Мосты

Карен была еще не старой женщиной, и жизнь её сложилась, казалось бы, вполне удачно. С первого взгляда ей можно было дать не больше тридцати семи. Красавицей она не была, но везде притягивала к себе взгляды, и даже некоторые женщины пытались ей подражать в  стиле. Её кожа, привыкшая к загару, даже в зимние холодные дни будто хранила в себе солнце и говорила о Карен больше, чем ей хотелось бы: о том, что Москва — не город, где она родилась, но который она выбрала, чтобы строить жизнь, выйдя замуж за москвича, принца своей мечты, ради которого оставила семью и родину — солнечный Ливан.

Её мать, южанка родом из Армении, с детства ласково называла дочь: «Карик-джан, мой лучик» — ведь имя Карен в переводе означает «яркий лучик солнца». И часто добавляла: «Яркому лучику — яркая жизнь». Солнце отражалось и в цвете её волос — всегда ослепительно-белых, с холодным серебристым отливом, без малейшей примеси желтизны, — так ценимых женщинами, стремящимися к безупречности. А большие яркие карие глаза — ох, уж эти глаза! — хоть и контрастировали с белизной волос, но удивительно гармонично дополняли её вечный тёплый загар.

Карен не боялась контрастов: контрасты в цветах, контрасты в жизни. И переезд из теплого и родного Ливана — даже не в Армению, где жила часть ее семьи со стороны матери, — а в Россию, в Москву, в умеренный климат и холодные зимы, был самым большим  контрастом ее жизни. Это было давно, очень давно.

Сейчас, в шесть часов утра, Карен стояла у холодного стекла, прижавшись к нему горячим лбом. Босая. В домашнем халате, наспех накинутом на ночную рубашку. Словно искала спасения от пожара, сжигавшего её изнутри. Прикованная глазами к посыпанному песком перед домом тротуару, где свет фонаря освещал еще каких нибудь пол часа тому назад, растворяющуюся в предрассветном тумане знакомую до боли фигуру мужа с гладко выбритым затылком. Тот самый, который она так часто гладила с любовью в течении многих лет.

В кармане халата завибрировал телефон. Лера: «Мам, через пять минут буду у тебя. Везу завтрак».

Звонок заставил Карен взять себя в руки и пойти за совком. Осколки кружки «Лучшему папе» сверкали на полу, как обманчивые бриллианты. Наклонившись и стиснув зубы, она начала их сгребать в совок. Награда за двадцать лет верной службы в должности жены. Теперь можно прикрепить к заявлению на развод.

Карен резко дернулась, и острый краешек впился в палец. Острая, чёткая боль пронзила кожу. И это было… облегчением. Наконец-то хоть что-то болело не  где-то там, в душе, а здесь, в этой точке, которую можно зажать, подставить под холодную воду. Она именно так и сделала, подставила палец под ледяную струю, глядя, как вода смывает красную нить. Теперь боль была не только внутри. Она стала осязаемой, а значит — с ней можно было что-то сделать.

Дочь Лера была похожа на Карен как две капли воды, только моложе и претенциознее. Карен часто задавалась вопросом: это желание взять от жизни всё — на роду написано, передалось по наследству? Или её злополучное имя, которым так восхищалась мать, — тот самый «яркий лучик» — не давало покоя и толкало к этой яркости, которая в итоге обожгла?
— Выбрось, пожалуйста, — глухо сказала она, едва открыв дверь, и сунула дочери в руки совок с осколками.

Лера замерла с бумажными стаканчиками в одной руке и пакетом с круассанов наперевес из фирменного магазина напротив. Она взяла совок и помедлила. Ее раскрасневшееся на морозе лицо побелело.
— Подожди, это его кружка? Вы снова ругались? Папа где?
— Ушел. Сказал, что задыхается. Наверное, насовсем. — Она устало махнула рукой куда-то в сторону.
 
Лера отдала кофе матери. Её идеальное лицо, похожее на картинку из инстаграма, помрачнело, а брови сдвинулись, образуя две резкие, негодующие черточки. Она положила совок на пол, скинула осеннее пальто и пушистую отделанную песцом шапку. Ее движения были привычными. В этом доме для нее всегда было готово ее место. Этот дом был ее домом. Они прошли на кухню.

