Глава 1-Падший

глава первая

ПАДШИЙ

В начале был мальчик, которому никогда не вырасти, а в конце - взрослый, которому никогда не бывать мальчиком.

Типа того.

А еще лучше - начать со взрослого самоубийства и ребяческой смерти, а закончить ребячливой смертью и недетским самоубийством.

Или всевозможными смертями и всевозможными самоубийствами на любой возраст…

Пожалуй, не стОит...

Ну и ладно.

Коль скоро память, способная в любой миг разлететься обломками по рельсам прошлого, нецелостна, то чертам характера, именам и ликам будет легче легкого (что вполне простительно и объяснимо) первыми, как повелось, перепрыгнуть за черту, по ту сторону перрона...

Если конкретней: в конце начал, в начале концов, Питер Пэн погибает.

Сам себя погубит: вот и поезд в подземке подоспел. По нутру Лондона прокатывается стальной стон - проклятием от возлюбленнейшего из мучеников ада.

В этот самый момент и падёт под поезд Питер Пен.

Второй, если верить статистике, джентльмен за неделю, который с британской пунктуальностью бросается на рельсы под триумфальное прибытие поезда.

При виде броска кричит какая-то женщина. Следом вопит другая. За долю мгновения (а крики, которых в этой истории немало, еще заразительней смеха) вопль перекочевывает от женщины к женщине, изо рта в рот. Тем же самым воплем парализованы вагоны, и они тоже орут в натужности, безнадежной и бесполезной оттого, что им, стальным колесницам, сдерживать и всю эту круговерть, и всю эту сталь поверх колес.

О да, внезапно взрывается Большим Вскриком весь мир...

5 апреля 1960 года: вероятный день моего все более и более вероятного рождения (крик моей вероятной матери: она с ором раздвигала бедра, чтобы мы – я и мой первый вероятный вопль вылезли на свет), день суицида достопочтенного редактора Питера Ллуэлина Дэвиса, основателя Peter Davis Ltd, признанного «мастера над редакторами».

«ПИТЕР ПЭН СТАЛ РЕДАКТОРОМ», - под такой шапкой возвестил однажды таблоид о профессиональном крещении человека, который, переночевав в «Рояль Корт Отель», пересекает сейчас Слоун-Сквэйр.

И мне приятно думать (ведь у книг, как правило, добрый зачин, а мелкие  детали так много говорят нам о главном герое), как Питера Ллуэлина Дэвиса обступает, будто беря на абордаж, ватага нищих отпрысков Челси, это же явный анахронизм, и… нет, погодите-ка, отсюда мне плохо видно, но, кажется, он пригоршнями раздает им монеты!

Одно я знаю наверняка: Питер Ллуэлин Дэвис спускается по эскалатору метро и проводит на перроне несколько минут, дожидаясь света в конце туннеля - света, с каждым мигом разгорающегося все ярче и ярче, все ближе и ближе.

Питер Ллуэлин Дэвис спрыгивает молча.

«И чего это они разорались?» – размышляет Питер Ллуэлин Дэвис в великую секунду затяжного прыжка на рельсы, заполненного синевой вспышки, запахом электричества, круговертью колес, Большим Вскриком и криками помельче…

О, я просто-таки вижу (да, допустим, что концентрически-кармические спирали и синусоиды законов реинкарнации истинны), как бессмертная душа Питера Ллуэлина Дэвиса покидает его бренное тело, отлетает от него и, будто при соитии, проникает в мое - пылающее, смертное…

При этом допущении моя необратимая история оказалась бы настолько ясна, настолько очевидна, что мне теперь уже никогда более не пришлось бы оставлять окон ни отворенными, ни запертыми ночи напролет в ожидании искупления или кары, которая оправдала бы мое дальнейшее существование.

Но я знаю: простых вещей не бывает, хотя некоторые пояснения своевременны и неизбежны.

Некоторые пояснения обгоняют свое время.

А некоторые – нет: Питер Ллуэлин Дэвис – это истинное имя Питера Пэна, иными словами, Питер Пэн – истинное имя Питера Ллуэлина Дэвиса. Не важно, кто там чья тень, кто к чьим пяткам пришит. Главное сейчас – вагоны, полные людей, которые возвращаются домой. От кафельной плитки подземных стен рикошетят Крики и Вскрик.

