Берилл, глава 30, ч. 1

Предыдущие главы: http://proza.ru/avtor/margott&book=12#12

СУВАЛКСКИЙ ПРОБОЙ
ПРОТОКОЛ «ТИХИЕ ПРИКАЗЫ»

ЗА 96 ЧАСОВ ДО ЧАСА «Ч»
ОДИН ИЗ КАБИНЕТОВ СВА

Время 00:47. У «Судьи» после двадцати часов непрерывной работы болели глаза от мерцания экранов и сводило скулы от кофеина, но сознание оставалось лезвием — холодным и острым. В этом и заключалась работа.

Его терминал получал данные из «Нереиды» — бездонного цифрового моря, куда стекались миллионы ручейков данных: необработанные перехваты спецсвязи, первичные отчеты полевых аудиторов, сырые потоки из банковских мониторинговых систем, метаданные, лог-файлы серверов госорганов.

На центральном мониторе горело одно слово: «МИНЕРВА». Рядом — служебная фотография генерал-полковника Артемия Воронова. Ниже динамически обновлялись три окна сводок от коллектива аналитиков СВА, чьи выводы приходили уже в виде отточенных тезисов, без эмоций, только факты и проценты.

Окно 1. ЛОГИСТИЧЕСКИЕ АНОМАЛИИ

«Субъект Воронов А.С. За указанный период лично инициировал серию кадровых переводов офицеров узкой логистической специализации из центрального аппарата на периферийные узлы у западных границ. Статистическая вероятность случайного формирования столь эффективной группы — менее 0.01%. Гипотеза главного аналитика «Веды»: целенаправленное создание кадрового «золотого фонда» на ключевых направлениях. Цель — неоптимальна с точки зрения общей кадровой политики, но идеальна для обеспечения конкретной, скоротечной операции.»

Окно 2. ФИНАНСОВЫЙ КОНТУР

«Кросс-анализ выявил совпадение по времени: устная директива субъекта об отмене плановой проверки критического объекта логистики и транзакция на крупную сумму в сторону подрядчика, обслуживающего данный объект. Цепочка платежа ведет к структурам, аффилированным с иностранным фондом «Прометей». Вывод «Веды»: субъект не получает деньги. Он создает системные уязвимости, которые могут быть монетизированы противником.»

Окно 3. ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ПРОФИЛЬ (СЕМАНТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ)

«Выявлен устойчивый паттерн мышления «хирурга». Ключевые метафоры в резолюциях субъекта: «превентивная ампутация», «тактическая кровь за стратегическое здоровье», «управляемый откат». Частота употребления резко возросла в предоперационный период. Прогноз «Веды»: субъект считает текущий оперативный план смертельной угрозой для государства. Его цель — не поражение, а «спасение» через гарантированный, ограниченный провал, который дискредитирует саму стратегию. Вероятность действий по саботажу в рамках его полномочий — крайне высока.»

«Судья» молча сверил данные. Картина была ясна и страшна своей кристальной логикой. Это не продажный шпион — это фанатик-реформатор. «Святоша» — самый сложный тип для вычисления и самый опасный по последствиям. Его взгляд скользнул по выводам «Веды» и остановился на операционном потенциале. Логистический контур, созданный субъектом, демонстрировал аномальную эффективность, его непреднамеренные «утечки» через созданные уязвимости формировали у противника идеально точную, но ложную ожидаемую картину.

В тишине кабинета прозвучал его ровный голос, обращенный к системе протоколирования:
— Дело «Минерва». Гипотеза «Веды» подтверждается. Объект — стратегический дезинформант категории «Патриот-саботажник». Мотив — спасение государства через управляемое оперативное поражение.
Он сделал паузу, переходя от диагноза к рецепту.
— Рекомендация: гипотезу не опровергать. Действия не пресекать. Интегрировать и обратить. Активировать протокол «Тихие приказы». Принять созданные им условия как основу. Использовать его «идеальную логистику» и его же «точные прогнозы», утекающие к противнику, как фундамент для нашего контрманевра. Превратить подготовленный им механизм контролируемого провала — в оружие гарантированного успеха.

