de omnibus dubitandum 114. 245

ЧАСТЬ СТО ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ (1911-1913)

Глава 114.245. ТАКИЕ КРАСИВЫЕ ВСЕГДА ПОКАЗЫВАЮТ, ЧТО ОНИ ОСОБЕННЫЕ…

25 октября 1911 года

    Нине нездоровилось, и она отправилась за свою ширму, попросив погасить лампу, но продолжала ворочаться и постанывать.

    Заполночь Антонину Константиновну разбудили ее неверные шаги. Лицо Нины со следами слез было серо-зеленым, она сказала что почти не спала из-за болей в животе. Отравление, аппендицит, печень? Антонина Константиновна опустила ладонь на надин лоб:
 
    - Тебя не тошнит?
 
    - Мама, тошнило, но уже нечем...

    Венкова, дежурного по батальону, дремавшего на стуле в комнате, разбудил телефонный звонок

    «К батальонному просят заехать, с фершалом…», — услышал Венков голос денщика Зинковского, Василия. Тревожно и мучительно засосало под ложечкой… Крикнул в темноту, чтобы фельдшера с пролеткой отправили на квартиру к командиру батальона.

    Выскочил к коновязи, где нетерпеливо перебирал ногами застоявшийся «Рябчик», вскочил в седло без использования стремян и устремился к заставе.

    Зинковский забор тянулся по концу Центральной улицы, ворота выходили к полю. Венков свернул направо, полевым простором. Старые тополя шуршали в ветре, пахли сухой листвой.

    У каменных ворот, под плесень, с отбитыми шарами, он позвонил. Знакомо раздалось по саду, в глубине, — бом… бом… Залаяли овчарки. Было видно в щели, как из людской выходит кто-то с фонарем и светит к лужам. Кричит овчаркам — цыц, лихие! Как в деревне. Это денщик Василий, садовод, как и у отца, Василий тоже.

    Венков вспомнил про отца, и стало грустно. Надо написать.

    «Сейчас увижу Антонину, милую Юнону… интересно, какая она стала. Больше полугода не был, и не встречались».

    Подумал: «так бы и не собрался, если бы не «звонок». И еще подумал: «вот женщина… скоро, таких не будет». И увидал — «виденье». Да, Юнона.

    — Кто там?.. — сторожко спросил Василий.

    Венков въехал в открытые ворота, в тихий, широкий двор, напомнивший ему родное — «Яблонево» отца, где вырос. Так же выходили с фонарем к воротам, те же тополя, светящиеся окна дома, в высоких елях. Повеяло уютом, родным, исконным, теплым.

    А в доме, в белом платье — милая Юнона, напоминающая чем-то маму. Он повозился на крыльце, привязывая лошадь и, подумал, как хорошо, что он дежурил, привела случайность, словно, тот «компас», который как-то направляет.

    Вот, надломилось в жизни, не к кому пойти, и вот — направил. Милая Юнона, как-то встретит?..

    В нем заиграла радость и, поднялось смущенье, когда послышались шаги за дверью. Отворил сам Зинковский, в бешмете, дородный, косолапый, с тонкими усами в стрелку, с черкеской бородой и пенснэ. В зале было тихо, игры на рояле слышно не было. Сердце его забилось тревожно. Его ждут. Надеются на его помощь...

    Он вошел, смущенный. Особенно смутил полковник, крикнул:

    — Антонина, встречай заблудшего!.. Силой притащили, а?.. Под дождем прогулки совершает… все освежается. А старые друзья забыты!

    — Нет, полковник, не забыты, — в смущении сказал Венков, — а как-то все не выходило…

    Венков услышал знакомые шаги по залу: шла Юнона.

    — Нако-нец-то… — появилась Антонина Константиновна, в дверях. Лица на ней не было.

    — Что с вами… хотелось крикнуть ему? Что случилось и так внезапно…
 
    Следом явился фельдшер, пожилой запасной старшего разряда, осмотрел и ощупал постанывающую Нину, попросил подпрыгнуть и показать - где болит? Объявил заключение: точно, аппендицит. Отец чертыхнулся.
 
    Фельдшер успокоил его, в околотке места есть и Нину туда сейчас же отвезут на санитарной пролетке. Антонина Константиновна попросила подождать, поскольку ей нужно переодеться. Она собрала сумку Нине и вручила Венкову. Бедная Нина доковыляла до пролетки. Наконец появилась Антонина Константиновна - в темной одежде, но, накрашенная. На ее ресницах блестели крупные слезы.
 
   Вечером, уже после операции, фельдшер передал Антонине Константиновне, что если все пойдет хорошо, то Нину выпишут спустя неделю. Все, что произошло у нас с Юноной, так и осталось в секрете до сегодняшнего дня. Единственным свидетелем безрассудства Антонины Константиновны оказался мой денщик Власик, от которого не укрылись детали нашего разговора.
 
