, клиника, работа. Когда он принёс материал на согласование, я онемела.
По версии статьи я оказалась «молодой советской женщиной, воспитанной на положительном влиянии социализма». Про лечение — пара абзацев для приличия. Всё остальное — идеологическая каша, не имеющая ко мне никакого отношения. Я отказалась. Сказала прямо: это не я, это не моё мировоззрение. Он кивал, соглашался — и всё равно опубликовал.
После этого меня начали звать на «интеллигентские вечера», чтения, собрания. Я стала узнаваемой — против собственной воли.
Когда страну накрыла истерия после убийства Ицхака Рабина, про меня вспомнили снова. Меня позвали в иерусалимскую библиотеку — выступить с осуждающей речью. Не предполагая, что я была живым свидетелем. Я отказалась.
В те годы я, как и многие олим, голосовала за Рабина и его «Аводу», бывший МАПАЙ.
4 ноября 1995 года мне позвонила знакомая и предложила пойти на митинг: Рабин должен был выступать. Я согласилась. Мы оказались на Площади Царей Израиля, в гуще толпы. Он говорил. Кто-то махал флагом. «Шаломный» хор пел свои бесконечные песни. Рабин держал в руках бумажку с текстом.
И вдруг — выстрелы.
Паника. Крики.
С разных концов площади раздалось:
— Срак! Срак!
За нами стояли несколько машин скорой помощи. Рабин шёл к машине в окружении телохранителей. Их было несколько. Они будто бы прикрывали его — и одновременно подталкивали не к «Скорой», а к премьерскому автомобилю.
Я ничего не поняла.
Дома я спросила у мужа, что значит «срак». Он помолчал и сказал:
— Молчи. И никому не говори.
— Почему?
— Потому что так надо.
— Мы потеряли отца нации… Что теперь будет? — рыдала знакомая.
И тут меня накрыло. Это уже было. Я это видела. Коллективное рыдание. Культ. Всенародный траур. Тогда — по Сталину. Теперь — по Рабину.
Дальше всё пошло по знакомому сценарию. Правых объявили виновными. СМИ рыдали. Телевизор визжал. Все, кто не скорбел, автоматически становились «подстрекателями». Улицы, площади, школы, скверы — всё назвали именем Рабина. Тотем. Символ. И никакого права на вопрос.
А вопросы были.
Почему агент ШАБАКа Авишай Равив, действовавший под псевдонимом «Шампания», сразу после выстрелов позвонил в редакции и сказал: «На этот раз не получилось. В следующий раз получится»? Почему глава ШАБАКа Карми Гилон оказался в Париже именно в день убийства? Почему сначала он отрицал существование такого агента, а затем выяснилось, что именно Равив организовывал «правые» митинги и распространял карикатуры с Рабиным в форме эсэсовца? Почему секретарём комиссии по расследованию стал родной брат Гилона?
Есть ещё одна деталь, о которой предпочитают говорить шёпотом — если вообще говорят.
Видео, ставшее одним из ключевых визуальных «доказательств» по делу, не возникло из воздуха. Его снял Рони Кемплер — человек, который на протяжении примерно двадцати минут до выстрелов неотрывно держал в кадре Игаля Амира. Не толпу. Не сцену. Не премьер-министра. Одного конкретного человека — вплоть до самого момента убийства.
Кемплер находился в так называемой «стерильной зоне» — пространстве, куда невозможно попасть случайно, без проверки и допуска. Тем не менее он сумел пройти туда с видеокамерой и занять позицию, с которой спокойно вёл съёмку. Позже, принеся плёнку в редакцию, он представился «репатриантом из Польши», якобы одолжившим камеру у знакомого и случайно оказавшимся в нужном месте в нужное время.
Только вот эта версия быстро дала трещину. Кемплер оказался вовсе не новым репатриантом, а саброй, служившим в элитном подразделении, человеком с военным прошлым и сотрудником офиса Государственного контролёра Израиля. Трудно представить, чтобы опытного спецназовца можно было принять за случайного новичка — и ещё труднее поверить, что редакция не заметила этой подмены.
Эти факты  разрушают миф о «случайности».
Случайный человек не фиксирует одного персонажа в толпе двадцать минут подряд.
Случайный человек не оказывается в стерильной зоне.
Случайный человек не приносит в редакцию видео, которое идеально вписывается в официальную версию — и при этом сопровождает его легендой, не выдерживающей элементарной проверки.