— Как он мог?! — голос Леры взвизгнул. — После всего, что ты для него сделала! Мама, давай я ему позвоню, я всё ему выскажу!

Лера негодовала. Ей было больно — и за мать, и за себя. И она злилась на отца: почему он, как всегда, не уладил ссору? Такие ссоры уже случались, но всегда заканчивались примирением.

— Не надо. — Карен устало опустилась на стул. — Он… прав.
— Что?!
— Он год просил меня съездить в тот отпуск на море. Год, Лер! А я всё откладывала: то работа, то твои дела… Он звал меня в кино, в ресторан, а я утыкалась в телефон. Я думала: он же взрослый, он понимает, как я занята. А он просто… задохнулся в этом вакууме.

Карен молча поставила стаканчики на стол, достала из пакетов круассаны, положила один из них в тарелку и молча пододвинула ее дочери.
— Ну и что? Если он тебя любил, он бы боролся. Как Сашка за меня борется. Тащит на какие-то курсы, в походы лезть хочет. Надоел уже.
— А ты? — Карен пристально посмотрела на дочь. Хоть ей и было тяжело, она переключила внимание на Леру и вымученно спросила: — Ты-то для него что-нибудь делаешь? Не для галочки. А просто так, чтобы он улыбнулся?

— Я с ним! — искренне удивилась Лера. — Я его жена. Каждый день. Разве этого мало?
В голове у Карен щёлкнуло. Она слышала эту фразу. От самой себя. От мужа. Год назад.

В этот момент на экране её телефона, лежавшего на столе, всплыло имя: «Андрей». Сердце защимило. Лера увидела и замерла.
— Берешь? — прошептала она. — Это он.
Карен сделала глубокий вдох и нажала на зеленую кнопку. Включила громкую связь.
— Алло.
— Кара… — в трубке послышался его сломанный, пьяный голос. — Я… я в аэропорту. Билет на Бали купил. На тот самый тур. Один.
Лера схватилась за край стола. Карен закрыла глаза.
— Лети, — тихо сказала она. — Отдохни.
— Ты… ты не хочешь мне сказать, что это глупо? Зачем ехать туда, где мы уже были? в его голосе была надежда. Та самая, которую Карен годами не замечала.
— Нет. Но… — она открыла глаза и увидела бледное лицо дочери. — Но когда вернёшься… Может, сходим в то кино, на которое ты меня звал? Если, конечно, захочешь.
В трубке повисла долгая тишина. Потом шумный выдох.
— Я… позвоню. По прилёту.
Связь прервалась.

В кухне стало тихо. Лера смотрела на мать, как на незнакомку.
— Ты что, совсем с ума сошла? Ты же его спровадила! Теперь он точно не вернётся!
— А должна ли я его ловить? — резко спросила Анна. Она встала и подошла к окну. — Должна ли я, как в плохом сериале, мчаться в аэропорт с криками «Прости!»? Любовь — это не ловушка, Лера. Это мост. И его строят с двух сторон. Я десять лет не подходила к своей стороне. А он устал держать весь пролёт один.
— И что теперь? — в голосе Леры прозвучал детский испуг.
— Теперь… теперь выбросим осколки, — Карен обернулась. В её глазах впервые за долгое время была не боль, а решимость. — А потом… позвони Сашке. Спроси, куда он там хотел в поход. И спроси, нужен ли тебе спальник или он тебе свой одолжит.
— Мам…
— Или не звони, — пожала плечами Карен. — Это твой мост. Ты решай, строить его или ждать, пока он сам с неба упадёт.

Она взяла со стола свой  кофе, сделала глоток. Он был горьким и обжигающе горячим. Как и правда.

Лера рывком вытащила из сумочки сигарету, щёлкнула зажигалкой. Дым, едкий и чужой, немедленно заполнил маленькую кухню, смешиваясь с запахом затишья между шквалами бури.