Кислород, что бессчетное количество раз вдыхали здесь, внизу, в этом вечно искривленном, сумрачном пространстве подземки.

«А ведь было время», - думает Петер Ллуэлин Дэвис, - «раньше мы сходили в эти глубины не умирать, но выживать»…

Долгие и дикие хрустальные ночи, и отряды Наивеличайше-Превеличайшей Второй Мировой Войны. Слово «война» навевает Питеру Ллуэлину Дэвису неприятные воспоминания, отсылая к своей войне, в соммские траншеи.

И Питер Ллуэлин Дэвис принуждает себя вспомнить о другой войне, о той, что разразилась задолго до его собственной.

Война, на которой он не сражался, но которая, тем не менее, настигла его, ибо войны непременно доберутся до тебя, где бы ты ни пытался укрыться. Там, внизу, на станциях метро, переделанных в бомбоубежища, все люди распевают с Верой Линн We’ll Meet Again [Мы встретимся вновь (англ.)], скандируя текст погромче, чтобы пересилить завывание сирен и вибрацию «Блитцев».

Сообща читают при свете карманных фонариков журналы, где карикатурист изобразил Гитлера в виде Капитана Крюка, со вскинутым наотмашь смертоносным протезом.

Сообща пьют прозрачный чай, почти безвкусный, точно члены тайного общества, точно первые христиане, точно доисторические друиды, пересказывающие друг другу, прорисовывающие наскальные мифы.

Все - вместе, объединенные странным противоречием: снизойти в глубины, дабы вознестись к Б-гу, на небеса.

Да, тогда небо оказалось под землей, а ад – в небесах Люфтваффе, и еще выше, и еще дальше, вторая звезда направо, а потом вперед, до самого утра – вот тебе и Небывалия…

Питер Ллуэлин Дэвис смотрит вперед, и вверх, и хватается за сложенный зонт, и за легкий кейс, чтобы не улететь, чтобы не оказаться унесенным ветром прошлого на далекий остров, населенный пиратами и крокодилами, к страшным обетам вечного, беспечального детства.

Вот каким ощущает себя Питер Ллуэлин Дэвис: невесомым, точно собственный призрак, точно негатив бескостной рентгенограммы, точно он вернулся в прошлое и заново пробегает по садам Кенсингтона, точно опостылевший из-за бессчетных пересказов сюжет, которым только и возможно искупить этот отчаянный и неизбежно,  правдоподобно-реалистичный конец.

На момент падения, самоубийства, гибели, Питеру Ллуэлину Дэвису - шестьдесят три.

Питеру Пэну – чуть меньше, но возраст и определенная неопределенность в количестве лет - второстепенны, будь то речь о Питере Пене или Питере Ллуэлине Дэвисе, который, цитируя заключение судебного врача, составленное восемь дней спустя, «в приступе внезапного умопомрачения свел счеты с жизнью».

Я вот о чем: Питер Ллуэлин Дэвис воображает в падении (так будет намного логичней, нормальней, уместней и адекватней), будто шагает вперед, туда, где уже нет платформы – за предел света, плоского, будто на старинных картах, размышляя о низвержении в оскаленные, усеянные шипами клыков глотки чудовищ и морских змеев.

Но это неточно.

Я думаю о том, что занимает лишь одну секунду в мимолетности самоубийственного бытия.

Век самоубийцы – не дольше, чем у иных мотыльков: пролететь стрелою, собраться с духом, щелкнуть пальцами, подмигнуть, «хокус-покус, я-был-да-сплыл» - вот и весь интервал прибытия из пункта А в пункт Б.

Следовательно, эта секунда должна быть судьбоносным мгновением абсолютного знания, абсолютного осознания, ибо… ибо получается, что есть нечто более важное, чем знание того, куда проложен путь и какова задержка в расписании.

Я думаю о том же, что и Питер Ллуэлин Дэвис.