Не слишком ли много вопросов? И именно такие вопросы система больше всего не любит — потому что на них невозможно ответить лозунгами.
После этого сакрального убийства страна ушла в пляску — под лозунги «шалом», караоке и обвинения. Правый лагерь должен был молчать и каяться. Параллельно происходили события, которые навсегда изменили страну: медийная и судебная расправа над Моше Кацавом, юридический переворот Аарона Барака, политические сделки, в результате которых президентское кресло занял Шимон Перес.
Перес создал Центр мира имени себя. За «мир», которого не было. За шампанское, голливудских гостей, гостиницы, фонды и деньги, текущие рекой. Миллионы из США. Акции палестинской телеком-компании, оформленные на себя. Семейные миллионы, о которых не принято спрашивать.
Но я возвращаюсь к главному.
С самого начала я знала одно: Игаль Амир — не убийца.
Не герой, не мученик и не «одинокий фанатик», как его сразу поспешили объявить. Но и не человек, способный в одиночку совершить то, что произошло на Площади Царей Израиля. Его роль в убийстве оставалась для меня открытым вопросом — и именно этот вопрос не давал покоя.
Я не искала сенсаций. Я искала логику. Факты. Связи.
Я начала с биографии — внимательно, шаг за шагом. И очень быстро наткнулась на странность, о которой в Израиле предпочитали не говорить вообще: Игаля Амира посылали в Ригу — на задание. Не на учёбу, не по частной инициативе и не «случайно». Этот эпизод существовал — но о нём отказывались говорить официально. Документы исчезали. Ответы не давались. Вопросы вызывали раздражение.
Каждый раз, когда я пыталась поднимать эту тему, начиналась знакомая реакция.
Слово «конспирология» звучало как заклинание. Его бросали в лицо, чтобы не отвечать по существу. Чем настойчивее я задавала вопросы, тем громче становились крики. Волна затыкания усиливалась. Левые снова и снова объясняли, что «всё давно ясно», «дело закрыто», «истина установлена».
Но если всё так ясно — почему нельзя говорить о Риге?
Убийство Рабина стало спектаклем. Режиссура была тонкой. Исполнители — подготовленными. Амир не был ни героем, ни одиночкой. Он был частью конструкции. Инструментом.
Однажды муж спросил меня — почти между делом, с той самой усмешкой, за которой обычно прячется уверенность в заранее известном ответе:
— Почему тебя так интересует тема убийства Рабина? Ну скажи, для чего левым вообще понадобилось его убивать?
Я ответила спокойно:
— Если ты действительно хочешь знать — я тебе объясню. Но не эмоциями. Логической цепочкой.
— Давай.
— Начнём с простого. Кто выиграл выборы после убийства Рабина?
Он не ответил.
— Хорошо. Тогда следующий вопрос. Что произошло дальше?
Он снова промолчал.
— Произошёл судебный переворот, — сказала я. — Закрепление власти без выборов. Помнишь эту формулу? Аколь шафит. Всё подсудно. Суд выше политики. Суд выше народа. Это произошло — или нет?
Он едва заметно кивнул.
— Произошло. Тогда ещё один вопрос. Кому это было нужно? Кому выгодно было под шумок всеобщего обвинения национального лагеря, под истерику, траур и крики о «подстрекательстве» и «конспирологии» — затыкать рты, перепрошивать страну и выводить власть из-под контроля избирателя?
Он молчал. Я тоже замолчала.
И в этой паузе ехидная улыбка исчезла. Просто ушла — в никуда.
Он больше ничего не сказал и больше вопросов на эту тему не задавал.
Я не уверена, что он действительно понял. Возможно, понял — но остался при своём.
Иногда логика не побеждает убеждения.
Иногда она лишь ясно показывает, ради чего их готовы игнорировать.
Целью был не Рабин. Целью были правые — чтобы они замолчали, чувствовали вину и перестали задавать вопросы.
Целью было разъевреивание Израиля: не уничтожение, а размывание — превращение еврейского государства в абстрактную «страну для всех», без исторической памяти, без национального ядра и без права на самооборону.
Прошло более тридцати лет. Культ жив. Цель левых не изменилась.
А я — не в хоре. Я не плачу по указке. Не верю на слово. Я давно протрезвела. Я не кровожадна — но и не слепа. Я помню. И говорю.
И в этом спектакле — с культом, юбилеями и священными табу — я участвовать отказываюсь.