Карен не ответила. Она смотрела на дочь сквозь сизый туман и видела не взрослую женщину, а ту самую девочку. Ту, ради которой она работала не покладая рук, сначала дома, как домохозяйка, потом начинала с того, что бегала с планшетом на четверть Москвы как торговый представитель, и всего за два года выбилась в менеджеры по ключевым клиентам в крупной фармоцевтической компании. Она сама себе организовывала свой график и распределяла работу так, чтобы большая часть встречь с клиентами, прием заказов, выпадали на то время, когда Лера была в школе. Бессознательно, Карен  кутала дочь в кокон безусловной любви, не требуя ничего взамен, не задумываясь. Никаких «если ты получишь пятерку», никаких «потому что я так сказала». Леру любили просто за то, что она есть. Карен видела в этом свой материнский подвиг.
 
И этот кокон, оказывается, не защитил, а заточил. Выросло прекрасное, уверенное в себе создание, но неспособное понять, что любовь — это не данность, а действие, действие к тому кого любишь.

И самое страшное — Лера была права в одном. У неё, Карен, и правда не было  шумных компаний, ни бурной жизни, но были годы титанического, невидимого труда. И его главный плод — вот он, сидит напротив, курит её сигарету и с презрением говорит о «мостах».

И тогда мысль ударила её с новой, парализующей силой. Она, Карен, заботясь только об одном мосте — том, что вёл от неё к дочери, — накрепко забыла о другом. Об Андрее. Он стоял рядом, протягивая руки с досками и верёвками, предлагая строить вместе, но она была занята. Слишком занята. Она несла на своих плечах один-единственный, самый главный в её жизни мост, и её мир с тех пор поделился лишь на две точки: она и Лера. Для третьего, для него, в этом упрямом, жертвенном маршруте просто не оставалось сил, времени и, что страшнее всего, самой мысли. Он был рядом, но вместе они не были никогда. Она не дала им этого шанса.

Звонок в дверь заставил её вздрогнуть. Звонок был робким, но настойчивым.

— Кто? — сорвавшимся голосом спросила Карен, не открывая.
— Это я, Катя. Открой, Каруня. Лера мне сказала, что что-то случилось. Открой, пожалуйста.

Голос подруги, которая жила этажом ниже, тёплый и живой, прозвучал как спасательный круг, брошенный в холодный океан её одиночества. Карен медленно, будто её суставы заржавели, потянулась к щеколде.

Но в голове, уже не с болью, а с какой-то странной, горькой ясностью, продолжала звучать эта новая правда: она строила мост в никуда. Мост, который ведёт только к одному человеку, — это тупик. Дорога к себе самой.

Карен смахнула слезу и открыла дверь. Катя жила на лестничной площадке пролетом ниже, и они очень часто виделись. Пили кофе, ходили на выставки, делились материнскими заботами. По умолчанию, подруги знали, что могут рассчитывать друг на друга, что бы ни случилось. Между ними не было секретов. Или почти не было.

Катя, переступая порог, тут же заметила её красные глаза. Не задавая лишних вопросов, она просто обняла подругу за плечи и задержалась в теплом объятии. Краем глаза заметила, как Лера молча прошла в гостиную. «Молодец, Лерочка», — подумала Катя. Может, Карен легче будет выговориться без неё.

— Кареночка, привет, дорогая! Что, опять твой банкир сбежать пытался? Да он как кот — выскочит на лестничную клетку, посидит и вернётся к миске. Ты-то как сама? — искренне поинтересовалась подруга.

— Да, всё было хорошо, Катюша. Как всегда — «хорошо». Только вот... не клеится у нас, понимаешь? Он живет своей жизнью, я своей. Вчера он сказал, что устал быть винтиком.

Карен села на стул и обхватила колени руками. Она была настолько поглощена своими мыслями, что даже забыла предложить подруге чай.

— Каким винтиком? — не поняла Катя.
— Ну, если не винтиком, то «функцией», — тихо произнесла Карен.
— Какой такой функцией? — опять не поняла Катя.

