Дар. Свадебный пир

Дом Люция встречает запахом жареного мяса и розового масла.

Атриум преобразился: вдоль стен — гирлянды из плюща и мирта, между колоннами — бронзовые курильницы, из которых поднимаются сладковатые струйки дыма.

Рабы в белых туниках замерли у стен.
Один держит кувшин, другой — чашу, третий — полотенце. Все смотрят в пол. Хорошо выученные, бесшумные, незаметные.
— Госпожа.
Немолодая женщина склоняется передо мной.
— Твои покои готовы. Господин приказал, чтобы ты отдохнула перед пиром.
Марк сжимает мою руку.
— Я скоро найду тебя, — говорит он негромко.

Смотрю ему вслед. Широкая спина, уверенная походка. Он идёт в таблиниум, где ждёт отец, и мне хочется крикнуть: «Не ходи».
Но я молчу.

Домоправительница ведёт через перистиль, мимо фонтана с бронзовым дельфином, мимо цветущих олеандров. Дом огромен — два этажа, десятки комнат.
Легко заблудиться.

Вода в бассейне пахнет лавандой.
Две молчаливые девушки — смывают с меня дорожную пыль и усталость. Их руки привычно скользят по коже, разминают плечи, втирают масло.

Платье для пира не шафранного цвета, как свадебное, а глубокого синего — цвета ночного неба над Римом.
Рабыня укладывает мои волосы в высокую прическу. Другая подводит глаза сурьмой, румянит щёки и надевает на меня жемчужное ожерелье.
Тяжёлое. Холодное.
Таких изысканных драгоценностей у меня не было.
Я смотрю на своё отражение.
Если тебе страшно — улыбайся, — когда-то сказал отец. — Не доставляй удовольствия видеть твой страх.
Я улыбаюсь.


Зал для приёмов сияет.
Бронзовые светильники льют тёплый свет на фрески со сценами охоты. Музыканты настраивают лиры и тибии — одна из них треснула, и раб торопливо меняет тростниковую трубку.

Люций возлежит на центральном ложе — светлая льняная туника с короткими рукавами с золотой вышивкой в виде листьев, массивные браслеты.

Гостей — больше тридцати. Сенаторы с жёнами, всадники. Все повернулись ко входу, когда я появилась. Любопытные глаза, оценивающие взгляды.
— Клаудия!
Марк встаёт с ложа, идёт ко мне. В его глазах — тепло, которое согревает. Он берёт мою руку, ведёт к почётному месту рядом с собой и помогает мне устроиться.
— В таком платье ты уже не влезешь на дерево, — шепчет он с серьёзным выражением лица. 
Я сохраняя невозмутимый вид поправляю ожерелье и, прикрыв лицо ладонью, незаметно от соседей  показываю Марку язык.


Рабы разносят первую перемену: устрицы в рыбном соусе, маринованные перепелиные яйца, оливки с Сицилии. Вино льётся в чаши — фалернское, выдержанное.
Сосед слева — пожилой сенатор с добродушным лицом — пытается завязать разговор.
— Дочь Корнелия, верно? Я знал твоего деда. Достойный был человек. Служил под его началом в Паннонии.
— Благодарю, — я подношу чашу к губам.
— Надеюсь, твой отец здоров?
Вино застревает как кость в горле.
— Здоров. Благодарю за заботу.
Сенатор кивает и возвращается к устрицам. Перстень с царапиной на чёрным камнем вспыхивает. Случайный вопрос или проверка?
В этом доме всё — проверка.

Вторая перемена: поросёнок, фаршированный колбасами, жареный гусь в медовом соусе, спаржа под яичной заливкой. Рабы вносят блюдо с павлином — птицу приготовили и снова обложили перьями, так что она кажется живой.
Языки фламинго горкой розовеют на серебряном блюде — сколько птиц убили ради одной тарелки?
Я отворачиваюсь.