   И вот, спустя два часа после того как бедовую девицу доставили в околоток Антонина Константиновна доехав в экипаже извозчика до домика Венкова, попросила оставить ее хоть на два часа, прийти в себя после свалившейся беды. Прислонившись к столешнице, заодно едва не прислонившись к Венкову, настаивает на том чтобы мы были на Ты, и дает понять, что граница между ними, не так уж и нерушима.

    Или же Венков просто вообразил себе Бог весть что... Под отсутствующим взглядом ее огромных глаз Петру пришло в голову, что пытаться переглядеть ее - идея абсолютно безнадежная, самое время скромно потупиться. Он перевел взгляд ниже, на ее губы едва не сложенные в чуть заметную улыбку.

    Первый раз заметив, что в губах ее есть небольшая асимметрия, которую не скрывает помада, и сам удивляюсь - насколько это меня радует. Значит, не все в ней безупречно и совершенно, как мне уже стало казаться - словно она ожившая молодая богиня без единого изъяна.

    Изучаю своим пристальным взглядом ниже: белая высокая шея с нежными венами под очень гладкой кожей, ямку между ключиц подчеркивает изгиб цепочки белого золота. Далее идет аккуратный дорожный костюм - интересно было бы узнать, что у Антонины Константиновны под ним, заглянув между полами чуть расходящимися в стороны под пуговицами застежки, однако костюм двубортный. Ниже пуговиц жакета длинная амазонка почти до пят, с разрезом посередине в который показывается едва подрагивающее мощное колено в чулке молочной белизны.

    Здесь мой внимательный взгляд останавливается. Но Антонину Константиновну этим, разумеется, не смутить: протянув небольшую аккуратную руку, она чуть ерошит мои волосы и легко поднимается. Как! Она погладила меня по голове. Не то чтобы ласково - скорее, безучастно. Одергивает костюм - я снова не могу отвести глаз от ее налитого зада: уверен, что, несмотря на размеры он не толстый – там, больше мышц чем жира. Кивнув, она проходит в спальню. Я растерянно встречаюсь глазами с иконой на стене: Николай Угодник смотрит прямо сквозь меня, но не осуждает.
 
  ***
 
    Следующие два часа я мечтал о ней. В моих воспаленных фантазиях она целовалась совсем как Марина, позволяла себе даже больше чем Клэ - в то время как я безудержно лапал ее, как всех прекрасных незнакомок, дразнивших меня из вечера в вечер. Дас ист фантастиш: в комнате я теперь один.
 
    Что-то в ней напоминает породистую лошадь: никак не лицо (оно у нее вполне круглое), а скорей уж огромные выразительные глаза с длинными ресницами, большой гладкий зад, спокойная грация длинных ног.
 
    Перевожу дыхание, прежде чем постучаться. Сердце сокращается где-то в горле.
 
    - Проходи, Петр, вот сюда, - она указывает на стул рядом со столом, и опять опирается о край столешницы настолько вплотную, что приходится чуть откинуться, чтобы смотреть ей в лицо. Длинные колдовские ресницы не накрашены, и губы кажутся бледнее обычного: первый раз вижу ее без помады. Духами веет сильнее и свежее, чем в доме у командира батальона. Темный блестящий шелк костюма, разрез на амазонке кажется намного выше... Какая ерунда лезет в голову...
 
    - Скажи, у тебя были женщины? - тихо и спокойно. Как если бы спрашивала: умею ли я плавать.
 
    - Нет... я их боюсь, - мне удается удержаться от жалкой улыбки
 
    - Меня тоже боишься?
 
    Тебя - еще больше, едва не признаюсь я, но решаюсь сказать про иное:
 
    - Вы... ты - другая. Не знаю, как... такие красивые всегда показывают, что они особенные, что они лучше, чем остальные, а все вокруг – им, не ровня... А ты так держишься, будто... сама совсем не знаешь, какая ты. Но ведь на самом деле ты знаешь.
 
    - Может, ты в меня влюбился?
 
    - Не знаю... Хотя: если думать, что не знаешь, то это уже значит, все же - что нет? А ты этого хочешь?
 
    Она поднимает руку, которой до этого придерживала полу амазонки на колене, поправляет прическу. Едва заметно выпрямляет ногу. Очень медленно темный шелк  расходится, как занавес перед представлением, показывается выпуклая нога в белом чулке. Если сравнить с шелком она, наверняка и мягче, и глаже... и теплее. Антонина Константиновна чуть напрягает ногу так, что коленная чашечка перемещается выше, к обозначившимся мышцам.

