Эти вечные туфли

                Эти вечные туфли.

Две подружки, две тезки, хотя это удивительно, имея редкое имя Леся, найти тезку, гуляли во дворе. Две Леськи, Черненькая и Беленькая, как их различали в школе,  в цигейковых шубках и шапках, валенках с калошами вот уже два часа катались с деревянной, очень длинной, пологой горки. На рейтузах  и варежках снег свалялся в белые капсулы, щеки стали цвета яблока Джонатан, но девчушки снова и снова поднимались по деревянным ступенькам, садились  на картонки и съезжали, испытывая блаженство скольжения и звуки труб в груди, которые иногда вырывались наружу в виде счастливого визга. Все их друзья уже разошлись по своим квартирам, а они не могли остановиться.  В очередной раз, забравшись на квадратную площадку горки, Леська Черненькая вдруг заметила, что во дворе они не одни. С ними гуляет огромное темно-синее небо. Оно сверкает звездами, мерцает бледными сполохами, как будто что-то сообщает.
-Смотри, - сказала Леська подруге, - сколько звезд…
Леська Беленькая подняла голову в цигейковой шапочке. Они стали разглядывать звезды и для удобства легли на площадку горки. Звезд было столько, что высказывание о бесконечности Вселенной не вызывало сомнений.
-Смотри, вон какая яркая!
-А там, смотри, какая огромная!
-А вот там как мноого!
-А вон он, ковш.
-Интересно, как там?
- И что там?
-Давай помечтаем?
-Давай.
Девчонки говорили о своих наивных детских мечтах, а небо мерцало, сигнализировало звездами, как электрическими лампочками огромного прибора, подробно фиксируя и запоминая их слова, принимая к сведению.
-Мы какими будем, когда вырастем?
-Какими-нибудь знаменитыми.
-Я буду ходить в туфлях на  очень высоких каблуках.
-И я. У меня будет целый вагон туфлей, как у Жаклин Кеннеди. Мне сестра сказала, что Жаклин купила в Италии вагон туфель.
-И мы будем ездить на черных блестящих машинах.
 Эта мечта возникла явно из кинематографа. В кино Черненькую часто водила старшая сестра.
-Лесь, а я хочу на голубой Волге.
И здесь было все ясно. Голубую Волгу имел сосед из их дома, она стояла во дворе, с оленем на капоте.
-Ну, у тебя будет  голубая Волга.
- А жить мы будем там, где рекламы сверкают, мигают на домах ярко-ярко, и музыка гремит «там- там- там!!!» Теперь Леська Беленькая явно вспомнила какой-то европейский фильм.
-И чтоб мы шли, а  нам двери открывали.
-И по телевизору показывали.
-И чтоб в киосках наши фотографии продавали. Вячеслав Тихонов, Алла Ларионова и мы с тобой. За восемь копеек.
-Нет, нет. Афиши будут висеть, а в главных ролях будут Леся Беленькая и Леся Черненькая.
Тут Леся Черненькая задумалась и выдала нечто радикальное: « Нет, знаешь что? На праздники будут портреты вешать. Леся Беленькая, Леся Черненькая,  Маркс, Энгельс...
-Ой, не могу!
Девчонки расхохотались от того, что представили плакаты, и от того, что об этом никому нельзя рассказать – страшно! Они отсмеялись, затихли, и тут показалось, что то ли они на небо улетели, то ли небо само приблизилось к ним вплотную. Куда-то отодвинулись дома, двор, деревья, снег. Было только одно темно-синее звездное небо. Его щелковая  прохлада ощущалась лбом, щекой. Близость неба заворожила и усыпила девочек. Спали они не больше одной минуты, но ведь спали! Потом спохватились и помчались домой. Леська Черненькая так сильно перебирала ногами, что потеряла одну калошу. Вбежав в подъезд, она завопила: «Я калошу потеряла! Теперь у меня валенки будут промокать!»
-Так, беги, возьми ее, - посоветовала Леська Беленькая.
-Я боюсь туда идти, там никого нет.
-Ну, давай, я постою у двери, посмотрю на тебя, а ты поищешь калошу.
-Только ты дверь не закрывай.
Леська пошла во двор с опаской и все оглядывалась.
-Держишь дверь?
-Держу!
- Не закрывай!
-Я не закрою.
Наконец калоша была найдена.
Прошло всего несколько лет, Леськи продолжали жить в одном подъезде, учиться в одном классе. Правда, сидели они не за одной партой, а друг за другом. Черненькая у окна за второй партой, а Беленькая у окна за третьей. Они дальновидно продумали так сидеть, чтобы  во время сложной контрольной была возможность друг другу помочь, а проще говоря, списать.