— Ты почти не ешь, — Марк наклоняется ко мне.
— Не голодна.
— Попробуй хотя бы гуся. Повар готовит лучшего гуся в Риме.
Беру кусочек, подношу к губам, но вкуса не чувствую.
Через зал вижу, как входят двое мужчин. Белоснежные тоги, уверенная походка. Один — высокий с лицом со старинных монет.
Второй...
Сеян.
Его тёмные глаза задерживаются на моём лице, потом скользят к Марку, к Люцию. Губы растягиваются в улыбке, не задевая глаз.
— Твой отец пригласил его? — наклоняюсь к Марку.
— Да. Непростительно было бы не позвать.
— Что ты знаешь о нём?
— Только то, что Тиберий сначала отослал его подальше от Рима, но недавно вернул — и все гадают, зачем.

Музыканты начинают играть знакомую мелодию. Музыка лёгкая, праздничная.
Люций подзывает нас жестом.
Мы подходим к центральному ложу. Сеян поднимается нам навстречу — движение плавное, без суеты. Он уже снял тяжёлую тогу и остался в тунике цвета слоновой кости.

— Мой сын Марк, — начинает Люций. — Через полгода — трибун Двенадцатого легиона.
— Слышал. Говорят, ты хорош с мечом, — голос Сеяна низкий, с лёгкой хрипотцой звучит мягко, почти по-отечески.
Марк протягивает руку.
— Господин.
 Сеян крепко, по-военному, пожимает его запястье:
— Парфия — хорошая школа. Я только что оттуда. Жара, пыль, стрелы с рассвета.
Но если выживешь — вернёшься другим человеком.

Он говорит не свысока — как равному.
Марк кивает и выпрямляет плечи — неосознанно, под взглядом Сеяна.

— Его жена, — представляет Люций. — Клаудия.

Сеян смотрит внимательно, но не так, как  некоторые гости  — оценивающе или раздевая глазами. Смотрит, словно видит во мне человека.
Как Марк.

— Знал твоего отца. Хороший командир. Умел слушать людей, а не только приказы сверху. Редкое качество.

В словах нет лести — только уважение. И я чувствую, как внутри что-то теплеет. Мой отец сейчас в опале, а этот человек говорит о нём так, будто он всё ещё имеет вес.

— Благодарю, господин, — говорю я, и голос звучит увереннее, чем я думала.

— Ты из тех, кто держит спину прямой, даже когда страшно, — говорит он негромко. — Так?

Улыбается — и в улыбке есть что-то почти заговорщическое, будто мы с ним знаем какую-то общую тайну.

Отвечаю на улыбку и только сейчас замечаю шрам на его шее, скрытый воротником туники. Как будто кто-то собирался перерезать ему горло.

Сеян возвращается к гостям и Марк наклоняется ко мне:
— Он... не такой, как я думал.
— Да, — тихо отвечаю я. — Не такой.


Третья перемена — сладкое: медовые пирожные, фрукты в вине, финики с орехами. Разговоры становятся громче, смех — развязнее. Рабы выносят новые амфоры.

Музыкант берёт высокую ноту — и фальшивит. Звук тонкий, режущий. Такой же был в видении о казни Люция: скрежет камня по лезвию меча, когда палач готовил топор.
"Твой сын не вернется из Парфии"
Тут же всплывает фраза Сеяна.

Чаша выскальзывает из рук медленно, будто во сне. Вино выплёскивается дугой. Тёмные капли летят к синей ткани — а я не могу пошевелиться.
Звон серебра о мозаику возвращает меня.

Марк делает знак рабыне.
Я встаю, не чувствуя ног.
— Сейчас вернусь, — шепчу я.

В перистиле темно, лишь луна отражается в воде бассейна. Я опускаю руки в прохладную воду, пытаясь смыть пятно вина.

— Жаль платье, — голос звучит спокойно, почти участливо.
Я вздрагиваю, резко оборачиваясь.
Сеян стоит у колонны. Он не прятался — просто стоял так неподвижно, что слился с мрамором. В руке кубок.
— Ступай, — приказывает он рабыне — та исчезает.
— Синий тебе к лицу. Но ты и сама это знаешь.
— Мой господин... — я склоняю голову. Не из почтения — чтобы он не видел моих испуганных глаз.

