Глава девятая портновская мастерская

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ПОРТНОВСКАЯ МАСТЕРСКАЯ

Внутреннее недовольство Ицхаком Рабиным в левом лагере существовало задолго до выстрелов. Его тщательно вылепленный образ «лидера мира» плохо сочетался с реальностью. Рабин был человеком прямым, упрямым и — что особенно раздражало систему — плохо управляемым. Он открыто говорил, что Иерусалим навсегда останется неделимой столицей Израиля. Он позволял себе произносить вслух то, что другие предпочитали обсуждать шёпотом. И он не испытывал ни малейшего пиетета перед Верховным судом.

«БАГАЦ? Шмагац», — бросал он с раздражением.
«Что захочу — то и будет. Они мне не авторитет».

Для системы, которая уже тогда выстраивала параллельную власть, это было опасно. Рабин мешал не как символ — как человек. Он не вписывался в модель управляемого премьер-министра, который послушно согласовывает каждое решение с юридическим этажом. Он был слишком прямолинеен, слишком солдат, слишком государственник.
После его убийства мёртвый образ оказался куда удобнее живого человека. Сакральный лидер превратился в оружие. Под шум общенационального траура, под истерику и навязанную коллективную вину, под молчание национального лагеря, которому буквально заткнули рты, был совершён переворот. Не танками. Не декретами. Тихо. Юридически. Навсегда.
Аарон Барак использовал момент идеально. Пока страна рыдала под пафосное «Shalom, haver» Клинтона и каялась, пока любое инакомыслие объявлялось подстрекательством, была переписана сама архитектура власти. Верховный суд превратился из инстанции контроля в верховного арбитра над всеми ветвями власти. Прокуратура и БАГАЦ получили полномочия, не предусмотренные никакой демократией. Формула «всё подсудно» стала означать: всё — кроме нас.
Так возник левый юридический террор.
Неизбранные судьи получили возможность отменять решения избранных представителей. Армия, разведка, полиция — формально подчинённые правительству — начали ориентироваться на юридический этаж. Решения принимались не в Кнессете и не в правительстве, а в кабинетах, куда избиратель не имел доступа.
Барак называл БАГАЦ «семьёй». Слово было выбрано точно. В семью не берут чужих. В семье всё решается внутри. В семье своих не сдают. Судьи приводили судей. Прокуроры — прокуроров. Непотизм перестал быть отклонением и стал принципом. Возник замкнутый круг неподсудности, в котором одни и те же люди решали, кого расследовать, а кого — нет.
Эта система живёт и здравствует по сей день.
Громкие дела — от финансовых афер до коррупционных скандалов в верхах — не расследуются. Материалы исчезают. Сроки истекают. Назначаются комиссии без последствий. Зато дела против правых множатся с пугающей регулярностью. Они шьются грубо и наспех, как в плохой портновской мастерской, где главное — не качество, а заказ.
Премьер-министр и его окружение годами находятся под следствием, которое не заканчивается именно потому, что его невыгодно заканчивать. Восемь лет тянется судилище, где «факты» рассыпаются, свидетели путаются, обвинения меняются на ходу, — но процесс продолжается. Не ради приговора. Ради самого процесса.
Нетаньягу всегда был неудобен. Не потому, что безупречен, а потому, что не свой. Потому что мешает «делу мира», бизнесу компромиссов и договорённостей за закрытыми дверями. Потому что не входит в семью.
Так была уничтожена демократическая логика государства. Выборы остались — как ритуал. Власть — нет. Она давно находится в руках юристократии.
И всё это стало возможным потому, что однажды убийство было использовано не для поиска истины, а для захвата контроля. Потому что культ заменил расследование. Потому что страх и вина стали инструментами управления.
Эра неподсудности продолжается и сегодня.
Одним из самых наглядных примеров новой реальности стала история компании «Пятое измерение». Не потому, что она была уникальной, а потому, что в ней сошлись все признаки эпохи: высокие связи, государственные деньги и отсутствие последствий.
Проект подавался как технологический прорыв в сфере обороны и безопасности. Громкие презентации, пафосные обещания революции. В руководстве — бывшие генералы, люди с безупречными резюме и доступом к самым высоким кабинетам. Государственные структуры выделяли сотни миллионов. Деньги шли быстро. Контроль — формально.
А потом проект рухнул.