Питер Ллуэлин Дэвис думает о Джеймсе Мэтью Барри, который в предисловии к обессмертившей их всех книге, озаглавленном «К ПЯТЕРЫМ», обратился к нему и братьям так:

«Питера Пэна я создал, потеревшись обо всех вас, одновременно. Дорогие мои ребята, я перетёр вас друг о друга, как дикарь, добывая из дерева огонь. Питер Пэн– лишь результат той искры, которую я из вас извлёк».

Питер Ллуэлин Дэвис думает о Джеймсе Мэтью Барри, который за несколько недель до смерти записал в дневнике:

«Смерть. Умирающий – всего лишь один из зашедших чуть дальше в миллионной процессии людей, направляющихся в одну и ту же сторону. Тот, кого мы теряем из виду на несколько секунд: ненадолго остановились, чтобы завязать шнурки на ботинках, а выпрямляемся – и человека уже нет»

Питер Ллуэлин Дэвис наклоняется завязать на ботинках шнурки. Будет неприлично споткнуться именно сейчас, возглавляя процессию. Сбоку, на платформе, его разглядывал ребенок, таким юным, таким диким, всепреемлющим взором...

Ребенок тех лет, когда отправляться в постель – значит подвергаться ужасной несправедливости. Детей пугает не сокрытое в темноте. Детям невыносима жуть от осознания того, что долгой ночью, во мраке, нельзя увидеть ничего, и что веки схлопнутся, точно жалюзи.

Ребенок, настолько похожий на ребенка, что средь этой мирской юдоли казался падшим сюда, прямо на эту самую платформу этой самой станции (белые очи горе, пуская отсвечивающие синевой слюни через стиснутые зубы, завывая «Джимьянг-джимьянг-джимьянг») по моей, и только моей, вине.

Питер Ллуэлин Дэвис думает о родне.

Если семейную историю можно считать историей всемирной, то родовая история тяготит временами настолько, будто она не всемирная, а вселенская.

Питер Ллуэлин Дэвис взялся за сбор исторических материалов в 1945 году. Огромные тома, где он едва упоминается мимоходом, с аккуратно прикрепленными фотографиями и документами, ценными пояснениями – иногда они проливают свет, иногда наводят тень. И реконструкция, и летопись, и комментарии к прошлому. Пояснение... ну, или, по меньшей мере, намерение всё прояснить.

Набралось уже шесть томов (никогда не собирался издавать их, всегда считая лишь игрой памяти), которые он с изрядной долей желчи называл The Family Mausoleum, или The Morgue.

Питер Ллуэлин Дэвис приступил к систематизации материала давно, но занятие оказалось настолько утомительным, что несколько ночей тому назад пришлось сжечь в домашнем камине бОльшую часть семейных реликвий и тысячи писем к Барри – и от себя, и от его братьев.

Питер Ллуэлин Дэвис в депрессии, его мучают кошмары, в самые неподходящие моменты и в самых укромных закоулках ему являются мертвые мальчики в глазах...

Прошлое – опасная игрушка.

Пиетр Ллуэлин Дэвис думает о своих четырех братьях, думает о том, что последняя запись, сделанная в «Морге», касается воспоминания, посвященного Джорджу, покойному брату.

Питер Ллуэлин Дэвис думает о Джордже («ПИТЕР ПЭН ПАЛ НА ПЕРЕДОВОЙ»), вспоминает, как в 1946 году побывал на его могиле, на кладбище британских пехотинцев в Воормезееле, думает о надгробной плите Джорджа, с барельефом в виде креста и медали, а там, у подножья надгробия – «смиренно помышляя о павших, о подлых захватчиках, об останках и о былых днях, когда мы были более счастливы, не стыжусь признаться: я не в силах сдержать слез».

Питер Ллуэлин Дэвис размышляет о Микаэле, бОльшем Питере Пэне, чем все они, вместе взятые («ПИТЕР ПЭН УТОПИЛСЯ В СЭНФОРДПУЛЕ ВМЕСТЕ С ЛУЧШИМ ДРУГОМ: ПОДОЗРЕВАЮТ СГОВОР САМОУБИЙЦ»), и вспоминает поездку в Оксфорд в поисках утраченного тела своего брата, путешествие по направлению к Лондону, долгой темной ночью, когда ему казалось, что он тоже захлебывается и тонет).

