Танкист

Зима, на неохватных сибирских просторах, в этом году не задалась. Впрочем, как и в прошлом, и годом ранее, и вообще уже несколько лет кряду. Да и не только зима… Всё сдвинулось. Весна стала напирать на лето, продолжительными заморозками, с холодным дождём и мокрым снегом; лето вклиниваться в осень, с плюсовыми показаниями термометра даже в ноябре; осень…, осень и вообще зиму заменила практически, срослась с ней, превратившись в уныло-бесконечную череду лёгких незначительных морозцев и длительных оттепелей. Ни холодов тебе сибирских, настоящих, от которых трещат деревья и птицы на лету замерзают, ни снега, который раньше верхушками своих сугробов до вторых этажей дотягивался, ни солнца, которое бы путалось своими лучами в вечнозелёных лапах заснеженных елей городских парков. Только ветер, питерская влажность и монотонная однообразность серых дней, которые мало чем отличались от вечерних сумерек.
Вот и в этот день было пасмурно, ветрено и, по местным историческим меркам, тепло.

Актовый зал Дома офицеров, в отличие от улицы в стиле нуар - сверкал, будто рождественская ёлка в канун великого праздника. Огромная, в тысячу свечей, люстра, словно небольшое солнце под высоченным потолком, вобравшее в себя всю сэкономленную за зиму природой энергию, щедро одаривала просторное помещение ярко-жёлтыми охапками света. Нежились под ним длинные ряды ещё пустых кресел, забранных в красный бархат; горели позолотой аксельбанты, на безукоризненно отутюженных кителях офицеров в запасе; крохотными звёздочками отзывались его ласковым лучам, начищенные до идеального блеска пуговицы на парадной форме курсантов местного военного училища. Даже песочного цвета комбинезоны у ребят из движения «Время первых», и те радовали глаз необычным, пустынным очарованием раскалённого, знойного юга. 
На небольшой и невысокой эстраде – кафедра будущих докладчиков, с гербом Российской Федерации на весь фасад. Там же, чуть поодаль, три микрофонные стойки для выступлений артистов, за которыми, в глубине возвышения – ещё пока пустующая подставка для древка с государственным флагом России.
До начала торжественного мероприятия, посвящённого волонтёрской организации «Кто – если не мы», оставались считанные минуты…

По лестнице с алым ковровым покрытием, Егор поднялся на второй этаж. В одной руке, в коробке - «бум-бокс» с микрофоном, в другой гитара, на левом плече компактный, как у велосипедистов, рюкзак. Зимние кроссовки, синие джинсы, лёгкая футболка без рукавов – турист, да и только. Егор окинул взглядом актовый зал, мельком заглянув в открытые настежь двери, и в доли секунды оценил заявленный уровень мероприятия. Ему стало неловко. Кто ж его знал-то? Сказали – гимн спеть и всё. Про праздничный дресс-код и такую красоту – ничего не говорили.
- Коренев? Егор Геннадьевич? – Окликнул его суровый майор из-за двух, сдвинутых бок о бок офисных столов, стоявших в коридоре по правую от Егора руку. Перед майором лежала большая тетрадь в клетку, в которой он отмечал вновь прибывших, кожаный портфель, из которого виднелись какие-то папки с бумагами и мульти форами, чуть левее светился голубым небольшой монитор ноутбука…
Егор даже удивиться не успел, что его определили вот так вот…, на раз, с первого взгляда. Чему удивляться? Это как в том старом анекдоте: «Ничто не выдавало советского разведчика, кроме автомата ППШ на плече и парашюта, который волочился по берлинской брусчатке у него за спиной…». «А у меня гитара вместо автомата, явно, значит, выступать буду…, чего тут непонятного? Вряд ли здесь каждый второй гимны сочиняет…». - Мысленно улыбнулся он.
- Точно так. – В тон майору ответил, подходя к столам, Егор. – Я – это он!
Даже чуть руку к правому виску не вскинул для военного приветствия, но вовремя вспомнил, что, во-первых, к непокрытой голове не прикладывают, а во-вторых - к армии он уже лет тридцать так с гаком никакого отношения не имел.