Он делает шаг вперед. От него пахнет дорогим вином и железом — странный, резкий запах.

— Я наблюдал за тобой. Ты смотришь на людей не так, как другие. Будто знаешь больше, чем говоришь. Твой отец был таким же. Тиберий ценил это. До поры до времени.
У меня пересыхает в горле.

— Я волнуюсь... за мужа, господин.

Муж.
Первый раз я называю так Марка. По-взрослому.

— Конечно, — он улыбается, и от этой улыбки веет холодом. — женская проницательность. Полезная вещь. Особенно если муж — юнец, который скоро окажется там, где стрелы быстрее мысли.

Я мысленно молю богов, чтобы кто-нибудь появился и разговор закончился.

— Если твоя... проницательность... подскажет тебе что-то о будущем твоего свёкра, — он срывает цветок олеандра и протягивает мне. — Или о тех, кто желает ему зла... Я уверен, ты найдёшь способ защитить свой новый дом. Умные люди всегда находят способ.

Он разговаривает со мной как со взрослой. И я, вспомнив уроки матери, вежливо наклоняю голову и стараясь подражать её интонациям говорю:
— Я не разбираюсь в политике, мой господин. Я просто жена своего мужа.
Сеян усмехается:
 — В Риме это и есть политика.

Он разворачивается и уходит — бесшумно, как пришёл.
 Лепестки олеандра мягкие. Достаточно сжевать один, чтобы сердце остановилось.

Я бросаю его на землю и долго мою руки в холодной воде, словно стараясь смыть не только сок цветка, но и разговор.

Когда я возвращаюсь, Марк встаёт мне навстречу.
— Ты бледна.
—Устала. Здесь... очень душно.
Он хмурится, но больше не спрашивает. Помогает устроиться на ложе, подаёт чашу с разбавленным вином.
— Скоро закончится, — говорит он тихо. — Потерпи.

Я смотрю через зал.
Сеян  разговаривает с одним из гостей, оба смеются чему-то. Двое хищников, обсуждающих добычу.
Люций наблюдает за ними. Пальцы барабанят по краю ложа.
Он боится, — понимаю я внезапно.
Это знание — холодное, ясное — приходит не из видения. Просто из того, как Люций держит плечи. Как его пальцы подрагивают на краю ложа.
Он знает, что Сеян опасен.
Но не знает насколько.

Музыка внезапно смолкает по мановению руки Люция.
Он не встает — остался возлежать, демонстрируя, что ему не нужно напрягаться, чтобы его слушали.
— Друзья, — начинает он, не повышая голоса. — Мы пьём за будущее. Но будущее — как сад. Требует ухода. Садовник, прививая дикую ветвь к благородному дереву, рискует. Если ветвь несет болезнь — гниль погубит корни.

Он усмехается, разглядывая перстень на пальце.

— Я пью за Клаудию. Дочь человека, чьё дерево не выдержало ветра Фортуны. Пусть же в нашем саду она будет красивым, скромным цветком, а не плющом, что душит ствол, давший ему опору. За красоту.
И — скромность.

По залу пролетает смешок — злой, понимающий.

Люций поднимает кубок, и золото перстня с ониксом вспыхивает в свете светильников.

Рука Марка, лежащая рядом с моей, сжимается в кулак так, что белеют костяшки.
— Он не смеет так с тобой… — шепчет он и встает.
Движение резкое, неуклюжее. Он задевает край блюда, и серебряная ложка со звоном летит на мозаичный пол. Весь шум мгновенно стихает.
— Отец...

Гости замирают с жадным любопытством. Скандал на пиру у префекта — зрелище получше боя гладиаторов.