— Функцией «добытчика» и «ремонтника». Он говорит, что я его не слушаю, — подавленно призналась Карен. Уголки ее губ опустились. — Что наши разговоры — это только отчёты: что поел, когда придёшь, сколько заработал. А о чём, скажи, я ещё должна с ним говорить? Он работает в банке. Для него вся жизнь — цифры, проценты, корпоротивы. А я? — Карен махнула рукой в сторону. — У меня — клиенты, детские кружки и дни рождения, бесконечные Леркины уроки. Где тут общий язык?

Катерина, не понимающе уставилась на подругу:
— О, милая моя, ты о чем? Ведь двадцать лет вместе прожили, ну попривыкли друг к другу, бывает. Что уж, и вспомнить нет нечего хорошего? А с начала-то как было? Вы же по обоюдному согласию расписались, и в медовый месяц — вон, на Бали ездили, да и потом почти каждый год, куда только не ездили? И душа в душу жили. Говорят же: стерпится — слюбится. Так что же теперь? Не стерпелось? — Катя умолкла, глядя на растерянное лицо подруги. — Вот, ты только вспомни, Кара. Неужели всё так уж плохо?.. Ты посиди, а я чайку тебе приготовлю? Можно? И себе заодно. А то кофе-то твой уже давно остыл.

Не дожидаясь ответа, Катя взяла бумажные стаканчики, вылила остатки кофе в раковину и нажала на кнопку электрического чайника. Карен молчала, но это и было знаком согласия.

Чайник булькнул и щёлкнул. Звук разбил тягучее молчание. Катя насыпала заварку в маленький синий чайник — тот самый, «с жирафиком», который Карен купила на десятилетие их свадьбы.

— Общий язык, — Катя произнесла это словосочетание, как диагноз. — Кара, а вы его искали, этот язык? Может плохо искали? Или думали, раз поженились, он волшебным образом появится? Как в сказке: «жили они долго и счастливо», а дальше — точка.

— Мы разговаривали, — защищаясь, сказала Карен. — Каждый день.

— О чём? О подорожавших помидорах? О том, что Лере новые кроссовки нужны? Это не разговор, детка. Это — координация действий. Как два диспетчера на вокзале. — Катя налила кипяток. Пахнуло мятой и чем-то острым, имбирным. — Андрей-то чем дышал? О чём мечтал, кроме этого Бали? Да и были вы уже в Бали, почему снова Бали?

— Хотел посетить те же места, в которых мы были, когда только поженились. Стертап своего рода. — Тихо добавила Карен. Потом она лихорадочно стала перебирать в памяти последние годы. Клочки фраз. «А вот представь, мы бы взяли и открыли…» — «Дорого, Андрюш, нереально». «Знаешь, я в детстве хотел…» — «Лера, не мешай папе, он усталый».

Она отсекала его порывы, но не из вредности. Она была сама такой уставшей от своей новой роли — «сильной, независимой жены», которая тащит на себе и работу, и дом. Каждая его мечта казалась ей ещё одним грузом, новой авантюрой, которая потребует её сил, её нервов, её того самого «плана», по которому она с таким трудом научилась жить. Она выстроила хрупкую крепость своей значимости, и его порывы были как ветер, гуляющий за стенами, — непредсказуемый и пугающий. Ей нужно было тихое, неизменное затишье, а он предлагал шторм. И Карен, чтобы выжить в своей усталости, глушила этот ветер на корню.

У неё вдруг всплыла в памяти надпись, которую она недавно нашла в семейном альбоме, на полях своей молодой и смеющейся фотографии: «Здесь Карик сказала, что будет нашим капитаном, лучиком. Где же наш капитан?»
«Где же наш капитан?...» — тихо повторила про себя Карен.

— Не знаю, — честно выдохнула она. — Кажется, он перестал мне рассказывать.
— Или ты перестала слушать, — мягко, но неумолимо сказала Катя, ставя перед ней чашку. — Выпей. Горячего. Ты вся в мурашках.

Карен обхватила ладонями фарфор, греясь. Жар проникал в онемевшие пальцы.

Из гостиной донёсся приглушённый, но резкий голос Леры. Она кому-то звонила.
— …да потому что не понимаю! Нет, не кричу! Я просто спрашиваю, что за бред: «испанский для начинающих» в семь вечера? У меня в это время пилатес!.. Что?.. Нет, я не хочу «расставлять приоритеты», я хочу, чтобы всё было как было!..