Майор, у которого от внешнего вида новоявленного «барда» мелькнула по лицу еле заметная тень, ничего, однако, по этому поводу не сказал, а вместо этого потянулся к портфелю:
-  Вот вам значок волонтёра с бейджиком. Вот георгиевская ленточка. И спеть – будто в Кремлёвском дворце выступаете…
- Будет сделано! – Вытянулся Егор во фронт, только что каблуками не щёлкнул. Потом обмяк, словно по команде «вольно» и добавил уже по «гражданке», пряча в уголках глаз весёлых чёртиков, - в том смысле, что постараюсь, конечно…
Резанул его на мгновенье, чего уж греха таить, это приказной майорский тон, забытый уже за десятилетиями гражданской жизни, но он тут же себя одёрнул и пожал плечами: «Армия, она и есть армия. Ты либо приказываешь сам, либо выполняешь приказы вышестоящего начальства. Третьего не дано. А мы, штатские, для них завсегда чином пониже будем…».

- Егор, иди к нам. Мы тут три ряда забронировали для группы. – Махнула ему рукой волонтёрша Люба с тех рядов кресел, что располагались вдоль высоких створчатых окон, забранных тёмно-бежевыми портьерами в пол.
Наконец-то знакомые лица. Егор, входя в зал, сделал приветственную отмашку гитарой:
- Сейчас вот это вот всё пристрою где-нибудь рядом со сценой и к вам… Мне вон то место придержите, с самого края, чтобы выходить потом проще было…
«Так…, кафедра, микрофоны, справа ещё большой экран для видеотрансляций, стол с ноутбуком, микшером, проводами… - Осматривал Егор имевшуюся в его распоряжении дислокацию. – Куда своё-то добро деть, да ещё и так, чтобы никому не мешало? И потом…, микрофонов у них, конечно, хватает, но инструмент лучше к бум-боксу подключить, чтобы уже наверняка, он-то меня точно не подведёт…».
Какой-никакой, а опыт выступлений у Егора уже был, поэтому он заранее, так сказать «ещё на берегу», старался минимизировать все те риски, которые неизбежно возникали во время концерта, как бы хорошо ты к нему не готовился.
«Вообще-то такие вещи репетируются. – Ворчал он себе под нос, пытаясь пристроить гитару то в одно место, то в другое, но, в итоге, везде она оказывалась лишней. – Какой здесь звук? Будут ли фонить колонки от включённого бум-бокса? Куда деть папку со словами? Если на кафедру (а больше и некуда, пюпитра нет), значит микрофоны нужно будет переносить, а входит ли это в планы устроителей мероприятия…?».
И текст гимна, и музыкальное его сопровождение (музыкой это назвать у него язык не поворачивался) Егор написал сам, но никогда он не выучивал того, что сочинял. Записывал в Word-овскую папку на компьютере строчки, приходившие из Высших сфер в ответ на его неуёмное желание запечатлеть очередной какой-нибудь вопиющий жизненный фортель хоть в стихах, хоть в прозе… – и забывал напрочь. Возвращался потом к своим записям, конечно, время от времени и долго сидел над ними в удивлённой задумчивости – неужели это всё я?
Вот и сейчас… Неделю перед выступлением учил свой же текст и с сопровождением под гитару и без…, а уверенности, что, поддавшись волнению, когда предстанет перед зрителями, ничего не забудет и не перепутает – не было. Обязательно слова нужны перед глазами…
Уже и в зале яблоку негде было упасть, и фанфары прогремели, под которые на эстраду курсантами был внесён флаг Российской Федерации - когда Егор плюхнулся, наконец, в своё кресло прямо у прохода. Праздник начался.