Время от времени Леськи продолжали фантазировать по поводу своей будущей знаменитости, но, тем не менее, успех пришел уже в седьмом классе. Леська Беленькая написала такое сочинение, что его отправили в Гороно, напечатали в журнале «Семья и школа» и повесили на стенде в классе русского языка, как лучшее сочинение за всю историю школы. Учительница по литературе, Надежда Васильевна, раскрасневшаяся, с чуть разъехавшимися из-под шпилек волосами взволнованно читала вслух сочинение в классе.  Было видно, как она гордится своей ученицей.
 К Леське Черненькой  удача пришла чуть позже, весной. Уже заканчивался учебный год, стоял очень теплый май, пахло молодыми тополиными листочками.  На уроки все ходили раздетыми,  в одних школьных платьицах, и надоевшая сменная обувь была не нужна, если только для  физкультуры. После школы во  дворе гуляли до самой темноты. Выносили длинную толстую веревку, крутили ее и по очереди, прыгали и девчонки, и мальчишки.  Очередь достигала иногда десяти человек. Сначала делали по десять прыжков, потом по девять, восемь, и так, пока не доходило до одного прыжка. То есть, надо было впрыгнуть и выпрыгнуть одновременно. Тут очень часто задевали веревку, и задевший вставал крутить, пока не заденет кто-то другой. Прыгали с места, с волны. Это когда  веревку крутили в обратную сторону. Игра становилась спортом, всех охватывало желание выиграть именно прыжки, а не стоять с веревкой. Пространство на асфальте требовалось большое, поэтому вставали поперек прохода,  и те, кто шел домой с работы,  должны были протискиваться бочком. Люди взрослые проходили спокойно,  отмечая игру, как признак приближающегося лета. Но молодые жители дома, видимо, не забыв еще детства, иногда весело впрыгивали в середину, и, сделав несколько подскоков, выпрыгивали. Дядя Валера, а не так давно Валерка Панарин, впрыгнул однажды на радость всем вместе со своим кожаным портфелем. А молоденькая медсестра Верочка Ремизова под восторженный девичий визг попрыгала на маленьких «шпилечках», придерживая руками начес на голове.
 Как- то раз, детвора играла во дворе в строгие классики. Это так, чтобы нога не елозила по асфальту, а только двигала биту без лишних движений и скакала не более одного раза в каждом классике. Высший пилотаж игры! Раньше битой была наполненная землей банка из-под гуталина, а теперь мода поменялась – битой стала банка из-под черной икры. Икра была доступна так же, как и гуталин. Шестидесятые годы! Игра достигла апогея, биту кидали уже в десятый классик, и тут из подъезда вышла Леська Черненькая. Серьезная, аккуратно причесанная, в новых белых туфлях. В одной руке она держала папку для нот, а в другой букет из сирени, тюльпанов и нарциссов.
-Ты куда?
-На экзамен.
-Можно с тобой?
-Пошли.
Вся группа играющих, как была,  с битой в руках, в пыльной обуви,  двинулась «болеть» за Леську в музыкальную школу. «Болеющих» дальше коридора не пустили, и они наблюдали все происходящее со стороны. Экзамен проходил так. Одна играет, другие слушают за дверью, нервничают, ищут в леськином букете сирень с пятью лепестками. Если находят, едят его «на счастье». И все в теплых варежках, чтобы не замерзли руки. Те, кто отыграли, отходят в сторонку, тихо смеются, рассказывают. Но когда сыграла Леська, экзамен прервался. Педагоги вышли, хвалили Леську, даже обнимали ее. А отметку поставили такую, какую Леська Беленькая думала, что никогда не услышит – пять с плюсом. Оказывается, в музыке есть такие отметки на самом деле!
Через неделю Леська должна была играть в Зале им. Чайковского, как одна из лучших юных пианисток Москвы. Леська Беленькая уже начала готовиться к концерту подруги, как в дверь к ней раздался звонок. На пороге стояла Леська Черненькая вся в слезах. По всему было видно, что плакала она уже давно.
-Я туфли белые потеряла!
-Как потеряла?
-Не знаю, нигде нет!
-А куда ты их надевала?
-Не помню, на экзамен!
-А потом?
-А потом в кедах ходила и в босоножках.
-А маму спрашивала?
-Она на работе.
-Давай позвоним!
-Она меня отругает. Что делать?
-На, меряй мои, - предложила Беленькая.
Туфли не налезли.
-Малы!
-Слушай, давай Юльке позвоним! У них туфлей полный шкаф!
Юлькина мама часто ездила в командировки за границу, где работала переводчицей. Естественно,  она должна была выглядеть хорошо в любой стране, в любое время года, в любое время суток, над чем  неустанно и трудилась.  На ее  укладки, костюмы, блузки с жабо и туфли  нередко высовывались в окно посмотреть многие женщины их дома. Девчонки тоже  приходили к Юльке посмотреть мамины обновы, понюхать французские духи, нацепить на уши клипсы.