    А где-то внутри меня начинают прыгать радостные искорки: она, кажется, все-таки смутилась! И сейчас вот так прямолинейно показывает мне свои стати, потому что понимает, как это подействует. Конечно же она, превосходно знает, какая она, и как соблазнительно выглядит. Мне даже не нужно делать вид что я, сражен, потому что я... по-настоящему сражен. Но нахожу что сказать.
 
    - Хочешь, чтобы я тебя боялся?
 
    - Ты... н-не знаю. Ты - славный, не куришь, читаешь все время. А что твоя женщина от тебя хотела?
 
    - Потрогать. И чтобы я ее...
 
    - А если и мне так же захотелось?
 
    Антонина Константиновна немного подается вперед, и амазонка слегка расходится в стороны уже выше охватывающего её пояса. Показывает мне левую грудь с розовым соском торчащим чуть кверху. У меня хватает смелости не смотреть исподтишка, а дать понять, что перестал видеть все вокруг, и готов любоваться пока ей не надоест. Не отрывая взгляда, севшим голосом сообщаю:
 
    - Знаешь, у меня пропал дар речи. Вот ни слова больше не скажу...
 
    - Но слышать меня можешь?
 
    Я киваю. У нее не очень большая грудь, и кажется очень легкой - как будто ее что-то приподнимает, словно гладкий ореол вокруг соска хочет смотреть прямо мне в лицо.
 
    - Тогда слушай. Пройди туда, разденься, ложись. И... ничего не бойся.
 
    Зубы у меня все-таки пару раз постукивают. Сбрасываю с себя все и ложусь (едва ли не руки по швам) на гладко натянутую прохладную простынь. Едва я замираю (хотя внутри все дрожит), опустившись на спину, появляется милая Юнона, тоже белая и без единой морщинки.

    На последнем шаге костюм свободно падает с плеч, она стоит надо мной, расстегивает цепочку и снимает серьги. Они звякают о столик, я по-прежнему лежу вдоль края, позабыв подвинуться: внизу она чисто выбрита мысиком: видна аккуратная ложбина меж больших мягких на вид губ. Они немного раскрыты, показывают розовые складки, и, прямо под моим удивленным взглядом, покрываются гусиной кожей.

    Если бы не бритье - стояла бы там дыбом шерсть, а так - наверное, холодно...

    У милой Юноны в руке небольшое полотенце, она тихо говорит мне "лежи", и подхватывает им мокрую ниточку смазки протянувшуюся от моего торчащего члена вниз на живот: туда уже успела упасть пара капель. Промакивает насухо мне живот и член: аккуратно и обстоятельно, словно медсестра на процедуре. До меня она не дотрагивается (полотенце не в счет). Медленно становится коленом на край кровати, кажется, решает, как со мною быть... гладит мои ключицы и грудь.

    Наклоняется и целует меня в сосок, ласкает его языком. Для меня это как неожиданный удар тока.
 
    - Ты мечтал, как ты будешь со мной?
 
    Я киваю.
 
    - Покажи, как...
 
    - Встань на все четыре.
 
    Для таких широких и массивных бедер и голеней у нее небольшой размер ноги. Я медленно трогаю ступни с высоким подъемом, провожу пальцами выше пяток (она чуть ежится), вдоль ахиллесовых сухожилий, глажу и мну мощные белые икры, трогаю нежную кожу на выпуклостях внутри колен (она хихикает), веду выше по мускулистым ляжкам.

    Большой зад милой Юноны очень упругий и удивительно манкий, я лапаю и, мну это чудо, смотрю сверху вниз на гладкую чистую спину: от подставленных мне ягодиц и поясницы с аппетитными ямочками ложбина вдоль позвоночника ведет между лопаток к выгнутой шее, голова на простыне. Лицо вполоборота, глаза закрыты, сладкая улыбка.

    Она расставляет колени чуть шире (ее зад в моих жадных руках опускается чуть ниже) и рукой между ними находит меня, чтобы направить внутрь себя.

    Проскальзываю в тепло на всю длину: вот оно. Клинок нашел свои ножны. Милая Юнона делает один долгий выдох. Ключик нашел замочек, и все выступы совпали со своими пазами. Не доверяя себе, начинаю немного двигаться, потом замираю, и чувствую, как она мягко сжимает меня, охватывает чуть плотнее, затем начинает двигаться сама.

    Она не торопится, но при каждом движении нежные ткани прилегают и ластятся по всей моей длине. И еще, и еще: все жарче и все сильнее. Щеки милой Юноны розовеют, глаза зажмурены, дышит глубоко и ровно.