Он отправил резолюцию через цифровой ключ, который вмиг доставил ее через все уровни секретности прямо туда, где решения уровня «Особой важности» принимались в доли секунды.

Ответ пришел почти мгновенно. Ни текста, ни подписи. Только изменение статуса дела в системе: «Минерва» — «Тишина». Категория: АКТИВ КОНТРОЛИРУЕМОГО ДЕЙСТВИЯ. ПРОТОКОЛ: «ТИХИЕ ПРИКАЗЫ» — АКТИВИРОВАН.

Разрешение получено. Часы начали обратный отсчет, машина СВА пришла в движение, бесшумная и неумолимая. Генерал Воронов, уверенный в своей тайной миссии спасителя Отечества, даже не почувствовал, как его гениальный план провала был аккуратно изъят, пересчитан и превращен в фундамент для того удара, который поставит альянс на колени. Он думал, что саботирует операцию и не подозревал, что своими «тихими приказами» он написал для нее самый блестящий сценарий.

ЛОГИСТИЧЕСКИЙ УЗЕЛ «ЗАПАД-7». ШТАБ ОКРУГА. 03:47.

Тридцать седьмой час без сна оседал на ресницах майора Игоря Стрельцова свинцовой пылью. Он зажмурился, вдавил в переносицу большие и указательные пальцы до появления цветных пятен — старый прием летчика-отца, чтобы прогнать туман. Не помогло — туман был не в голове — он был на экранах.

На трех мониторах пульсировали и переплетались змейки графиков: синие — тонны авиакеросина, текущие по подземным трубопроводам как кровь по артериям; черные, густые — арктический дизель для танков, что уже прогревали моторы в двадцати километрах отсюда; прерывистые зеленые линии — синхронизация паромов через Калининградский залив, где секундная задержка одного влекла за собой каскадный сбой всей переправы; и алые, пульсирующие в такт его собственному сердцу, отметки — «секундные окна» для переброски тяжелых «Искандеров» по ночным шоссе. Каждый «Искандер» имел свой лимит по мостам, графику заправки, коридорам в небе, свободных от гражданских рейсов и спутников-шпионов. Это была симфония, партитура которой менялась каждые десять минут, и он был ее дирижером. Или так ему казалось.

Работа шла с пугающей, нечеловеческой слаженностью. Запросы, на которые в мирное время уходили недели согласований, приходили с грифами «МГНОВЕННО» и резолюциями из инстанций, о существовании которых он лишь смутно догадывался. Коридоры для пролета авиации открывались по первому же запросу, словно система читала его мысли. Даже сводки погоды, которые он получал, были подозрительно идеальны: низкая облачность для маскировки, попутный ветер для экономии топлива, сухие дороги для тяжелых колонн. Казалось, сама природа подчинилась ЕГО плану. Это «ЕГО» он мысленно писал заглавными буквами, с благоговейным ужасом, он знал, что стоит в конце длинной, невидимой цепочки, вершиной которой было некое высшее «ОНО» — безликий, всемогущий алгоритм или разум, отдающий приказы. Его гордость специалиста боролась с глухим, животным страхом перед этой машиной, работавшей слишком безупречно.

Щелчок замка и дверь, которую он наглухо закрыл еще вчера вечером, бесшумно отворилась. Вошел невысокий офицер в форме цвета хаки, костюм сидел на нем с портновской точностью, каждый шов был безупречен, в руках — планшет в матово-черном противоударном корпусе. На петлицах — узнаваемая эмблема службы горючего: капля и факел. Но что-то, все-таки, было не так... Не было привычного портфеля инспектора, пахнущего типографской краской и усталостью, не было усталого взгляда человека, которого подняли среди ночи. Этот офицер пах… ничем. Воздухом из фильтрационной системы, от него исходила абсолютная, стерильная нейтральность.

Майор Стрельцов вздрогнул, оторвавшись от экрана, и машинально потянулся к кобуре с табельным «Макаровым» на поясе, но остановил себя. Форма, знаки различия… все в порядке, кроме этого странного ощущения.

— Товарищ майор Стрельцов? Капитан Семенов. Извините за внеурочный визит. Разрешите?