Дверь открыла Юлька в мамином пеньюаре.  Она часто изображала из себя взрослую женщину. Ей неинтересна была детская жизнь в принципе, поэтому Юлька изо всех сил стремилась быстрей вырасти. Из приемов взрослости она выбрала насмешливый поучительный тон, рассуждения о моде, да, пожалуй, и все. Четырнадцатилетний ум на этом и останавливался. В данный момент Юлька, скорей всего, упражнялась в изменении внешности. Ее волосы были уложены, как у Брижит Бардо из журнала, который, кстати,  лежал в данную минуту на диване.
-Что это? - девчонки на минуту забыли, для чего пришли и кинулись к журналу.
-Ну, это последний писк моды, чтоб вы знали,- чванливо ответила Юлька.
-Юлька, спасай, только ты можешь помочь, только ты, - опомнились Леськи.
У Юльки появилось чувство гордости, что от нее что-то зависит. Это было очень по-взрослому, это ей было интересно.
-А что случилось? – голос Юльки стал маминым.
-Туфли я потеряла, а мне играть в зале Чайковского, скоро выходить. Выручай меня, дай какие-нибудь туфли, пожалуйста!
Это еще больше польстило Юльке. Помочь молодому дарованию! Почувствовать себя спасительницей, да еще более умной, организованной -  ведь у нее не пропадали туфли – а это поднимает настроение!
 К тому же, хоть Юлька была с замашками, с вызовом, с претензией, но пока по-детски абсолютно нежадная. Она могла бы и украшения мамины дать поносить, но при условии, что их вовремя вернут. А уж туфли – пожалуйста. Но только мамины,  у самой Юльки размер был как у кошки, тридцать второй. Юлька гордо – ведь она спасает - открыла платяной шкаф. Стали смотреть туфли. Здесь были туфли  всех цветов, наверно, как у Жаклин Кеннеди. И с пряжками, и – Боже, какая красота - с брошками! И лакированные, и замшевые, и с золотыми каблучками, и комбинированные!  Выбрали все же белые, на маленькой шпилечке, с острым- острым носиком,  с двумя черными пуговками сбоку. Леське они были как раз впору, но Юлька засмеялась:
-Видно, что мамины.
-Что делать?
-Прическу менять. В женщине вообще не важно, какое платье, а важна обувь и прическа. И они должны сочетаться. Распускай хвост.
Юлька сделалась очень серьезной, насупила брови. Еще бы! Одно дело слова говорить, а другое - что-то  сделать самой. Здесь нельзя ударить лицом в грязь. Юлька принесла щипцы, потом начесала Леське голову, круто вверх накрутила концы, и опять получилась голова Брижит Бардо. У Юльки, видно, рука уже была набита на эту прическу, позже называемую в народе «колоколом». Но девчонки остались довольны.
Посмотрели на часы, подхватились и побежали к двери. И тут услышали Юлькино капризное замечание:
-Между прочим, могли бы и меня на концерт пригласить.
- Конечно, Юлька, спасибо тебе! Давай, быстрей! Встречаемся во дворе через полчаса! – кричали Леськи, спускаясь бегом по лестнице.
 И через полчаса по двору шли две Б.Б. и Леська Беленькая с хвостиком. Втроем они напоминали персонажей «Сказки о потерянном времени».
За кулисами Зала им. Чайковского Леськина учительница фортепиано  терпеливо распрямила ее начес, заплела косичку и выпустила на сцену. Леська играла Рахманинова.


Наконец-то, учебный год закончился. Подружки пришли получить дневники. Как они и предвидели, в школе не было почти никого. Пустое пространство будило фантазию.
-Леська, - спросила Беленькая,- а если бы получилось так, что во всей Москве никого нет, а только мы с тобой. Ты бы что делала?
-Я в Большой театр сразу бы побежала. Все костюмы бы перемерила. И Одетты, и Одилии.
-И испанский, и Владетельной принцессы. А потом я бы в Кремль пошла. Все бы там посмотрела.
- Да мы туда жить бы перешли.
 Девчонки расхохотались.
Было странно и весело ходить по этажам, слушать тишину, мгновенно представлять из себя то строгого завуча, то директора, то какого-нибудь учителя. Леська Беленькая делала походку молодой исторички и говорила ее низким трубным голосом нараспев:  «Запиши-ите, столе-етняя война-а!» А Леська Черненькая остановилась у портрета Софьи Ковалевской, положила руки на воображаемый толстый живот и ядовитым  голосом советского завуча выговаривала: « Это почему вы накрасились, а? Вы в школе находитесь. Идите, умойтесь! Тоже мне Софи Лорен!» Потом они пошли на второй этаж, чтобы посмотреть портреты космонавтов и выяснить, кто же из них самый красивый. Гагарин или Титов, а может быть Егоров? Ну, точно как гимназистки, которые до революции «обожали» портреты Великих князей.