Марк поднимает свой кубок. Пытается говорить твердо, подражая отцовской манере.
— Я пью за Клавдию Корнелию. Чьё имя отныне — часть нашего рода. Она принесла в этот дом честь, а не...

— Сядь, — обрывает Люций.
Голос тихий, но в наступившей тишине он звучит как удар бича.

Марк застывает с поднятой чашей. Он попытался ответить отцу его же оружием — формальным тостом, — но тот отмахнулся от него, как от надоедливого насекомого.

Кто-то из гостей — молодой всадник на дальнем ложе — прыскает в кулак. Жена толкает его локтем, но усмешка не сходит с его лица.

Марк краснеет до корней волос, но не садится. Я вижу, как наполняются слезами его глаза — от стыда, от ярости.

Люций не двигается.
Пальцы на кубке сжимаются. Глаз на изуродованной стороне лица закрылся.
Я понимаю: он в бешенстве.
Ещё мгновение — и он сломает сына за неповиновение.
За то, что он показал, что в этом доме можно спорить с хозяином.


Я набираю полную грудь воздуха, словно собираюсь нырнуть в воду и встаю рядом с Марком.
Расправляю складки синего платья, надеясь, что никто не видит, что мои пальцы дрожат. Крепко сжимаю холодную руку Марка.

— Благодарю тебя, отец.
Я никогда не называла так Люция. Но сейчас это не ложь — это оружие. Щит между Марком и гневом префекта.

— Благодарю за честь, которую ты оказал моей семье. Мой муж хотел сказать, — голос начинает звенеть. — Что мой отец, возможно, и в тени, но его кровь — кровь Корнелиев. Старый камень, на котором можно строить. Дерево могут спилить. Цветы увянут. А камни —  остаются.

О боги.
Я это сказала.
На несколько ударов сердца воцаряется  абсолютная тишина.

И вдруг её разрывает короткий, лающий смех.  Сеян громко хлопает в ладоши:
— Браво, девчонка! Люций, тебе повезло с невесткой. В ней больше "старого камня", чем во многих здесь!

Люций медленно поднимает кубок. Уголок его рта дёргается в подобии улыбки, но глаза остаются ледяными.
Сеян только что показал, что может вмешиваться в дела его дома.
И он это запомнил.

— За камни, — произносит он негромко. — Посмотрим, выдержит ли этот камень вес этого дома.

Смех прокатывается по залу — облегчённый, громкий.
Звон кубков.
Музыка снова льётся.
Напряжение спадает, как отпущенная тетива.

Марк падает на ложе, увлекая меня за собой.
— Ты сумасшедшая, — шепчет он одними губами. Руки у него дрожат, но в глазах — обожание.


Ритуал «похищения» громкий, пьяный, липкий от прикосновений чужих рук.

Марк вырывает меня из объятий пронубы — наигранно грубо, как положено, — и гости хохочут. Орехи сыплются под ноги, кто-то пытается схватить меня за подол, выкрикивая пожелание.
Я не разбираю слов — только смех, только жар винного дыхания.

— Талассио! — гремит над толпой.

Чья-то рука хватает за запястье, и я вскрикиваю, но это старый сенатор — тот, что спрашивал об отце. Он притягивает меня ближе, и я чувствую запах рыбного соуса.
— Умная девочка, — шепчет он мне на ухо.
Отпускает, смеётся вместе с остальными, будто только что пожелал счастья.

Марк тянет меня через атриум. Я оборачиваюсь — и вижу Сеяна.
Он стоит у колонны, не участвуя в веселье. Просто смотрит. На меня. На Марка.

Его губы шевелятся. Я пытаюсь разобрать — одно слово? Два?
Но музыка и крики глотают звук.
Может, он сказал моё имя.
Может — что-то другое.
Дверь закрывается.
Тишина оглушает.


Горит светильник, отбрасывая мягкие тени на фрески с изображением Амура и Психеи. Кровать широкая, усыпанная лепестками роз.