Голос был таким же, как и внешность: сухой, профессиональный, выверенный, в нем не было ни дружелюбия сослуживца, ни угрозы проверяющего. Стоило ему заговорить, как звуки из коридора — отдаленные шаги, скрип дверей — словно приглушились.

— Да… да, конечно, — Игорь, все еще не оправившись, сгреб в охапку папки с секретными схемами маршрутов, валявшиеся на стуле для посетителей. — Садитесь. Инспекция? Но я не получал уведомления…

Капитан Семенов (в картотеке СВА значившийся как оперативник с позывным «Скрипка») сел, поставив планшет на колени экраном вниз, он не торопился его включать. Его глаза, цвета свинцовой дроби и столь же тяжелые, медленно, с почти тактильной ощутимостью, осмотрели кабинет. Они скользнули по сейфу, задержались на фотографии жены и дочки на столе, пробежались по книжной полке с уставами и методичками, но главное — они надолго прилипли к трем мониторам. Он смотрел не на цифры, а на сам узор движения, как искусствовед разглядывает знакомый, но внезапно заигравший новыми смыслами холст.

— Директива штаба, — отчеканил он наконец, вернув взгляд к Стрельцову. Голос был ровным, лишенным эмоций. — Обобщение лучших практик логистического обеспечения перед учениями стратегического масштаба. Ваш сегмент, товарищ майор, демонстрирует аномально высокий коэффициент полезного действия. По нашим данным, КПД составляет 98,7% при средней норме для подобных узлов в 74% и максимально достижимой в условиях мирного времени — 81%. Объясните, пожалуйста.

Игорь почувствовал, как в висках застучало. Не от страха, а от абсурда.

— Объяснить? — он мотнул головой, сбрасывая остатки сна. — Я работаю. Вот. Система работает. Все исполнители на своих местах, связь устойчивая, план-график выполняется. Собственно, наверное, и все.

— Система, — повторил Семенов, произнеся слово с легким придыханием, словно пробуя на вкус незнакомый фрукт. — Интересно. А кто же, товарищ майор, расставил эти самые «места»? В частности, ваше. Ваш перевод из Главного управления материально-технического обеспечения в Москве, из кабинета с видом на Садовое кольцо, на этот… периферийный логистический узел ровно шесть месяцев и четырнадцать дней назад. Чья была инициатива?

Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный, как удар стилетом в бок. Игорь нахмурился — с чего вдруг какой-то капитан службы горючего копается в его личном деле?

— Меня вызвали, — ответил он, пожав плечами, стараясь выглядеть непринужденно. — Сказали — нужен опытный специалист на усиление ответственного направления. Я и не отказался. Здесь ведь реальное дело, а не бумажная волокита в столице. Здесь я вижу результат.

— Конкретно. Кто вызвал? — Капитан не моргнул, его взгляд стал неподвижным, сфокусированным.

Тишина в кабинете стала плотной, вязкой, Стрельцов слышал только гул системного блока и отдаленный писк какого-то датчика в коридоре. В мозгу что-то щелкнуло — не память, а нечто вроде тумблера, открывающего доступ к запертой кладовой с мелочами и сразу всплыла картинка: затянутая сизым дымом курилка, начальник отдела кадров, полковник с вечно усталыми глазами, трет лоб. «Да тут, Игорь, черт его знает… Рекомендация сверху пришла. Личная. От самого Воронова, из Генштаба, из Главного оперативного. Он, говорят, лично по личным делам прошелся, лучших спецов с насиженных мест на передний край перетащил. Тебе, считай, честь. И… ты, эт самое, никому. Хорошо?»

В тот момент это прозвучало как признание его заслуг, но сейчас, под свинцовым взглядом капитана Семенова, эта фраза обрела зловещее, двойное дно.

— Была… рекомендация, — выдавил майор, почувствовав, как по спине, от копчика до шеи, пробежал холодный, липкий пот. — От генерала Воронова. Артемия Сергеевича. Из Главного оперативного управления Генштаба.

