Люди и газеты

В кабинете пахло стерильностью и дешевым кофе. Доктор Ватсон (никакого родства, просто совпадение) поправил очки и посмотрел на человека напротив. Тот кутался в плащ, хотя в клинике работало отопление, а его шляпа была нахлобучена так низко, что виднелся только кончик носа.
— Доктор, — голос незнакомца напоминал хруст битого стекла. — У меня проблема. Каждую ночь, ровно в 03:00, в мою дверь кто-то стучит. Но когда я открываю — там никого.
Ватсон прищурился. Он достал стетоскоп, словно револьвер из кобуры. — И что вы чувствуете в этот момент? — Холод, доктор. И странный запах... запах мокрой шерсти и старых газет.
Доктор медленно встал, подошел к окну, за которым лил серый лондонский дождь (хотя дело было в Саратове), и резко обернулся. — У меня есть две новости, господин Смирнов. Хорошая и плохая. — Начните с плохой, — выдохнул пациент.
— Плохая новость: у вас классический случай лунатизма, осложненный манией преследования. Вы сами встаете в три ночи и стучите в дверь изнутри, — Ватсон сделал паузу, выдерживая драматический эффект. — А хорошая новость: вы чертовски пунктуальны. Можете выбрасывать свои швейцарские часы, ваше подсознание работает точнее любого хронометра.
Пациент молчал. Он медленно поднялся, положил на стол помятую купюру и направился к выходу. — А запах, доктор? Запах мокрой шерсти? — А это, голубчик, ваш пес, который в ужасе забивается под кровать, когда вы в три часа ночи начинаете штурмовать входную дверь.
Доктор Ватсон дождался, пока Смирнов выйдет, и плотно прикрыл дверь. Он знал, что пациент не договорил. Запах старых газет — это был не просто штрих к портрету, это была улика.
Доктор подошел к вешалке, где только что висел плащ Смирнова. На полу остался едва заметный серый след. Ватсон достал из ящика стола лупу.
— Пунктуальность, лунатизм... Слишком просто, — прошептал он себе под нос.
Он вспомнил руки пациента. Кожа под ногтями была черной, а на указательном пальце виднелся характерная мозоль от работы с печатным станком старого образца. В городе осталась только одна типография, которая до сих пор использовала свинец и архивную бумагу — та, что печатала правительственные бюллетени в подвале старой ратуши.
Ватсон набрал номер на дисковом телефоне. — Это я. У нас был «Архивариус». Он не просто стучит в свою дверь в три утра. Он приносит оттиски утренних газет. Теперь я знаю, почему он чувствует холод: он бывает в хранилище, где поддерживают температуру для сохранности бумаги.
На том конце провода молчали, слышалось только тяжелое дыхание. — Доктор, — наконец произнес голос. — Вы поняли, откуда запах газет. Но вы не спросили, какая на них дата.
Ватсон замер. Он посмотрел на обрывок бумаги, который зацепился за ножку стула после ухода Смирнова. Это был фрагмент заголовка. Там значилось: «Скоропостижная кончина доктора Ватсона. Похороны в четверг».
Доктор медленно перевел взгляд на календарь. Была среда.
Ватсон не был бы первоклассным диагностом, если бы поддался панике. Он понимал: если газета напечатана заранее, значит, «несчастный случай» уже запланирован кем-то, кто имеет доступ к станку.
— Смирнов не просто пациент, он — курьер, которого используют втемную, — пробормотал Ватсон, застегивая свой саквояж.
План спасения созрел мгновенно. Вместо того чтобы прятаться, доктор решил нанести визит вежливости.
Ватсон знал, что убийца будет ждать его в определенное время в определенном месте (согласно газетной статье).
В два часа ночи Ватсон пробрался в подвал ратуши. Запах старых газет здесь был особенно силен. В глубине зала, среди шестеренок огромного пресса, он увидел Смирнова. Тот стоял в трансе, его руки механически подавали листы. Рядом стоял человек в тени — настоящий «редактор» судеб.
Ватсон не стал ждать нападения. Он резко включил фонарь, ослепив человека в тени. — Опечатка в вашем некрологе, коллега, — холодно произнес доктор.
Человеком в тени оказался аптекарь из соседнего квартала, чей бизнес Ватсон едва не разорил, обнаружив, что тот подмешивает мел в дорогие лекарства. Аптекарь планировал подстроить «падение с лестницы», но Ватсон, зная сценарий из газеты, просто не пришел на ту самую лестницу.
Ватсон не был сторонником грубой силы, но как врач он знал, что лучшая месть — это дозировка, превращающая лекарство в яд.