В этот день можно было также реализовать давнюю мечту – попасть в пустой актовый зал и потанцевать там на пуантах. Для воплощения  этого сокровенного желания подружки принесли в сумке  настоящие пуанты и самодельные пачки. Девчонки давно «болели» балетом. Без конца бегали то в Большой, то в Немировича-Данченко. И сравнивали, кто лучше, Виолетта Бовт в «Золушке», или Нина Сорокина в «Спящей», Плисецкая или Максимова в «Дон Кихоте», Нина Тимофеева, или Наталья Бессмертнова. Леська Черненькая даже переписывалась  с одной балериной из Большого театра, посылала ей свои восторги от спектаклей, рассказывала о своих занятиях музыкой, а в ответ получала изящные длинные конверты, где на бланке депутата, каковой являлась балерина, был написан теплый, дружеский ответ. Детей в шестидесятые годы приучали переписываться сначала с Выставкой Буратино, потом с Клубом Знаменитых Капитанов, с журналом «Пионер». Поэтому написать известной балерине не было страшно или нелепо.
И вот он зал. Никого. На сцене тяжелый плотный занавес, старое черное пианино. При виде клавиш у Черненькой немедленно возникло желание играть. Зазвучал Вальс Шопена, Беленькая затанцевала. Потом надели пуанты, купленные в магазине ВТО на улице Горького, пачки, сшитые из прозрачных целлофановых пакетов, и закружились, представляя давно продуманный сюжет.  Леськи вдоволь натанцевались и набегались по залу. Потом игра надоела, и девчонки с удовольствием возвратились в реальность.
 Реальностью была пустая школа. На первом этаже не было даже тети Маши, которая зорко сторожила входную дверь и вечно мыла полы коричневой тряпкой, висящей на широченной швабре. На крючках раздевалки висели забытые, будто обиженные, мешки со сменной обувью. Один из них, до боли родной, с белой бечевкой, был Леськи Черненькой. Она с недоверием, удивляясь, как после потери памяти, сняла мешок, растянула бечевку и посмотрела внутрь. Там лежали ее  белые туфли.
-Как они здесь оказались?
-Забыла, вот и все,- объяснила Леська Беленькая.
-Когда? Когда? Я не помню…
-Да, когда-нибудь. В день рождения пионерской организации.
-Не помню.
-С тобой это бывает. Главное, нашлись.
-Точно. Я их очень люблю. И мама обрадуется.

                ***
   
Второй успех застал подруг врасплох. Но об этом чуть позже. Сначала о перестройке. Обе Леськи к этому времени уже были молодыми женами и мамами, и вполне счастливыми. Счастье - это когда идешь домой, а свет в окне уже горит, и тебя ждут. И в отпуск ты отправляешься не с подружкой, а с семьей, и в театр идешь вдвоем с мужем, а не с сослуживцами. Как раз, после очередного похода на балетный спектакль в Кремлевский Дворец съездов, с ужином в банкетном зале  с блинами и икрой, жульеном и шампанским, Леська Черненькая с мужем узнали, что в стране  начались необратимые перемены. Во-первых, изымались сотенные и пятидесятирублевые купюры. Вслед за этим правительство подняло цены на деликатесы. Здесь нужно сказать, что в стране давно царствовал господин дефицит. Все товары прятали, чтобы потом наживаться на их продаже из-под прилавка, а может быть, товаров на всех  и не хватало. Из-за этого решили  поднять цены. Чтобы меньше покупали.  В первый день новых цен не самые изысканные деликатесы сразу появились на прилавках. Леська с мужем купили два батона сервелата, по три банки шпрот и лосося. Но тут увидели, что люди покупают то же самое, только коробками. Все ясно: у людей есть деньги, они не надеются на изобилие в магазинах, поэтому берут все впрок. Леська и ее муж вернулись в магазин и сделали то же, что и все люди – приобрели большой запас.  Спустя какое-то время, цены на товары стали расти постоянно, безудержно прибавляя нули. Тогда государство  стало многократно повышать всем зарплату. Но крупные суммы, которые люди получали, моментально обесценивались продолжающимся,  стремительным ежедневным ростом цен. Получив месячный гонорар за частные уроки фортепиано, Леська Черненькая смогла купить себе только колготки и десяток яиц. А цифра, обозначающая стоимость батона хлеба в декабре, соответствовала цифре, которая обозначала зарплату  в предыдущем январе. Тогда Леська Беленькая – она уже была известным журналистом - произнесла слово, которое раньше можно было услышать только в школе на уроке истории, или прочитать в статьях о загнивающем капитализме – «инфляция».
