Некуда бежать...

Эмиграция началась для Аркадия Прутика с ощущения физической легкости. Казалось, он сбросил не просто груз проблем, а саму земную гравитацию. По утрам над Даугавой висел туман, похожий на недоваренную манную кашу, и в этом тумане Прутик надеялся утопить свое прошлое вместе с долгами и страхом перед новой пятницей — днём, когда объявляли иноагентов.

Его благодетелем стал фонд «Европейский вектор». Возглавлял его Марк Шмуллер — человек такой глубокой демократичности, что при встрече он обнимал даже курьеров.

 Он носил кашемировые свитеры цвета грозового неба и говорил исключительно о ценностях. Офис фонда располагался в тихом центре, на улице Альберта, где с фасадов в стиле ар-нуво на прохожих взирали каменные маски с выражением вечного похмелья.

— Аркаша, — вещал Шмуллер, разливая по бокалам ледяной рислинг, — здесь ты дома. Никаких цензоров. Никаких темников. Пиши, как дышишь. Мы — территория абсолютной правды.
И Прутик задышал. Сначала робко, потом во всю грудь. Он писал о крахе империй и о светлом будущем.

 Гонорары позволяли ему снимать квартиру с высокими потолками на Гертрудес и покупать сыр, который пах чем угодно, только не безнадежностью.
Знание о реальной стоимости вещей пришло к нему случайно. В тот день Прутик задержался в офисе, мучительно подбирая синоним к слову «несогласие». Из бухгалтерии доносился смех. На принтере, общем для всей редакции, сиротливо лежал забытый счет от студии ландшафтного дизайна.

Аркадий машинально взглянул на него. В графе «Интерьерное решение зоны ресепшн» значилось: «Ficus Lyrata Extra — 2 150 евро». Ниже мелким шрифтом шла наценка за «интеллектуальный подбор кашпо».

Прутик замер. В голове защелкал внутренний калькулятор, настроенный на рубли и нищету. Две тысячи евро. Это сотни обедов для релокантов в столовой на Тербатас. Это годовая подписка на газеты для всех латвийских пенсионеров. Это, в конце концов, пять его бывших зарплат в те времена, когда он считал себя успешным питерским журналистом.

Аркадий подошел к фикусу. Тот стоял в холле, раскидистый, лощеный и пугающе зеленый на фоне балтийской серости за окном. Он выглядел как единственный сотрудник фонда, который точно знал, зачем он здесь находится. В отличие от Прутика, фикус не испытывал угрызений совести. Он просто потреблял очищенную воду и занимал отведенное ему пространство.

По старой привычке Прутик написал фельетон. Точный, как выстрел снайпера. Про фикус, про «координатора по гендерному равенству», которая по совместительству была племянницей Марка, и про то, что гранты имеют свойство превращаться в частную бижутерию.

Утром его вызвал Шмуллер. Объятий не было. Рислинга тоже.

— Аркаша, — сказал Марк, и в его голосе Прутик услышал знакомый металл, обернутый в бархат. — Что это за самодеятельность в соцсетях?
— Это правда, Марк. Вы же сами говорили…
— Правда — вещь контекстуальная, — перебил Шмуллер. — Ты понимаешь, что этот текст прочтут доноры в Брюсселе? Из-за твоего фикуса нам урежут бюджет на программу поддержки блогеров. Ты хочешь, чтобы люди остались без помощи?

Шмуллер посмотрел на него с искренним сочувствием. Так смотрят на котика, который только что испортил антикварный ковер.

— Мы создаем инфраструктуру, а ты занимаешься каннибализмом. В такое время — и удар в спину своим? Ты ведь Прутик. Ты должен быть гибким. Сломаешься — и никто не заметит.

Прутик молчал.

— Твой контракт, — продолжал Марк, изучая свои безупречные ногти, — истекает через месяц. Продление зависит от попечительского совета. А совет очень… расстроен. Тебе ведь некуда бежать, Аркаша. В Питере тебя ждет срок, здесь — ВНЖ, привязанный к нашей конторе. Сделай выводы.

Прутик вышел на улицу. Мелкий рижский дождь в унисон с его настроением превращал мостовую в блестящую черную чешую. Он прошел мимо собора Святого Петра, мимо маленьких уютных кафе...

Дома Аркадий открыл ноутбук. Палец завис над клавишей «Delete».  Аркадий вспомнил своего бывшего главреда в России. Тот орал, брызгал слюной и грозил переломать ноги. Сидоренко был понятен, как плохая погода — от которой можно спрятаться под зонтом.
Со Шмуллером всё куда сложнее. Он сам был зонтом. И если он закроется — Прутик промокнет насквозь.

Аркадий нажал кнопку. Текст исчез.
В горле стоял ком — плотный, как листья того самого фикуса. Бежать было действительно некуда. Разве что в «Lido» на Краста, съесть тарелку холодного борща и почувствовать себя абсолютно, окончательно свободным человеком.