Шурик и кофейная гуща

**«Шурик и кофейная гуща:
пророчества из-за снежной завесы»**

Однажды Шурик, устав от чертежей и вечных споров о будущем, сварил кофе по старинному рецепту — на углях, в медной джезве, как это делали ещё до того, как мир начал мерить время в битах. Выпил. Поставил чашку вверх дном на подоконник, где за стеклом падал снег — густой, белый, как забвение.

И в гуще, среди завитков, проступило нечто большее, чем узор.

— Интересно, — прошептал он, — неужели правда видна только тогда, когда перестаёшь её искать?

Вот что увидел Шурик:

Мир снова забыл, как слушать.
Каждый говорит — но никто не слышит. Границы рисуют не на картах, а в сердцах. И хотя официально «ничего глобального не происходит», в каждом уголке земли звенит один и тот же вопрос: «Кто следующий?»
Зелёный знак веры колеблется.
Сначала его возносят до небес — все бегут к нему, как к святыне. А потом он падает так низко, что люди начинают считать ценность не в нём, а в том, что можно вырастить собственными руками. Особенно — гречку.
Тот, кто долго говорил от имени всех, вдруг замолкает.
Его голос больше не разносится по волнам. Остальные, привыкшие ждать указаний, сначала пугаются тишины… а потом начинают строить свои собственные компасы.
Совет Мира посылает посланцев за снежную завесу.
Они приходят с картами, уставами и добрыми намерениями. Но Земля за снегом встречает их не пушками, а молчанием — таким глубоким, что даже самые громкие речи растворяются в нём, как сахар в кипятке. Посланцы уезжают, унося с собой лишь вопрос: «Почему здесь всё наоборот?»
Вода возвращается туда, где раньше были улицы.
Города, построенные на песке гордыни, медленно уходят под покров нового потопа. Люди бегут — не от воды, а от осознания: мы строили не для жизни, а для иллюзии вечности.
Хлеб становится редкостью.
Не потому что земля перестала рожать, а потому что пути между полями и столами переплелись в такой клубок, что развязать его могут только те, кто ещё помнит: еда — это не товар, а дар.
Править Землёй за снежной завесой вновь придёт Тот, Кто Носит Имя Зверя Лесов.
Он не кричит. Он цитирует Сенеку. Он не обещает побед — он напоминает о долге. И в его глазах — не жажда власти, а усталая ясность того, кто знает: мудрость — это когда выбираешь меньшее зло, чтобы сохранить возможность добра.
Башня, возведённая, чтобы коснуться неба, исчезнет в песках.
Не от гнева, не от бури — просто однажды весь мир поймёт: нельзя достучаться до высшего, если не слышишь низшего. И тогда башня сама рассыплется — не в прах, а в притчу.
Когда Шурик перевернул чашку обратно, гуща исчезла. Остался только снег за окном — белый, безмолвный, вечный.

А на пороге стоял Жириновский — в домашних тапочках, с чашкой чая (кофе, мол, «слишком серьёзно для утра»).

— Я тоже смотрел в гущу, — сказал он, — но у меня там всё проще: реки текут туда, куда им положено. А кто пытается перенаправить — тонет первым.

Шурик кивнул. Он знал: за каждой шуткой Жириновского — тень древнего страха. А за каждой каплей кофе — отражение мира, который ещё можно изменить.

P.S. Это всего лишь гадание на кофейной гуще. Совпадения — если они есть — чисто поэтические.


11 января 2026