    Мои яйца раскачиваются и летают вперед и назад, она, прижимает их ладонью и я, чувствую нажим ее пальцев между мошонкой и анусом. Продолжаю мять и месить ее упругий зад, потом крепко хватаю за мягкие бока ниже талии. Она начинает толкать меня задом еще сильнее, и с большим размахом, ее выдохи постепенно переходят в тихие размеренные стоны.

    Затем замедляется, поднимаясь, выпрямляет руки, и открывает свои огромные глаза:
 
    - Я тебя сейчас о чем-то попрошу
 
    - О чем?
 
    - Ляг на спину.
    
    Антонина Константиновна склоняется надо мной, и я вижу, что она завелась по-настоящему: с каждым глубоким вдохом обрисовываются ребра, соски туго налились. Складки внизу, чуть разойдясь, приоткрыли лоно и показывают темно-розовое, влажное жерло.

    Этим выступом она упирается в мой член и замирает на некоторое время, потом налегает сильнее и начинает тихонько тереться. Под ее весом член прижимается к моему животу, а она продолжает гладить его расщелиной лона, и я уже не вижу ее лица: она лежит на мне, очень горячий и твердый комочек внизу ее живота мнет заломленный наверх, но по-прежнему жесткий член.

    Колени милой Юноны слегка ерзают по простыне в то время как она прижимается ко мне тазом, бедрами, животом все плотнее и плотнее, не переставая тереться вдоль моего члена. Ласкает мое лицо грудью, дразнит то одним, то другим соском: дотягиваюсь до них губами, щекочу языком, но она продолжает двигаться, я чувствую усилия, судорожную дрожь, идущую от ее напряженных ног. Дышит глубже - приникая сильнее и сильнее, с растущей энергией ласкает меня жаркое скользкое лоно.

    Я глажу ее атласные покатые плечи, сильную спину, крепкие мышцы на ляжках. Мои ладони снова ложатся на ее зад, и я, обнаруживаю, что теперь по нему идет гусиная кожа: так сильно возбуждена Антонина Константиновна. Ощущаю нажим ее лона, ягодицы каменеют от усилия, она несколько раз всхлипывает и стонет, ее продолжительная судорога сотрясает нас обоих. Постепенно замирает и делает еще один, очень долгий выдох.
   
    Едва передохнув, она сдвигается ниже, оставаясь верхом на мне, трогает меня рукой. После нескольких ласковых движений кровообращение у меня восстанавливается: она продолжает мять и гладить, в ее руке я снова возбужден и тверд. Между ее ног настолько мокро, что она, натягивается на меня безо всякого усилия.

    Вся моя длина заходит в сидящую на мне верхом милую Юнону, та снова начинает двигаться без устали: упругая, теплая и гладкая - ни складочки, коротко, стриженный мысик волосков, ни капли пота, будто удивительная пневматическая кукла.

    Я хватаю ходящие вверх и вниз сильные бедра, ощущаю каждое движение упругого зада, плавно поднимающегося и, опускающегося в то время как она охватывает мой член плотно стягивающимся хлюпающим лоном. Перед глазами у меня словно начинают распускаться невиданные райские цветы.

    Антонина Константиновна ловко меняет позу: теперь сидит надо мною на корточках, опускает руки мне на грудь, а я не могу лежать спокойно и стремлюсь пронзить ее, мы уже движемся синхронно, навстречу друг другу. Видеть ее круглые большие колени, рельефные ноги, и нежные розовые складки лона, в венце мысика, охватывающие член, скользящие по нему вверх и вниз - все это становится для меня последней каплей, больше я не способен удержаться ни секунды, и превращаюсь в фонтан... первый раз в жизни кончаю не безмолвно: не могу подавить стон.
 
    Милая Юнона: смотрит на меня сияющими глазами, чуть подняв аккуратные густые брови, словно узнала обо мне нечто, о чем я и сам не имею представления. Медленно целует мягким нежным ртом в середину лба: всего второй раз за сегодня. Ровно и спокойно сообщает:
 
    - Синема закончилось.
 
    Я едва не вздрагиваю от неожиданного выражения, но через секунду понимаю: взглядом она указывает на открытое окно, оттуда доносятся приглушенные голоса и шорох гравия на парковой дорожке.
 
  ***
 
    Я так и не полюбил ее. Мы разговаривали, иногда даже подолгу, но она скрывала очень многое. Думаю, что она была сильной. С таким грузом на душе у нее не возникало и тени мысли считать себя лучше других. Жалко ей себя не было, но верить тому какая она прекрасная и редкая - Антонина Константиновна отказалась раз и навсегда. Думаю, что она видела всех насквозь, но - что я тогда мог понимать... И еще думаю: я встретил ее благодаря цепочке событий, не могу знать - счастливых или несчастных. Как говорится: было хорошо - да хорошо, что прошло.