-И что теперь делать, - спросила ее Черненькая?
-А черт его знает… С голоду бы не помереть.
А голод уже подходил. Продукты исчезали, денег катастрофически не хватало. У кого они были, рыскали по магазинам. Леська Черненькая по пять раз за воскресенье заходила в магазин  «Молоко», но за пустой витриной вечно спал пушистый кот, а  товаров не было.
Вскоре государство перешло на талоны. По талонам стали продавать сахар, водку, табак. Про остальное молчали, как будто людям только и нужно было, что выпить, покурить и из сахара сделать самогонку. Но все эти вещи надо было покупать все равно, даже непьющим и некурящим. Как во время войны их можно было на что-то поменять.
Леська Беленькая давно не отоваривала талоны на сахар. Месяца два. Сахара нигде не было.  Она с опасением заглядывала в банку – там были остатки. А ведь сахар нужен не только чай пить, но и сварить кашу, что-то испечь, благо какая-то серая мука еще в магазинах продавалась…  Как-то, в одно утро она вышла на работу из своего дома на Бауманской и увидела очередь. Очереди не просто не были редкостью, а были явлением обычным,  чуть ли не природным. Но данный хвост, состоящий из людей, начинался от ближайшего магазина, тянулся целую трамвайную остановку и уходил за метро. Беленькая нашла самый конец хвоста и поняла, что здесь надо стоять несколько часов. Но работу не пропустишь. Нереально. На всякий случай, просто для очистки совести, Беленькая заняла очередь. Для порядка она постояла минут десять, чтобы закрепить свою позицию, хотя четко понимала бесполезность этих десяти минут. Ну, кто тебя вспомнит даже через час? Да и как ты приедешь через час? Кто тебя отпустит с работы?  Последняя женщина за Леськой оказалась ее же соседкой по дому. Леська кивнула ей и уехала.  Отпахала день, задержалась у главного редактора на совещании, заехала в издательство и приехала на Бауманскую уже в темноте. Приближаясь к дому, она увидела, что магазин открыт, а у входа  все еще мнется  маленькая группа людей. Леська подошла, ее увидела соседка. «Идите сюда, наша очередь подходит!»,- закричала она. Получалось, чтобы отоварить талоны, надо провести у магазина полный, да к тому же ненормированный рабочий день.
Но одним сахаром не проживешь. О людях, а в первую очередь о себе, стали заботиться некоторые руководители, организовали бартер. Ты шьешь пальто, продаешь их нам, а мы тебе за это что-то съестное.  Музыканты тоже искали способ заработать на хлеб. Один носатый  предприимчивый кларнетист организовал ансамбль и пригласил Леську Черненькую вместе с другими  сыграть на концерте «В рабочий полдень» на швейном предприятии. Там открылся совместный российско-германский цех. По  сведениям друзей, у них можно было что-нибудь прикупить.  Сначала была экскурсия по цехам, в одном из них висела очень красивая модная одежда: костюмы из тканей нероссийских, удивительных цветов: кораллового, жемчужного, зеленой бирюзы. Летящие платья с рисунками из роз и листьев для летнего погожего дня, белые жакеты, которые можно одеть на летящие платья  в прохладный летний день, сногсшибательные  кардиганы, достойные народных артисток.
-А здесь можно что-то купить? – поинтересовались артисты.
-К сожалению, нет. Вся продукция из этого цеха идет в Германию. Пройдемте дальше, может быть, там что-то выберете.
В следующих цехах одежда была прочная, но скучная.  Короткие и длинные пальто  недодуманных фасонов. Казалось бы, чуть выше воротник, или чуть шире пояс, или интереснее манжет, и вид был бы другой. Но кому-то это было не нужно. Не те фасоны, не те лекала, не та отделка. И вот они безликие пальто и  пиджаки. Единственное их достоинство, это то, что они были в наличии! А музыканты были рады хоть такой одежде.