Капитан Семенов кивнул один-единственный раз, коротко и четко, как ставя точку в протоколе. В его глазах не вспыхнуло ни удивления, ни торжества, а лишь холодный, клинический интерес патологоанатома, который, разрезав труп, обнаружил именно ту опухоль, которую и ожидал найти. Аномалия подтверждена.

— Генерал-полковник Артемий Воронов. — Произнес он, поднимаясь с неестественной, почти механической плавностью. Его движения были лишены суеты. — Благодарю, товарищ майор. Ваши показания… — он едва заметно запнулся, — то есть, конечно же, ваши передовые практики будут тщательно изучены и учтены в обобщающих материалах. Продолжайте работу в том же духе.

Он сделал паузу у двери, повернувшись ровно настолько, чтобы его профиль снова оказался в поле зрения Стрельцова.

— И не сомневайтесь, — добавил он, и в его ровном голосе впервые появился едва уловимый оттенок, — в правильности выстроенных процессов. В их… целесообразности.

Он вышел. Дверь закрылась с тихим, жирным щелчком герметичного люка. Майор Стрельцов остался сидеть, уставившись в идеальные, безупречные линии на мониторах.  «Не сомневайтесь» висело в воздухе, как запах озона после близкого разряда. Оно прозвучало не как пожелание удачи, не как похвала — как приказ. Самый тихий и самый категоричный приказ в его жизни.

Он не знал, что только что израсходовал свою единственную роль в грандиозной постановке. Он не был героем, не был предателем, а живым свидетелем, бессознательным маркером, точкой в сложной схеме. Схеме, название которой — «Протокол “Тихие приказы”» — он узнает лишь через несколько часов из сводки оперативных новостей, и оно заставит его выронить из рук кружку с холодным чаем.

ЗАЩИЩЕННЫЙ ОБЪЕКТ А-17. 05:20.

Комната была геометрической абстракцией, лишенной не только признаков времени, но и места и даже гравитации. Ни окон, ни часов, только матовые панели стен цвета мокрого асфальта, поглощавшие не только звук, но и, казалось, само пространство. Воздух был стерильным, как в операционной, с легким привкусом озона от систем фильтрации. Сюда не проникали ни электромагнитные импульсы, ни случайные мысли. Это был абсолютный нуль, точка отсчета.

Генерал-полковник Артемий Воронов вошел с видом человека, прибывшего на рутинное, пусть и внеплановое, совещание по бюджетному урегулированию. Его осанка была прямой, шаг — твердым, лицо — маской вежливого служебного рвения, но в глубине глаз, в едва уловимом напряжении жевательных мышц, читалась внутренняя работа. Его вызвали через «СОВУ». Не по телефону, не через адъютанта. На его личный, зашифрованный терминал, встроенный в письменный стол домашнего кабинета, пришел трехсекундный импульс — последовательность изменившихся иконок, — что означало одно: цифровой ключ Особой Важности. Уведомление, приравниваемое к личному, глаза в глаза, приказу Президента; отказываться, опаздывать, задавать уточняющие вопросы было нельзя. Это был не звонок, это был акт волеизъявления системы.

За столом из черного, непроницаемого стекла, в котором тускло отражались потолочные светильники, сидел мужчина. Темный, отутюженный костюм, белая рубашка без галстука, ни знаков различия, ни бейджа, ни даже часов на запястье. Его лицо было произведением искусства камуфляжа: черты правильные, но ничем не примечательные, возраст — между сорока и пятьюдесятью, взгляд — не острый, а просто присутствующий. Его называли «Судьей». Это было не имя, а функция.

— Артемий Сергеевич, благодарю за оперативность, — голос «Судьи» был ровным, монотонным, как гул трансформатора или шум систем вентиляции. В нем не было ни угрозы, ни подобострастия. — Речь пойдет о стратегической устойчивости предстоящей активной фазы. Так сказать, об обеспечении управляемости процесса.

— Я к вашим услугам, — отрезал Воронов, занимая стул напротив, он не суетился, не поправлял китель. Его прямая спина, сложенные на стеклянной поверхности кисти рук (ладони вниз, пальцы слегка растопырены) — все выдавало высочайшую, вышколенную годами степень самоконтроля. Это был не солдат, привыкший к грубой силе. Это был стратег-шахматист, гроссмейстер штабной игры, привыкший просчитывать партии на двадцать, а то и на тридцать ходов вперед. Даже сейчас, в этой камере-ловушке, его мозг автоматически анализировал ситуацию, ища слабые точки, бреши в логике, возможности для контрхода.