Карен и Катя переглянулись. В голосе Леры звучала та самая, знакомая до боли, непробиваемая уверенность в своей правоте. Уверенность того, кого любили безусловно и никогда не противоречили.

— Мост, — тихо сказала Карен, глядя в па;р от чая. — Он предлагает ей доску. А она её в костёр. Для тепла. — Карен прижала руки с чашкой чая  к груди, как будто защищаясь от этих слов. Слова ранили. Обе женщины напряглись.

Дверь в гостиную распахнулась. Лера вышла, бледная, с яркими пятнами на скулах. В руке — телефон, будто раскалённый.
— Всё. Кончено.
— Что кончено, дочка? — спросила Карен, и её собственный голос прозвучал устало, но без прежней тревоги.
— Всё! Сашка! Он сказал… — Лера сделала паузу, чтобы эффект был сильнее. — Он сказал, что устал быть «единственным инициатором в их дуэте». Представляешь? Какие слова! Наверное, в интернете вычитал.
— А что ты сказала? — Карен отпила чай. Горьковатый имбирь снова обжёг язык.
— Что он эгоист! Что если он устал, значит, не очень-то и хотел. И знаешь, что он ответил?
Женщины с ожиданием смотрели на неё, и Лера, не дождавшись вопроса, выпалила:
— Он сказал: «Лер, я так сильно хочу, что даже устал пытаться до тебя достучаться. Отдохну. Может, когда-нибудь ты поймешь что важно для нас». И бросил трубку.
В её глазах стояли слёзы — не от боли, а от бешенства. От ущемлённой гордости. Её, такую совершенную, посмели не оценить. Посмели уйти.

Катя вздохнула. Карен же поставила чашку с таким звонким стуком, что Лера вздрогнула.
— Поздравляю, — сказала она, и в её голосе впервые зазвучала не материнская жалость, а что-то жёсткое, почти чужое. — Ты только что в точности повторила мой путь. Только лет на двадцать раньше.
— Что? — Лера смотрела на неё, округлив глаза.
— Ты доказала свою правоту. Отстояла свои границы. Отвоевала право ничего не делать и просто быть любимой. И получила тот же результат, что и я. Только у тебя пока нет десяти лет общего стажа и осколков кружки «Лучшему папе» на полу. Ты обошлась малой кровью.
— Мама, ты меня обвиняешь? Он бросил меня!
— Его довели! — голос Карен сорвался, но она тут же взяла себя в руки. — Его довели до точки, где остаётся только уйти, чтобы сохранить остатки себя. Я — Андрея. Ты — Сашу. Мы с тобой, родная, не жёны. Мы — тюремные надзирательницы в тюрьме под названием «как мы привыкли». И наши узники сбегают.
Лера отшатнулась, словно её ударили пощечиной. Она искала поддержки, а получила — жёсткий, беспощадный анализ. Её идеальный мир трещал по всем швам. Она не могла больше находиться на одном месте. Нужно было что то делать.
— Я… я поеду к нему. Всё объясню, — прошептала она, хватая сумку.
— Не надо, — Карен сказала это так же, как час назад говорила об Андрее. — Пусть отдохнёт. И ты отдохни. А главное — подумай. Подумай, хочешь ли ты быть одна со своей правотой. Или хочешь быть с кем-то — в диалоге, в споре, в неудобном походе. Это и есть тот самый выбор.

Лера, не говоря ни слова, выбежала из кухни. Через секунду хлопнула входная дверь.
Катя, сохранявшая во время этого разговора позу немого наблюдателя, свистнула.
— Жёстко. Но, кажется, впервые по-настоящему.
— Боюсь, что уже поздно, — Карен потёрла виски. — Для неё — может, и нет. Для меня… Он не позвонит, Кать. С Бали. Он выдохнет и поймёт, как ему хорошо без моих душных вечеров.
— А ты? — Катя пристально посмотрела на неё. — Тебе как? Хорошо?