«А плащей у вас нет?»,- на всякий случай спросила Леська, у нее не было плаща. «Нет, не шьем»,- ответили ей, но у нас сегодня по бартету приедут люди из Ставрополья. Может быть, вам достанется колбаса. Музыканты обрадовались и на концерте в Красном уголке играли очень вдохновенно. После концерта одна работница спросила: « А частушки вы можете?» В другой раз, скорее всего, классические музыканты не поняли бы юмора, а сейчас, с нетерпением ожидая ставропольскую колбасу, без комплексов заиграли известный наигрыш. Коллектив вскочил, затоптался на месте, женщины по очереди пели и выкрикивали частушки. Самая первая, кудрявая женщина в ситцевом платье раскраснелась и прокричала: « Синтипон в пальто засуну, и нашью ему каймы. Я что хощь туда просуну, лишь бы не было войны!» Вторая очень тучная  работница не делая паузу уже вступила: « Мне трусы твои в горошек надоели, вот в чем суть! Они денег не приносят и ночами одна муть! ». В самую середину, в нездешнем костюмчике   вышла руководительница предприятия из Германии, она веселилась и топала так же, как и ее работницы. По всему было видно, что всем здесь хорошо, что в данном совместном производстве дела идут,  и у людей есть настроение. Частушки лились одна за другой, все хохотали до  упаду. Сквозь хохот было слышно, как немка, раскрасневшись и разлохматившись, в изнеможении выдохнула: «Никогда из России не уеду».  Музыканты переглянулись, в их взгляде был вопрос: «А кто ты в России ?»
Ставропольские продукты продавали сначала работникам фабрики, и музыканты  в уголке терпеливо ждали до самого конца, пока не отоварятся и не разойдутся все работники. Им, как и всем, продавщицы с южным говорком развесили по килограмму  бело-розового чесночного сала, по килограмму свежайшей копченой, пахучей колбасы, по два литра ароматного натурального подсолнечного масла, по две банки тушенки. Но музыканты были последними, кто отоваривался на фабрике, поэтому им достались еще и непроданные остатки, коих было  немало. Леська Черненькая счастливая ехала домой, держа на коленях коробку с продуктами. Вокруг нее стояли люди с явно «недоедающими» лицами. Свежая копченая домашняя колбаса вызывающе пахла на весь вагон метро, и Леська боялась, что сейчас кто-нибудь, как известный  отец Федор, вырвет у нее из рук драгоценную коробку, и она не сможет накормить ребенка и мужа. А еще она мечтала о том, что на приближающийся Новый год  сможет угостить друзей лучше, чем в прошлый раз. А в прошлый раз на закуску была квашеная капуста, на горячее солянка из капусты, и пироги были  с капустой. Шампанское называлось Искра, и его принесли гости, сами не достали.
На этот, наступающий 1991 год, Леська накормила гостей и семью сытнее. Было сало, колбаса, картошка с тушенкой, жареные на подсолнечном масле пирожки. Мама научила делать сыр из масла и творога. Масло мама и дала, отрезала от своей пачки, творог сделали сами из молока, за которым простояли в очереди целый час. Нет, час не торговали, час ждали, когда молоко вынесут, а когда вынесли молоко в зал, его раскупили за десять минут. Давали по две бутылки в руки.  Одну бутылку разделила пополам. Из половины сварила сыну кашку, а другую дала ему же попить. Вторую пустила на изготовление творога.  Дальше соединила творог с маслом, спрессовала, выдержала. Сыр получился похожим  на настоящий. Леська Беленькая с семьей привезла соленые огурчики и помидорчики с дачи, морковь, свеклу. Сделали винегрет. На сладкое испекли кекс из пакетика, обмазали вареньем из дачных ягод. Но счастьем был кофе. Это был такой недостижимый продукт, что о нем даже не вспоминали.  Муж Черненькой решил побаловать женщин и купил кофе за бешеные деньги в ресторане. Целых триста грамм. Этот кофе подружки пили под утро, в тишине, на кухне, когда дети и мужья уснули.  Они пили маленькими глоточками ароматный  горячий напиток, напоминающий прежнюю жизнь, одним глазом смотрели «Иронию судьбу» и не верили, что когда-то тоже, как и герои фильма могли съесть апельсины и зефир в шоколаде, выпить сладкое шампанское.
-Слушай, неужели мы никогда уже не попробуем зефир в шоколаде?
-У меня ребенок не знает, что это такое.
-Бедные. Они не знают, что такое ветчина…
-А у меня сын молоко за месяц один раз попил…
Казалось бы, куда хуже? Но шли годы, и становилось еще хуже.  Леська Беленькая постоянно анализировала происходящее и постепенно возненавидела плюрализм и перестройку.
-Ты понимаешь, что плюрализм размывает понятия о том, что можно, а что нельзя, -  в сердцах говорила она Черненькой по телефону,- стирает грань между плохим и хорошим, между нравственностью и безнравственностью, между «можно» и «нельзя», наконец.  Все объяснимо, все можно оправдать. Любую нечисть, любую подлость, любое мошенничество можно сгладить. Что уже происходит? Вот убили человека, а теперь говорят, а почему убили, может быть убийцу надо понять?! Или вот еще что!!! Говорят, что понятие «совесть» ранит человека, взращивает комплексы. Одним словом, задуривает всех людей этот плюрализм мнений.
Леська Беленькая буквально кипела от возмущения.