Устроители, совет ветеранов Н-ской области - расстарались на славу… Тут тебе и целый адмирал был, непонятно как оказавшийся в далёкой от морей и океанов Сибири, с приветственным словом; и бывший командующий округом, заслуженный генерал-лейтенант сухопутных войск - с проникновенной речью о кольцах истории, в которых неугомонная Европа готовит себе новую могилу; и разнообразные художественные коллективы, с песнями, плясками и чтением стихов… Да не абы как – на хорошем профессиональном уровне. Награды, грамоты, аплодисменты… И даже Егор, у которого руки от волнения тряслись, как у законченного алкаша после запоя – высокую планку торжественного великолепия этого вечера не уронил, споткнувшись только на приветственном слове:
 - Расскажите, пожалуйста, как вам в голову мысль пришла гимн группе написать? – Спросила его соведущая вечера, когда он уже готовился ударить по струнам своей гитары и начать петь.
Это было очень неожиданно. Это был просто удар под дых. Он совершенно не был готов к такому повороту событий. Хотя бы пять минут на подготовку. Хотя бы пять минут…, и он бы нашёл нужные слова. О своём безмерном уважении к тем женщинам, которые как на работу приходят в их подвал каждый день и режут тряпочки для «паучков», шьют, набивают матрацы, плетут сети, собирают посылки, приготавливают быстрорастворимые супы и каши, находят по всему городу необходимые для работы материалы, ищут спонсоров и делают ещё вагон и маленькую тележку незаметных со стороны, но таких жизненно важных для мобилизованных ребят вещей. О том, как много для фронта делает их мужская, хоть и не такая многочисленная, как женская, часть группы: формирование десятков и сотен паллетов из личных посылок, колёс и запчастей к грузовикам и легковушкам, мониторов, принтеров, раций, расходников разных для птичек и их ремонта. Разгрузка и погрузка в фуры леса, металла, отправляемой на фронт автомобильной техники, пожертвованной добрыми людьми и т.д. и т.п.   Если бы он своими глазами не видел итоги этой работы, никогда бы не поверил, что в наше нелёгкое время такое вообще возможно.
Два года всё это накапливалось в творческой его черепушке…, два года, а потом потребовало выхода, словно портал в стихотворные закрома открылся – черпай. Вот тогда-то он и предложил группе, мол, и флаг у нас уже есть, и герб…, гимна только не хватает. Давайте напишу…
Вместо этого Егор, в растерянности, начал мямлить что-то о неожиданном озарении, пришедшем к нему в подвале, который они называли между собой штабом, за чаепитием; что никто не знает, откуда оно вообще берётся, озарение это и совершенно непонятно, иногда, чего с ним делать, но вот в данный момент повезло и т.д.
- Хорошо, хорошо…, пойте уже. – Донёсся до него шёпот с первого ряда, где сидели офицеры запаса:
…Мы это сделать сможем,
Ради ребят и страны!
Если не мы, то кто же?
Кто – если не мы!
Закончил он громко и чётко, кремлёвский дворец отдыхает, под рукоплескания разгорячённого зала, выдохнул и облегчённо вернулся на непослушных ногах к своему месту, отирая вспотевший лоб.
 
- А теперь… - Выдержал небольшую театральную паузу, вернувшийся к микрофону после Егора ведущий. – Есть у нас для присутствующих небольшой сюрприз… Дело в том, что в данный момент, в этом зале находится заместитель командира танкового батальона по хозяйственной части тридцать шестого мотострелкового полка, который как раз и курирует наша замечательная волонтёрская группа. Давайте попросим его, так сказать - несколько слов для собравшихся здесь в этот знаменательный день…
Ведущий сделал жест, приглашающий танкиста на кафедру и захлопал в ладоши, поднимая руки над головой и приглашая весь зал последовать его примеру.
Люди, хлопая, встали: волонтёры, офицеры запаса, курсанты, ребята из движения «Время первых», просто школьники, которые вяжут сети на переменах в школьных рекреациях, их преподаватели… - оглядываясь, где же этот самый-то представитель полка? А его и действительно сложно было сразу заметить. Невзрачный, невысокий, толстенький, в какой-то кофте не по размеру и широких штанах непонятного фасона. Полное, багровое лицо, с близко посаженными, маленькими глазками, было покрыто какими-то пятнами, левая щека подёргивалась. По проходу, с самых дальних рядов – двигался, почти катился, он к невысокой эстраде бочком, неуверенно и неохотно…
По-разному мобилизованные воевали, знал Егор уже об этом. Кто-то со штурмов не вылезал, а кто-то и на складах интендантских подъедался:
«Этот-то, видимо, из последних будет. Вон ряшку какую наел. – С раздражением глядя на «танкиста» думал Егор. – Да и в отпуск абы кого не отпускают. Попробуй бы оно обычному солдату – зато эти вот, в первых рядах…».