Марк отпускает мою руку и делает шаг назад.
Я вижу его впервые не как юношу на пирах, а как мужчину.
Широкие плечи, руки в мозолях и ссадинах от тренировок с оружием.
— Я думал, буду храбрым, — бормочет он, смотря куда-то мимо меня. — А получился... дураком.
— Получился Марком.
Он поднимает голову.
— Этого достаточно?
— Более чем.

Марк протягивает руку к поясу. Пальцы касаются гераклова узла — и замирают.
Он не знает, как его развязать.
Я вижу, как краснеют его уши. Как он прикусывает губу, пытаясь нащупать конец шерстяной ленты.
 Он тянет, дергает, и я чувствую, как узел только затягивается.
— Проклятье, — выдыхает он.
И это — обычное, глупое ругательство, которое срывается у него, как у мальчишки, когда что-то не получается, — внезапно снимает напряжение.
Я фыркаю. Смех прорывается, несмотря на страх.
— Может, позвать твоего отца? — говорю я. — Он точно знает, как...
Марк вскидывает на меня глаза.
Маска серьезности, которую он пытался надеть — исчезает.
И наш дружный смех наконец, разрывает ту петлю паники, в которой мы оба задыхались.

Потом он снова тянется к узлу.
На этот раз медленно. Я накрываю его руку своей, помогая. Наши пальцы путаются и узел, наконец, поддаётся.
Шерстяная ткань с шорохом падает к ногам, оставляя меня в одной тонкой тунике.

Я начинаю дрожать. Не от холода.
Марк, уже коснувшийся завязок на моей тунике, останавливается.
— Что с тобой?
— Я слышала, что дар предвидения живёт лишь в нетронутых... — мой шепот тонет в складках полога. — Если я стану обычной... Если он уйдет после...

Он смотрит мне в глаза — серьезно, совсем не так, как смотрят мальчишки.
— Я женился, — говорит он твердо. — Не на провидице. Не на весталке. На тебе. Девчонке, которая кидалась виноградом в саду.

Он склоняется и целует меня. Осторожно. Почти целомудренно.
— Пусть уходит, — шепчет он мне в губы. — Я хочу, чтобы в твоей голове был только я.

Он не знает, что просит.

Просит, чтобы я стала беспомощной.
Чтобы отдала единственное оружие, которое у меня есть.
И самое страшное — я хочу этого.
Хочу тишины.
Хочу не видеть смерть Марка каждый раз, когда смотрю на него. Не хочу чувствовать тяжесть чужих судеб, впечатанных в моё сознание, как монеты в глину.
Хочу быть обычной.

Туника соскальзывает с плеч.
Тени Амура и Психеи сплетаются на стене.


Я просыпаюсь резко, словно от толчка.
В комнате серо — раннее утро. Марк спит рядом, раскинув руки, его дыхание ровное и спокойное.
Я лежу неподвижно.
Ещё недавно я мечтала, чтобы дар исчез и я стала как все. Но сейчас на него поставлено слишком многое — жизнь отца.

Я смотрю на шрам на плече Марка. Раньше, стоило мне коснуться раны, я видела её историю.
Я кладу пальцы на белую полоску кожи.
Тишина.
Я пытаюсь вызвать хоть отголосок, хоть шёпот того, как лезвие резануло кожу, как он закричал, как кровь брызнула на песок Марсова поля.
Ничего.
Слёзы бегут по щекам — горячие, злые.

Как я защищу отца?
Как буду торговаться с Люцием, если моя монета стала фальшивой?

"Ты дважды будешь на берегах Стикса, но та, на которой ты женишься, не позволит тебе уйти за реку."
Я вышла за Марка, чтобы пророчество авгура исполнилось.

А теперь Марк уйдёт в легион — и я не узнаю, в какой день сорвётся тетива. Не почувствую чужую руку с кинжалом у него за спиной.
Не успею.

Марк шевелится во сне, его рука скользит по покрывалу. Я ложусь рядом, и он обнимает меня, не просыпаясь.
В голове пусто и гулко, как в разграбленном храме.
Кто я теперь?