 - Или перестройка. Что это за слово? Теоретически оно существует, но практически никогда в стране не употреблялось. Придуманное к употреблению слово. Беленькая чувствовала влияние чужих лиц на судьбу  своей  страны.
- Напоминает собачью кличку. Перестройка!!! – закричала она, как будто звала кого-то.
Перестройка действительно разгулялась, как выпущенная на волю бешеная собака. Она гавкала, тявкала, выла с утра до вечера, но функции не выполняла: не охраняла порядок, не тянула вперед упряжку, не выслеживала добычу. А, поджав хвост, забегала на чужой двор, хватала чужой кусок, начинала служить чужим людям,  гадила у себя, одним словом, взбесилась. И взбесилась вся жизнь. Ни черта уже не было. Ни продуктов, ни одежды, ни обуви, ни стиральных порошков, ни гуталина, ни, тем более, черной икры. Ни-че-го.  Женщины  пообносились, одеться было не во что. У Леськи Беленькой не было, например, шубы. Вернее, была старая каракулевая, черная, но местами она превратилась в красную и напоминала о гражданской войне девятнадцатого года. А у Черненькой не было осенней обуви. Вообще туфли были, но они уже приобрели форму леськиных пальцев сверху и протерлись до асфальта снизу. Эти туфли Леська понесла в ремонт, но сапожник отказался их ремонтировать и даже вышел посмотреть, кто принес «эту помойку». Так что, в чем ходить, Леська не представляла. Полное ощущение бедности  и несчастности.
Второй успех настиг Беленькую, когда жизнь, казалось, дошла «до ручки». Ее знакомый, а теперь начинающий новый русский издатель, наконец-то развернулся и напечатал Леськины повести. И не ошибся! Тираж разлетелся. Люди каким-то образом не переставали читать и следить за новинками даже в самое неудобное для чтения время – почти в голод! О Леське заговорили, ее книги искали. Подруга Юлька чуть не опоздала и схватила книжку в Доме книги на Арбате с витрины, собрав вокруг себя продавщиц, которые объясняли, что с витрины не продается. На что Юлька громко возражала:
-А зачем вам на витрине, если это - последняя?
-Женщина, это не ваше дело, зачем! - отвечали продавщицы.
-Себе хотите взять! Где ваш директор?
-В отпуске,- нагло отвечали продавщицы.
-Я буду жаловаться, вы не представляете, куда.
Юлька сама не представляла, куда надо жаловаться, но ее воинственный вид и голос произвели впечатление. Книгу уступили.
 У Леськи появились деньги. Но что  еще важнее  - талоны на распродажу в ГУМ.  В ГУМ подруги пошли вместе. Проходили внутрь через строй чернобровых женщин, которые негромко бормотали: «Женщины, нет  лишнего талона? Нет  талона?»
-Талон дается с паспортом,- отвечала им Леська.
-Что будете продавать, мы купим, купим, - опять заныли чернобровые.
Беленькой вместо шубы купили дутое пуховое пальто, а Черненькой демисезонные туфли, с пряжкой, и на каблуках. Леська их почти сразу отдала в ремонт наклеить резинки на подошвы, чтобы дольше носились. В обувной мастерской у нее возникло чувство тревоги, как бы туфли не сперли, поэтому она попросила срочный ремонт. Вряд ли такое когда-нибудь делала Жаклин Кеннеди. Туфли Леське были нужны, как воздух, хотя бы и осенние, ведь она  выходила на сцену. Один такой выход должен был состояться через неделю. Леську пригласили заменить концертмейстера великому скрипачу, и, как знать, может быть и надолго.  Но из-за мистического невезения с обувью Леська опять играла в чужих туфлях. Свои новые она опять потеряла  неизвестно где и неизвестно как. Их не было ни дома, ни у друзей, ни на работе. Нигде. Версия квартирной кражи, конечно, обсуждалась. В период перестройки кражи были страшные. Воровали все подряд, даже продукты из холодильника, чего там обувь. Люди боялись даже за импортную сантехнику, вдруг открутят? Где потом купить? Но, если бы украли туфли, наверно, прихватили бы и еще что-нибудь? Шапку меховую, например. Но, все остальное, слава Богу, было на месте. Значит, потеряла.  И все-таки весной, опять в чужих туфлях Леська Черненькая съездила с Великим скрипачом на гастроли в Европу, после чего ее утвердили в должности концертмейстера. Теперь на афишах значилось не только мировое имя скрипача, но и ее, Черненькой, имя. Это был второй крупный успех. В Париже она купила себе всю необходимую одежду, косметику, подарки близким и обувь, обувь! Вернувшись в приподнятом настроении, уверенная в завтрашнем дне, Леська решила сделать генеральную уборку. Начала с холодильника -  разобрать его и вымыть. Она отключила морозилку, достала оттуда допарижскую курицу с желтыми лапами и когтями, давнишний кусок сала и газетный сверток, наверно, с припасенным мясом. Когда все разморозилось, оказалось, что в газете было не мясо, а ее осенние туфли из ГУМа. Они не были похожи на себя, когда их только что купили - элегантные, итальянские! А скорее, на башмаки папы Карло, хотя тоже итальянские. Но Леська их не выбросила. Намазала кремом, разносила. Долго берегла. Перестройка не внушала доверия, продолжала пугать.