За те немногие мгновения, что думал Егор свою горькую думку, представитель тридцать шестого полка успел дошаркать до трибуны, устаканился там в своём кургузом «великолепии» и начал говорить… Зал дыхание затаил – боевой ведь офицер речь ведёт:
- Ну…, что в-в-вам сказать? – Начал, заикаясь, танкист (он ещё и заикается, подумал Егор). – Нет у нас н-н-ничего!!!
Представитель тридцать шестого полка тяжело вздохнул и развёл руками.
- С-с-совсем! Н-н-ничего! Ни за-запчастей, ни маслов р-разных…, н-ни горючего…
В зале повисла тоскливая тишина. Было слышно, как редкие снежинки бьются о подоконник со стороны улицы.
- Что-то мы, з-з-знаете, у противника отжимаем, в ходе, т-т-так сказать, боестолкновений… Что-то, извините – в-в-воруем!!! А куда деваться? Что-то на свои деньги б-б-берём… Это если кто-то за з-з-заработанные нами миллионы п-п-переживает… - Он поник как-то весь за своей торжественной кафедрой, пригорюнился, но продолжал… - Вот, на данный м-м-момент, три танка у нас в батальоне…, а аккумулятор т-т-танковый – один! Первая машина п-п-пошла, отстрелялась, приехала на п-п-перезарядку, переставляют аккумулятор на второй танк – т-т-тот поехал стрелять…
- Купили аккумуляторы. – Раздалось из зала от волонтёров. – Уже в пути... Неделя, максимум - будут.
- В-в-вот… - Встрепенулся «танкист». – Чего же это я? Без вас, р-р-родные наши волонтёры, нам бы и в-в-вовсе не жить. Низкий вам поклон от всего состава полка…
Он вышел из-за кафедры и неуклюже поклонился, чем тут же воспользовался ведущий с погонами полковника, на которого больно было смотреть. Торжественное мероприятие-то, праздничное – чего он несёт? Аккумуляторов нет у него, воруют они… Дети же здесь…!
- Огромное, огромное спасибо представителю полка. – Скороговоркой произнёс он в микрофон, героически стараясь, чтобы не один мускул на лице не дрогнул, поддавшись обуревавшим его эмоциям. – Давайте не будем задерживать заслуженного офицера, тем более, что совсем недавно он был тяжело контужен и не в полной мере отошёл ещё от пережитого…
«- Вот и несёт чего ни попадя. – Мысленно закончил за полковника Егор и его лицо побагровело от стыда. Давненько он не испытывал такого давящего на душу, тяжелого чувства вины за свои скоропалительные выводы о человеке, которого он совершенно не знал. – Эх ты, чурбан стоеросовый. Вот отчего он заикается, вот откуда нездоровая эта полнота и пятна на лице, вот почему он сейчас здесь, а не в своём подразделение на ленточке… А ты – подъедается…».