На стене напротив беззвучно ожила панель. Это была не карта с условными обозначениями дивизий и флотилий — динамическая модель семантического анализа, гипнотический танец логических узлов и связей. Воронов, не меняя выражения лица, узнал паттерн — на экран выводились его собственные, разнесенные во времени, устные резолюции и письменные рекомендации за последние девять месяцев. Каждая — сухая, лаконичная и безупречная с точки зрения устава:

«Перевод специалиста Стрельцова И.В. на ЛУ «Запад-7». Обоснование: оптимизация логистики.» (Приказ № 744-Ш).

«Отмена внеплановой комплексной проверки склада ГСМ-743 в связи с высокой нагрузкой личного состава на учениях.» (Резолюция на рапорте).

«Ускоренная процедура замены подрядчика услуг связи на Калининградском направлении на ООО «Квант-Линк». (Служебная записка в ФСБ с грифом «Для сведения»).

По отдельности — рутина. Но алгоритм визуализировал их не как разрозненные точки, а как единый, плавный управленческий контур. Линии тянулись от каждой резолюции, переплетались, сливались и неумолимо вели к одной-единственной точке на временной шкале — к часу «Ч» операции «Прорыв». Система показала не что он делал, а КАК — выявляя скрытую, возможно, неосознанную даже им самим, последовательность.

Затем модель, получив эти исходные данные, запустила симуляцию. На экране возникла знакомая Воронову карта — российские бригады, пользуясь идеальной логистикой, которую он сам и обеспечил, быстрыми, четкими колоннами входили в Сувалкский коридор. А дальше… дальше происходило то, что Воронов в своих тайных, нигде не записанных расчетах считал горькой, но неизбежной платой за спасение государства от гибельной авантюры. С флангов, из лесов Литвы и Польши, наносили удары скрытые, заранее развернутые группировки НАТО. На маршрутах движения активировались диверсионные группы, о существовании которых «случайно» узнали через скомпрометированного подрядчика связи. Воздушное пространство над коридором захлопывалось. Ударная группировка, лишенная снабжения и управления, попадала в полный котел. Тактический успех первых часов оборачивался стратегическим Цусимским разгромом в течение семидесяти двух часов. И это давало Западу не просто повод, а священный «казус белли» для неограниченной эскалации. Именно этого апокалипсиса он, Воронов, и пытался избежать, создавая условия для «управляемого провала».

— Это и являлось целеполаганием ваших управленческих решений, Артемий Сергеевич? — спросил «Судья». Его голос не изменился. — Обеспечить не успех, а образцово-показательное оперативное поражение? Создать условия для дискредитации текущей военной стратегии и, как следствие, — для смены политического курса? Фактически — инсценировать тактическую катастрофу, чтобы предотвратить стратегическую?

Генерал Воронов не дрогнул, ни один мускул не дернулся на его лице, но в его глазах, холодных, ясных, цвета зимнего неба, вспыхнула не искра страха, не паника загнанного зверя — горделивая, торжествующая искра человека, чей гениальный, многоходовый расчет наконец-то увидели и, пусть и в таких условиях, оценили по достоинству. Его не поймали на воровстве или глупости — его вычислили как равного. Это было признанием.

Он медленно, почти учтиво, склонил голову, как фехтовальщик, принимающий удар.

— Вы смоделировали экстремальный, даже местами карикатурный, но в своей основе верный сценарий, — произнес он голосом, в котором впервые за весь разговор появились отзвуки живых эмоций — усталости мудреца и уверенности пророка. — Текущая операция «Прорыв» — это неоправданный, суицидальный риск. Она ведет к прямой, тотальной конфронтации с блоком НАТО, которую наша экономика, наша социальная структура в ее нынешнем состоянии не переживет, это не война, это — самоубийство государства под аплодисменты ура-патриотов. Моим долгом, как офицера, принесшего присягу, и как аналитика, видевшего цифры, было не допустить этого — любой ценой.