Выяснилось, что за красивыми слайдами нет работающего продукта. Что технологии не готовы. Что государственные средства испарились, не превратившись ни в систему, ни в результат. Возникли вопросы: кто принимал решения, кто утверждал финансирование, кто проверял и кто нёс ответственность.
В другой стране это стало бы началом расследования. Здесь — не стало.
Дело не дошло до полноценного уголовного процесса. Не было громких допросов, обвинительных заключений, открытого суда. Всё растворилось в проверках и отчётах, в формулировках, которые ничего не объясняют и никого не называют. Так работает система неподсудности: когда провал — это «ошибка», миллионы — «неудачное инвестирование», а ответственность — «коллективная».
Бени Ганц, занимавший пост министра юстиции, сам инициировал назначение Амита Айсмана на должность исполняющего обязанности государственного прокурора — в момент, когда вакансия долго оставалась незаполненной. Это было не формальное согласие, а политическое решение, на котором он настаивал.
Проходит время — и именно Айсман закрывает дело «Пятого измерения», объявляя его «не представляющим интереса».
Прекрасно. Компания с оборонными контрактами, государственными деньгами и отчётом госконтролёра — не представляет интереса.
Зато представляет интерес карьерное продвижение.
Это уже не цинизм — это фарс. Комедия, в которой зрителей держат за идиотов, а систему — за непогрешимую.
Если это не конфликт интересов — тогда что? Если это не торговля влиянием — тогда как это называется?
В этой системе взятки не всегда носят в конвертах. Их оформляют приказами о назначениях.
Рядом с этой историей неизбежно всплывает имя Рут Давид — бывшего высокопоставленного прокурора, чья карьера стала символом двойных стандартов. Обвинения, вопросы о деньгах, подарках и связях появлялись в публичном пространстве — и исчезали без последствий. Система снова не смогла судить саму себя.
Контраст с тем, как фабриковались дела против политических оппонентов, был слишком очевиден. Там — стремительность, утечки, давление. Здесь — тишина, осторожность и «отсутствие достаточных оснований».
Это и есть практическая юристократия. Юридический террор не в теории — в действии.
История Шломо Филбера — ещё один наглядный пример «сшитого дела». Давление, месяцы ареста, сломанная жизнь — всё ради нужной версии. По его словам и словам защиты, применялись методы, не имеющие ничего общего с поиском истины: провокации, психологический прессинг, намёки на насилие. Эти утверждения так и не стали предметом отдельного расследования. Система предпочла молчание.
То же молчание звучит и в фильме Шимона Рыклина на Channel 14 — о методах ШАБАКа в отношении правых активистов, в том числе молодёжи «Ноар Гваот». Задержания без обвинений, содержание без адвокатов, превентивные аресты — всё это подаётся как «безопасность». Но выглядит как механизм подавления.
Но от последних преступлений системы Глубинного государства волосы встают дыбом.
Вопиющая безнаказанность — именно так выглядит история с пацарит и так называемой юридической советницей правительства, а по факту — оппозиции.
Казалось бы, произошёл очевидный прокол системы. Редкий случай, когда всё вышло наружу.
Пацарит сама признала, что слила фальшивый фильм о якобы имевшем место насилии со стороны наших резервистов — насилии, которого не существовало. Казалось бы, после такого признания система обязана была отреагировать.
Но именно здесь и началась настоящая проруха.
Параллельно всплывает другой факт: сын юридической советницы украл у американского добровольца дорогой бронежилет и военную амуницию. Казалось бы, военная прокуратура обязана немедленно открыть дело о краже военного имущества. Казалось…
Но этого не происходит. Юридическая советница не открывает дело ни по факту слива фальшивого фильма, ни по факту кражи.
Почему? Потому что система бережёт себя. Зубами.
Мы спрашиваем: чем это отличается от взятки? Ответа нет.
Глубинному государству безразлично, что думает большинство. Оно действует иначе: закрывает сразу два преступления — дерзко, демонстративно и открыто. Без страха. Без стыда. Без попытки сохранить видимость закона.
Это — технология.
Так дела шьются по одному лекалу.
Одни закрываются — «за отсутствием интереса».
Другие запускаются — без суда и следствия — и тянутся годами.
Безнаказанность перестаёт быть исключением. Она становится нормой.