Питер Ллуэлин Дэвис думает о Нике (ПИТЕР ПЭН ЖЕНИТСЯ), который теперь только и делает, что расхаживает по лавкам букинистов, разыскивая первые издания книг с историями о привидениях.

Питер Ллуэлин Дэвис вспоминает Джека, который умер в прошлом году, не оставив вообще ни единого заголовка, ибо малую веру в Барри имел Джек, ибо был изначально Джек наименьшим Питером Пэном из братьев своих...

Питер Ллуэлин Дэвис грезит своими родителями, хотя и не помнит их в достаточной степени.

Артур и Сильвия.

Пара имен, издавна казавшихся (пусть и не произносимых вслух, достаточно просто подумать) именами персонажей из древней саги, пейзажами или ликами, замалеванными отчаявшимся, разуверившимся богомазом.

«Покаяние»., так, кажется, это называется, - думает он сейчас, ничуть и ни о чем не жалея в миг прыжка...

Питер Ллуэлин Дэвис обдумывает каждый из множества вопросов о подлинном источнике вдохновения для создателя «Питера Пэна».

Питер Ллуэлин Дэвис думает, что Питер Ллуэлин Дэвис всегда называл «Питера Пэна» «этим ужасным шедевром», о том, что на следующий день (осознание ошеломительно, как пощечина) ни одна газета не устоит перед искушением озаглавить панихидную статью как-нибудь вроде «ГИБЕЛЬ ПИТЕР ПЭНА НА СТАНЦИИ ЛОНДОНСКОГО МЕТРО», «САЛЬТО-МОРТАЛЕ ПИТЕРА ПЭНА», «ТРАГЕДИЯ ПИТЕРА ПЭНА», «ПИТЕР ПЭН - САМОУБИЙЦА».

Питер Ллуэлин Дэвис думает, что ему уже все равно или по крайней мере нет уже особого дела (хотя редакторские рефлексы болезненно отреагировали бы на ляпсус в Daily Express, вышедшей на следующее утро, где ему приписали шестьдесят восемь лет вместо шестидесяти трех).

Питер Ллуэлин Дэвис думает (как сейчас думаю я), о проклятой статуе Питера Пэна в проклятых кенсингтонских садах посреди проклятого Лондона.

Бронзовый мальчик с флейтой у губ прорастает среди деревьев.

Бронзовый мальчик, который, как и все статуи, не постареет никогда.

Ему никогда не нравилась эта статуя. И Барри она тоже не нравилась («Этот чертенок совсем не выражает внутренней сущности Питера», - сказал скульптору творец). Она не нравилась и мне - ни тогда, когда пала ночь, в которую навсегда пал Питер Ллуэлин Дэвис, ни сейчас, через столько лет, у открытого окна, пока я рассказываю для тебя эту историю, в начале которой был мальчик, которому никогда не вырасти, а заканчивается – взрослым, которому никогда не бывать мальчиком.

Как-то так...

А еще лучше – начать с ребячливой смерти и закончить самоубийством по-взрослому.

Или всевозможными смертями и разнообразными самоубийствами.

Или нет…

Да и пофиг.

Но есть, есть все-таки некая определенность: в конце начала умирает Питер Пэн.

Питер Пэн совершает суицид.

Питер Пэн думает – в который раз – что умирать – это будет "ужасно большое приключение", и прыгает, и думает о Питере Ллуэлине Дэвисе, в то время как Питер Ллуэлин Дэвис думает о том, как надоело ему думать.

Питер Ллуэлин Дэвис думает: вот сейчас - пятое апреля 1960 года, времени больше нет, пробил час, а в котором часу неизменно пунктуальный состав метро прибудет на станцию Слоун-Сквэйр, видите ли, я виноват перед вами, вынужден внезапно вас покинуть, право же, мне и самому неудобно, спокойной ночи, Б-же, храни королеву, Господи, помилуй мою душу, и — каюсь, каюсь, каюсь..

Кейко Кай (финальная реплика): I read the news today, oh boy – мне тоже вспомнилось слишком много всякого…