Островок в потоке

В четыре часа дня старик с женой возвращались домой из больницы. Спустившись в метро, они окунулись в людское море, предвещавшее скорый час пик. Давящая плотность толпы ещё  не достигла апогея, но ощущалась вполне. Молодые лица, энергичные фигуры. Старшее поколение, завершив дневные дела (поликлиника, магазины), уступило место молодым.
Поток людей на платформе и в переходах был похож на бурлящую реку. Каждый её обитатель, ведомый лишь ему известной целью, мчался по собственной траектории, подчиняясь негласному закону метрополитена. Скорость этого яростного течения в разы превосходила неспешный шаг стариков, но, словно повинуясь невидимому дирижеру, река мягко обтекала их, подобно воде, омывающей торчащие из русла камни. Никто не задевал, не толкал — людской поток расступался, даруя островок спокойствия в бешеном ритме подземного царства.

Этот же феномен старик наблюдал и у детской площадки возле своего дома. Дети носились по её территории, захватывая в свои игры и прилегающий тротуар. Но стоило ему с женой пройти мимо или остановиться, чтобы посмотреть на их возню, как малыши будто переставали их видеть. Совсем. Будто стариков и не было в поле их зрения.
"Смотри, — говорил тогда старик жене, — для них мы не существуем. Они огибают нас, как неодушевленное препятствие".
Размышляя над этим наблюдением, он вспомнил, как однажды читал о том, как гончие собаки охотятся на зайца. Гончие находят зайца, поднимают его с лежки и начинают гнать, не умолкая лая. Охотник, ориентируясь на лай, занимает удобную позицию и ждёт, когда добыча выскочит на него. Но если заяц внезапно остановится, собаки, потеряв звук и движение, пробегают мимо и теряют его из виду. Нечто подобное происходит и со стариком: поток молодых людей, увлечённый своим движением, обгоняет его, даже не замечая.

"Значит, мы для молодых как зайцы. Когда еле двигаемся, они нас просто не замечают", — сообщил старик жене своё открытие.
"Может, ты и заяц, а я не зайчиха, и меня замечают. Вон, в автобусе и метро место уступают. Да и дети меня видят. Даже те, которые вместе с Денисом в детский сад ходили, до сих пор узнают. А ты, может, и заяц, или пень, — вот тебя не видят, или обходят", — ответила жена.

Теория старика затрещала по всем швам. И старик опять углубился в раздумья. Он молча шагал рядом, пропуская мимо ушей её доводы, но они, как назойливые мухи, всё же проникали в сознание. В чём же разница? Почему она — видима, а он — нет? Может, дело в осанке? Жена, несмотря на годы, держалась прямо, а он ссутулился, втянув голову в плечи,х будто от вечного сквозняка. Или в одежде? Она всегда подбирала яркие платки, носила цветастые кофты, словно отказываясь слиться с серостью. А он предпочитал всё тёмное, практичное, незаметное — коричневую куртку, тёмно-серые брюки, будто сознательно выбирая камуфляж для городских джунглей.
Но главное, пожалуй, было в другом. Она смотрела на людей — в глаза, в лица, улыбалась знакомым старушкам у подъезда, кассирше в магазине. Её взгляд был открытым, вопрошающим, живым. Он же, напротив, давно привык скользить взором по асфальту, по стенам, по спинам впереди идущих, избегая встречных глаз. Его взгляд был направлен внутрь — в свои мысли, в прошлое. Мир снаружи стал для него фоном, декорацией. И, быть может, люди, особенно эти стремительные, молодые, бессознательно считывали этот сигнал: "Я вне игры. Меня нет здесь". И проходили, не замечая его, как сквозь призрака.
"Ты в себе живёшь, — сказала как-то жена. — В свой кокон забрался. Тебя и правда не разглядеть".
Старик кивнул про себя. Может, она и права. Невидимость — это не проклятие толпы, а собственный его выбор. Заяц замирает, чтобы спастись. А он замер — и исчез. Но разве это спасение? Это скорее медленное растворение. И вопрос теперь был в другом: хочет ли он, чтобы его снова увидели?

Рисунок сгенерирован GigaChat