Он сделал паузу, давая словам осесть в стерильном воздухе.

— Я не воровал секреты, не получал инструкций или денег извне. Я использовал свой служебный ресурс, свой доступ и свое понимание системы для одного: создать управляемые, контролируемые условия, при которых военный успех этой авантюры становился математически невозможным. Я подставлял не своих солдат, а безмозглый план. Я — не изменник, я — хирург, — он произнес это слово с особой, почти болезненной четкостью, — который проводит превентивную ампутацию гангренозной, смердящей конечности, чтобы спасти организм государства от сепсиса. Пусть современники, пусть история меня осудят как предателя, но та же история, лет через двадцать, докажет мою правоту. Спасти можно было только так.

Он откинулся на спинку стула, исчерпав аргументы, его признание было полным, тотальным и обезоруживающе искренним. В нем не было ни капли раскаяния — он предал не из корысти, не из страха, не по слабости духа, а совершил высокомерное, холодно рассчитанное предательство из любви. Но не к конкретной стране с ее грехами и язвами, а к абстрактной, идеальной России будущего, прекрасной и сильной, которой — он был в этом убежден — не дано будет родиться, если не пожертвовать сегодняшним днем.

В комнате повисла тишина.

— Ваша позиция зафиксирована, — наконец сказал «Судья», он не стал спорить, опровергать, морализировать. Он просто констатировал факт, как машина. — Вы свободны, Артемий Сергеевич. О дальнейших шагах вам сообщат в установленном порядке.

Когда тяжелая, герметичная дверь закрылась за Вороновым, «Судья» остался один. Он на несколько секунд замер, глядя в пустоту, затем плавным движением коснулся сенсорной панели встроенного в стол терминала. На экране возникло досье генерала. «Судья» провел пальцем, и рядом с фотографией Воронова высветился вердикт, набранный зеленым, безэмоциональным шрифтом:

ОБЪЕКТ: «ТИШИНА».

СТАТУС: ИДЕНТИФИЦИРОВАН, ДОПРОШЕН, ПРИЗНАНИЕ ПОЛУЧЕНО.

ВЕРДИКТ: АКТИВИРОВАН ПРОТОКОЛ «ЭХО».

КАТЕГОРИЯ: СТРАТЕГИЧЕСКИЙ ДЕЗИНФОРМАНТ (КЛАСС «ФАНАТИК-РЕФОРМАТОР»).

ПРИМЕЧАНИЕ: ПЕРЕВЕРБОВКЕ НЕ ПОДЛЕЖИТ. УГРОЗА ВЫСОКА. ЦЕННОСТЬ — КРАЙНЯЯ.

Фанатика, убежденного в своей правоте, нельзя сломать или купить, но его гений, его доступ, его авторитет можно обратить в абсолютно контролируемое оружие. Генералу Воронову не объявят о аресте — ему предоставят новые, еще более ответственные обязанности — «курировать» фиктивную, суперсекретную стратегическую инициативу по «асимметричному ответу». Он будет получать самые свежие, но тщательно сфабрикованные разведданные, будет разрабатывать гениальные, изощренные планы, которые с восторгом будут одобрять его новые начальники. Все плоды его измышлений будут уходить не на реальные командные пункты, а в специально созданную для него цифровую песочницу — виртуальную реальность, где его планы будут «успешно» моделироваться. А оттуда, через подконтрольные СВА «утечки», они будут попадать прямиком в аналитические центры НАТО и «Прометея» как сверхценная, абсолютно достоверная информация из самого сердца русской военной машины.

Его ум, его стратегический талант, его фанатичная преданность призраку «России будущего» — все это стало его совершенной, вечной, невидимой тюрьмой. Он будет думать, что спасает Родину, а на самом деле будет тщательно, виртуозно обманывать ее врагов, сам того не ведая. Протокол «Эхо» превратил предателя в идеального, неподкупного и бесконечно продуктивного агента. Тишина, которой он так жаждал — тишина от «бездумной авантюры», — теперь будет окружать его всегда. Это и была задача СВА.