Карен ничего не ответила. Да и о чём тут говорить? Их двадцать лет жизни распадались, уходили в никуда. Но Карен, вышедшая замуж очень рано и посвятившая жизнь семье, чувствовала, что задыхается. «Менеджер по продажам — это не моё. Я живу как в коробочке», — пронеслось у неё в голове. «Яркому лучику — яркая жизнь», — вспомнились ей слова матери. И эта жизнь — яркая жизнь? Вернуться в прошлое и остаться там, да ещё и без Леры? Нет уж, это в другой жизни. Только не с ней.

— Может, пройдемся, а Каренчик? По парку погуляем. В кафе на углу зайдем. Возьмем тайм аут, часа на два, три. — стараясь держаться бодро, спросила Катя. — Ну, давай, дорогая, не раскисай. Ты одевайся, а я через полчаса зайду за тобой. Хорошо?

— Погулять? — Переспросила Карен. — Погуляем, Катя.  Как хорошо что ты у меня есть.

Через полчаса она уже ждала Катю у подъезда, кутаясь в алое осеннее пальто. Его цвет вторил пылающему клёну у дороги, ронявшему листья на почерневшую землю. Воздух был холодным, влажным, пропахшим дымом и прелью — запахом поздней осени и подведённых итогов.

Парк встретил их пустынными аллеями и жёлтым светом фонарей. Они шли молча, и шаги отдавались эхом шуршания листвы в тишине. Карен ловила себя на том, что не думает ни об Андрее, ни о Лере. Она просто шла, чувствуя под ногами мягкий лист в перемешку с шуршащим гравием. Они подошли к металлической скамейке, и Катя  предложила посидеть на ней. Карен не спорила, она просто бездумно делала то, что ей говорили. Слишком много навалилось. В тот момент, она была рада, что кто-то взял на себя заботу о таких несущественных вещах, как с какой стороны обойти лужу или где присесть. Она механически опустилась на скамейку, и холодный металл мгновенно пронзил тонкую ткань пальто, заставив вздрогнуть. Этот холод был таким конкретным, почти грубым напоминанием: мир существует вне её горя. Он твёрдый, он материален, и ему нет дела до разбитых кружек в её кухне.

Она сидела, оцепенев, и чувствовала, как холод поднимается по позвоночнику, замораживая всё внутри. И в этот момент, когда ей казалось, что она сейчас превратится в холодную ледышку, раздался резкий, бодрый окрик:

— Фокс, рядом!

Карен вздрогнула и подняла голову. Из вечернего тумана, прямо на них, двигались трое. Нет, двое и собака… Это была пара, лет на десять старше её. Он — в аккуратной тёплой куртке, она — в стёганом жилете. Между ними на поводке шёл упитанный, важный лабрадор цвета светлого песка. Вся вселенная этой пары вращалась вокруг собаки. И казалось, сам лабрадор, ощущал это притяжение и чувствовал себя больше, чем просто собака. «Фокс, не тяни!», «Фоксик, смотри, птичка!», «Дорогой, а он не замёрз? Может, надеть ему жилет?». Их разговор состоял из имени пса и коротких реплик друг другу. Их лица, в свете фонаря, казались спокойными, умиротворёнными и… усмиренными. Как будто все страсти, все бури и вопросы уже отшумели, оставив после себя лишь этот ритуал — вечерний выгул. Это была картина тихого, предсказуемого заката. Совместного, да. Но заката.

— Милые, — тихо сказала Катя, следуя за взглядом Карен. — У меня муж тоже поговаривает — завести бы собаку. Говорит, после того как наш Максим уехал на Север, в доме пусто. А я думаю — связываться опять? Шерсть, выгулы, привязь… Ты как, Карунчик, собак любишь?

Карен смотрела, как пара медленно растворяется в сумерках, и её сковал ледяной ужас. Нет. Только не это. Не заменить ушедшую семью — пушистым четвероногим. Не наполнить совместное молчание — командой «рядом!». Она провела лучшие годы, будучи «привязанной к дому» — к детской, к кухне, к графику. Чтобы теперь выбрать поводок посвободнее? Чтобы стать этой женщиной в жилете, чьё главное событие дня — три круга по парку?
 