               
Прошло полжизни.
Однажды на телевидении задумали новый проект о поколении, рожденных в  50-х. Хотели выяснить, чего стоит это поколение,  чего оно достигло.
Руководителем проекта была Леська Беленькая. Правда, теперь она была уже седенькая,  красилась в блондинку,  звалась Еленой Викентьевной и работала крупным начальником на телевидении. Решено было, что в число героев этого поколения должен войти представитель высокого искусства. Тогда Елена Викентьевна сообщила, что этим героем, а точнее героиней займется лично. В один из дней она, слегка волнуясь и радуясь, собиралась в Московскую Государственную Консерваторию. Там уже не первый год преподавала ее близкая подруга Леська Черненькая, теперь уже чернобуренькая, называемая Еленой Владленовной.  Елену Владленовну заранее предупредили о визите съемочной группы и об интервью.
 Группа  снимала урок Елены Владленовны со студентом, готовящемся на международный конкурс. Интересно было показать его игру, ее комментарии.
Студент играл Прелюдию и фугу Баха, написанные, конечно, на библейский сюжет. Елена Владленовна начала беседу о том, что раньше музыканты играли Баха, не зная порой о библии. Это незнание не мешало постигать грандиозность баховской философии, стремление к вселенской гармонии. Не мешало освоить баховский звук и нюансы. Но когда ты точно знаешь, о каком библейском событии написано произведение, играешь  по-другому, более осмысленно и душевно.
Студент заиграл. В середине остановился, чтобы послушать замечания.
- Не надо ничего лишнего делать, когда играешь Баха. Просто донеси, что задумал композитор. Здесь в каждой ноте смысл, здесь Бог с тобой говорит. А когда Бог говорит, надо только слушать, и не перебивать,  даже мысленно.
Прелюдия была до того печальной, что хотелось плакать, но по мере развития музыки, на душе становилось светлее. Осознавался смысл этой вселенской печали, и хотелось часть ее взять на себя, чтобы облегчить чью-то участь. Когда растаяла последняя нота, возникла тишина, которую никто не хотел нарушать. И только голос педагога всех вернул в класс:
-Ну вот, теперь, я думаю, ты запомнишь. А ты понял, как полезно при новых людях играть? Сразу получилось! Ведь ты артист, поэтому при людях вдохновляешься. До встречи!
Две Елены, а когда-то, по-домашнему,  Леськи остались наедине. И моментально исчез тот огромный отрезок времени, который они провели врозь. Их накрыла волна родности и необходимости быть вместе.  Они узнавали друг друга через морщинки и некоторую полноту, получали наслаждение от незабытых ноток в голосе. Леська Черненькая узнала кольцо на пальце у подруги. А раньше его носила  мама. Сколько всего хотелось рассказать друг другу! Они пошли в соседнее кафе, чтобы поведать о  прожитых в разлуке годах, о детях, успехах, потерях, о неожиданности встречи.
-Ты не представляешь, как я волновалась и радовалась, что тебя увижу,- говорила Черненькая.
-А почему ты не подготовилась к съемкам? Такая солидная, профессор, а сидела в сапогах…
-Я не могла найти в доме туфли. Вот помню, в какой коробке, а там их не оказалось. А по остальным   коробкам лазить времени уже не оставалось. Опаздывала.
-У тебя вечная проблема с туфлями. Сколько я тебя помню.
-А сколько ты меня помнишь?
-Шестьдесят лет!
-Помнишь, как мы мечтали во дворе?
-Помню. Мы с небом разговаривали.
-Да, мне тогда тоже показалось, что оно нас слышало.
-Слышало и во всем нам помогло. Ты вспомни, что мы пережили…
-Но знаменитыми ведь стали.
- Скорее, значимыми. А это ценнее, чем знаменитыми.
-Да, знаменитыми можно стать и со знаком минус.
-Вот именно, не дай Бог! Кстати, ты сегодня сказала о Боге и в свой адрес. Что когда он говорит, надо молчать.
-Это ты о чем?
-А когда мы в детстве мечтали, Бог с нами говорил. А ты калошу потеряла и кричала на весь двор. Вот поэтому всю жизнь с туфлями и маешься.
-Может быть.  Действительно, эти вечные туфли…