Притча Девушка и Скала

Скала, чья старость читалась в трещинах, видя, что мимо проходит девушка с ножнами на боку, окликнула её.
— Эй, — сказала Скала, и её голос был похож на скрежет валунов. — Слышала, ты ищешь путь к сердцу вещей. Вижу, у тебя есть клинок. Попробуй прорубить ход к моему центру. К моей сердцевине. Посмотрим, хватит ли тебе упорства его достичь.

Девушка остановилась. Меч на её бедре был инструментом, а не украшением. Она слышала о таких вызовах. Но в глазах этой глыбы читался вызов, отточенный веками.
— А что я найду там? — спросила она, положив ладонь на рукоять.
— Узнаешь, только если дойдёшь, — был ответ, и ни звуком больше.

Она вынула меч. Сталь вспыхнула под солнцем. Первый удар был точным и звонким. Искры брызнули на её руки. Она рубила. День. Неделю. Месяц.Год, другой, третий. Рукоять въелась в ладони, клинок тупился о неподатливую породу, но она точила его вновь и вновь. Иногда со свода скатывалась роса, как скупая слеза. Иногда камень, нагревшись за день, отдавал остаточное тепло, которое она принимала за ответ.

Прошли времена года. Она прорубала лабиринт, а Скала молчала, лишь изредка роняя щебень. Девушка рубила уже не для вызова. Она рубила, потому что забыла, как остановиться. Потому что в звоне удара заглушался вопрос: «А что, если за этим — просто ещё более твёрдый камень? Что, если тепло, которое она чувствовала, было всего лишь теплом уходящего дня, а не теплом ответа?»

И вот однажды её клинок, издав последний, жалкий лязг, сломался у самой рукояти. Девушка замерла в полутьме созданного ею тоннеля. Перед ней была всё та же стена. Гладкая, холодная, бесконечно равнодушная.

Тишина обрушилась на неё всей тяжестью. И в этой тишине она наконец услышала. Не голос скалы. А отсутствие голоса. Не тайну. А отсутствие тайны. Всё, что она принимала за знаки, было её собственной жаждой, проецируемой на немую глыбу.

Она медленно обернулась и посмотрела на длинный, извилистый проход, что прорубила за своей спиной. Это был не путь к сердцу Скалы. Это был путь, который она сама создала. След её упорства, её веры в обман. И этот путь вёл не к центру чего-то чужого. Он вёл наружу, к свету, слабой точкой видневшемуся вдалеке.

Скала снаружи казалась прежней. Лишь тёмная щель у её подножия говорила о годах труда. Девушка вышла, ослеплённая солнцем. Она опустилась на землю, выронив сломанную рукоять. Руки её дрожали от непривычной легкости и от ярости, что сводила ей скулы.

Она подняла голову. Скала молчала, как и всегда. Но теперь её молчание было не загадкой. Оно было просто молчанием камня, который никогда и не обещал говорить.

Девушка сидела и смотрела на свои ладони — изрезанные, в кровавых мозолях, сильные, пустые. Искала сердцевину в другом, а нашла длинный, тёмный тоннель собственного упорства, который вывел её не к чужим тайнам, а к краю собственных сил — и к выходу.

Сломанный меч лежал рядом, и на его полированном обломке, как в зеркале, отражалось её лицо. И в нём не было ни гнева на камень, ни стыда за сломанный клинок. Было знание. Простое и тяжёлое.

Так она и узнала мудрость скал: их урок — не в том, что скрыто внутри, а в том, что они возвращают тебе твоё же отражение — измождённое и честное. Осознать своё бессилие перед вещью, которая никогда и не собиралась поддаваться, — и есть первый шаг прочь от иллюзий. Потому что перестать биться о глухую стену — не поражение. Это возвращение себе права идти туда, где земля отвечает на шаг, а не поглощает удар в безмолвной вечности.