— Знаешь, — задумчиво начала Катя, не дождавшись ответа, и тепло взяла её под локоть. — Может, твой ровный отрезок просто кончился? Бывает: идешь-идешь по равнине, а потом — раз, и дорога уходит в гору. Неудобно, страшно, но... вид сверху открывается другой. Пойдём, замёрзли уже. Отогреемся.

Катя мягко повела её к уютному кафе на углу. Карен молча согласилась. Через пять минут они входили в теплое заведение с простым названием «У Камина».

— Нет, — твёрдо сказала Карен уже за столиком, когда перед ними поставили две чашки с парящим кофе. — Я не хочу собаку. Я хочу… понять, чего хочу я. Сама. Где я, Кать? Я много лет была тенью. Сначала его — яркого, сильного, который знал, чего хочет от жизни. Потом — Леры, её нужды были громче моих. Но потом… потом я попробовала вырасти. Работа, своя зарплата. Я стала не просто женой, а независимой женой. И знаешь, что? Это было страшно. Страшно и для него, и для меня. Мы не знали, как с этим жить. Как быть парой, где двое сильных? Проще было снова надеть фартук. Потому что тень, Кать, ничего не хочет. Поэтому я и не знаю теперь, чего хочу."

Катя внимательно смотрела на неё, а потом неожиданно рассмеялась.
— Знаешь, что? Это самое здоровое, что я от тебя слышала за последние десять лет. Страшно? Ещё бы. Но это твой билет, детка. В один конец. Только решай — куда. И еще, какое бы решение ты не приняла, я — на твоей стороне.
 
Решение пришло само, неделю спустя, в виде официального письма от адвоката. Андрей просил развод. Он не полетел на Бали. Он ушёл к другой. Молодой. Она ждала ребёнка. Всё было чётко, вежливо и бесповоротно.

Карен стояла на той же кухне, читала и ждала боли. Но пришла лишь та же ледяная ясность. Он не просто ушёл. Он нашёл того, кто готов был строить с его стороны. И нашёл новый смысл. Её смысл был здесь. В этой пустоте.

В ту же ночь позвонила Лера. Голос был не истеричным, а усталым и по-новому взрослым.
— Мам, мы с Сашей… я извинилась. Не формально. А за то, что была глухая. Мы купили два спальника. И на испанский записались. В среду, в семь. Мой пилатес… подождёт.
Карен слушала, и по её щеке скатилась слеза. Не от горя. От гордости. Её дочь, её зеркало, училось на её ошибках. Быстро и жестоко. Она строила свой мост. А Карен стояла на берегу своего опустевшего острова.

И тогда она вспомнила про коробку с красками. Ту самую, с дешёвой акварелью «для совместного творчества», которое так и не случилось. Она достала её из дальнего шкафа, стёрла пыль. Купила в ближайшем канцелярском самый простой альбом. И вечером, когда тишина в квартире снова начала давить, она не включила телевизор. Она распоковала коробку, открыла краску «ультрамарин», смочила кисть и поставила на бумаге первый, неловкий, синий мазок. Он был похож на кляксу. На слезу. На начало.

А через неделю, расплачиваясь в художественном магазине за хорошие масляные краски и холст, она взглянула в приложение банка, чтобы проверить баланс. И замерла.
На её счёте, который обычно жил от зарплаты до зарплаты, лежала сумма. Не огромная. Но достаточная. На новые краски. На мастер-класс. И даже на билет. В одну сторону. Перевод был со счёта Андрея. Без комментариев. Прощальный подарок. У нее был выбор, изменить свою жизнь, вернуться на Ближний Восток — Ливан, туда, где ее корни и откуда она приехала больше двадцати лет назад молодой девушкой, и где до сих пор живет часть ее семьи, поехать в Армению, где живет другая часть семьи или продолжать строить жизнь в Москве, где прошла половина ее жизни?

Карен вышла на улицу, сжимая в руке пакет с покупками. Осенний ветер бил в лицо. Она подняла голову. Впервые за долгое время она не знала, что будет завтра. Но она знала кто будет решать. Она сама. Карен. Не мама, не жена. Карен. И этот ветер, резкий и холодный, был ветром свободы. Он пах не прошлым, а будущим. Пусть неизвестным. Но её.