То, о чём говорил танкист, не было никакой тайной ни для Егора, ни для всех других волонтёров, которые сидели в зале. Какая тайна, если на те же самые аккумуляторы всем миром собирали, понятия не имея изначально, где их можно изыскать и возможно ли это в принципе? Ничего…, нашли, купили. О всех проблемах полка было им известно, на то и волонтёры. Так что представитель полка сущую правду говорил…, а тот факт, что время и место попутал для своих откровений – тоже понять можно: тут тебе, действительно, и контузия тяжёлая, и «культурный» шок от осознания невообразимой разницы между существованием на ленточке, где каждая секунда может стать последней, и жизнью в глубоком тылу, где никакой войной даже близко не пахнет… Как здесь «крыше» не поехать, тем более, когда она и так уже раненая…
Но и у ведущего, который полковник, своя правда была тоже... Не этих слов он ждал от танкиста: «Поздравил бы курирующую свой полк группу, женщин поблагодарил бы, мужчин…, поклон, ладно, передал бы - и достаточно. Праздник ведь, а не разбор полётов. Те, кому надо, и так в курсе всех ваших дел, но в зале не только они сидят. Ребятишкам-то это всё зачем? Рано им ещё в нюансах военных разбираться…». – Так и читалось на его лице, пока он аккуратно теснил танкиста от трибуны, всеми силами стараясь сохранить соответствующее настроение в зале и не уронить при этом честь выступавшего офицера, хоть и совершившего ошибку, но всё-таки боевого и заслуженного…
И ведущему, надо сказать, это удалось. Многие в зале так ничего и не поняли, посчитав откровения танкиста за полноправную составляющую торжественного мероприятия. Этакая толика военных будней в их беззаботной, мирной жизни. Где бы они такое ещё услышали? По ящику такого не говорят, в Интернетах об этом не пишут…
Обратно на своё место, хоть и под аплодисменты, танкист возвращался так же неуверенно, бочком, несколько удивлённый и растерянный, теребя рукав несоразмерной его фигуре кофты – чего он не так сказал? Правда же… О чём ещё было говорить?
Он внезапно вспомнил, как совсем недавно, по осени, везли они на латанном-перелатанном КАМАЗе, где новыми были только полученные недавно от их волонтёрской группы колёса - топливо со снарядами в свою располагу. Километров десять всего оставалось до конечной точки маршрута, когда их накрыл вражеский дрон взорвавшись ещё в воздухе, чтобы своими осколками побольше территорию накрыть. Вспомнил, как мгновенно воспламенилась горючка, как жадные языки пламени тут же хищно потянулись к снарядным ящикам и как вываливались из кабины уцелевшие пацаны, бросаясь в лесополку, в тщетной надежде успеть отбежать подальше…, а сзади шипение. Оглянулись, а пламени-то и нет. Огнетушители от этих же волонтёров, что сейчас в зале сидят, в кузове среди прочего оказались. Их тоже посекло, вот они пенным своим содержимым огонь-то и потушили. Когда поняли бойцы, что поживут ещё на этом свете, ржать начали, как те кони на выпасе в сезон гона… 
- Что, сука фашистская, съела? – Всхлипывая сквозь смех и размазывая по лицу счастливые слёзы, вперемежку с тяжёлым, донбасским чернозёмом. – Хер ты нас возьмёшь…
Нет…, об этом точно не надо. Разные у нас слёзы, и разный смех. Тот, кто под смертью не ходил никогда – не поймёт.

В общей фотографии, когда участники заняли всю широкую лестницу ведущую на второй этаж целиком, танкист не участвовал. Нельзя им лицом своим светить, чревато… Надевал молча в вестибюле возле гардероба такое же непонятное, как и вся остальная его одежда, пальто, с такой же неловкостью и растерянностью, с какой выходил на трибуну, кивая, время от времени, суетящейся вокруг него женщине (жена, наверное, подумал Егор), которая помогала попасть непослушными его руками в рукава и что-то раздражённо выговаривала ему в ухо. Никого вокруг больше не было. Когда они оделись, тут же ушли. Ни с кем не прощаясь и не оглядываясь…

Егор фотографироваться тоже не стал. Оделся, закинул гитару за плечо, подхватил коробку с бум-боксом и вышел на улицу. Посмотрел в затянутое серым небо, вдохнул загазованного городского воздуха… По проспекту привычно сновали машины, совершенно справедливо ничуть не опасаясь несуществующих в этом мире мин; на остановке привычно толпились люди в ожидании троллейбуса, которым и в голову не могло прийти ежесекундно смотреть вверх или напряжённо вслушиваться в пищание РЭБа – не появится ли в небе очередная вражеская «птичка»; на многочисленных рекламных щитах привычно кривлялись нетвойнист Нагиев и Филя нетудверов, всем своим холёным видом выказывая сытость и благополучие...
Всё, как всегда, будто и не было никогда 24 февраля двадцать второго… Будто и не было этих трёх с лишним военных, кровавых, для некоторых, лет…