— Знаете, любезный, — Ватсон медленно пошел вокруг застывшего от страха аптекаря, поигрывая скальпелем, — вы совершили фатальную ошибку. Вы решили, что контролируете будущее, забыв о настоящем.
Ватсон не стал вызывать полицию. У него был план поинтереснее.
Ватсон заставил аптекаря и Смирнова (который пришел в себя от резкого запаха нашатыря) запустить печатный станок на полную мощность. Но вместо некролога доктора они напечатали спецвыпуск: «Полный список поддельных лекарств аптеки №13: Мел, известь и совесть владельца».
Доктор знал, что аптекарь — страшный ипохондрик. Пока тот трясся от страха в подвале, Ватсон аккуратно заменил в его личном саквояже настоящие успокоительные на... мощное слабительное.
К утру весь город читал разоблачающую газету. Когда разъяренная толпа и жандармы подошли к аптеке, бедный отравитель попытался скрыться через задний двор, но «лекарство» Ватсона сработало в самый неподходящий момент.
Доктор Ватсон вернулся в кабинет и налил себе кофе. Смирнов, теперь свободный от транса, принес ему свежий номер настоящей городской газеты.
— Доктор, а как же запах газет? — спросил Смирнов. — Я действительно пахну как библиотека? — Нет, Смирнов. Это был мой новый одеколон «Папирус и кедр». Я просто хотел проверить, насколько вы внушаемы.
Ватсон сделал глоток кофе, но вдруг замер. Вкус был странным — приторно-сладким, с металлическим послевкусием, которое не смог бы заглушить ни один сахар.
Смирнов, стоявший у двери, больше не выглядел растерянным пациентом. Он медленно снял шляпу, и Ватсон увидел, что лицо «лунатика» совершенно симметрично и лишено каких-либо эмоций, как у восковой куклы.
— Вы зря потратили время на аптекаря, доктор, — тихо произнес Смирнов. Его голос теперь не хрустел, он звучал как шелест тысяч переворачиваемых страниц. — Он был лишь мелкой помехой. Настоящий Редактор никогда не оставляет опечаток.
Ватсон попытался встать, но ноги не слушались.
— Та газета не была планом аптекаря, — Смирнов подошел ближе и взял из рук слабеющего доктора чашку. — Она была уведомлением. Вы слишком много знали о том, как работает человеческий разум, Ватсон. А архиву не нужны конкуренты. Архиву нужны новые страницы.
Доктор хотел позвать на помощь, но из его горла вырвался лишь сухой шелест. Он чувствовал, как его сознание, его память и сама жизнь превращаются в плоские печатные строки.
Последнее, что увидел Ватсон перед тем, как окончательно рассыпаться ворохом старой бумаги на полу своего кабинета, — это Смирнова, который аккуратно собирал листы с пола. На верхнем листе, в колонке происшествий, свежими чернилами было набрано:
«Сегодня в своем кабинете бесследно исчез известный доктор Ватсон. На месте происшествия найдена лишь стопка старых газет, датированных прошлым веком. Следствие зашло в тупик».
Смирнов надел шляпу, погасил лампу и вышел. В кабинете остался только густой запах мокрой шерсти и типографской сажи.
Смирнов уже коснулся дверной ручки, когда тень в углу кабинета пришла в движение. Это был тот самый пес, о котором Ватсон упоминал как о «напуганном звере». Но сейчас огромный мастиф по кличке Баскервиль (еще одно ироничное совпадение доктора) не выглядел испуганным.
Пес не рычал. Он издавал странный звук, похожий на гул работающего печатного станка.
Смирнов обернулся и его восковое лицо впервые дрогнуло. Он увидел, что глаза пса светятся тем же мертвенным светом, что и типографские станки в подвале ратуши.
— Ты думал, что Редактор здесь один? — раздался голос, но он шел не из пасти собаки. Казалось, звуки вибрировали в самом воздухе. — Собаки живут в настоящем, Смирнов. У них нет страниц, нет некрологов. Они — те, кто разрывает бумагу.
Пес прыгнул. Смирнов закричал, но вместо крика из его рта посыпались типографские литеры.  Через минуту всё было кончено. На пороге кабинета не было ни Смирнова, ни Редактора. Была лишь огромная куча измельченной бумаги, которую подхватил внезапный сквозняк из открытого окна.
Пес подошел к тому, что осталось от доктора Ватсона — к стопке газет на полу. Он осторожно взял зубами верхний лист, на котором был напечатан некролог.
Ватсон судорожно вздохнул и открыл глаза. Он лежал на ковре, а над ним стоял верный пес, доедающий последнюю колонку «происшествий».
— Хороший мальчик, — прохрипел Ватсон, касаясь живой, теплой шерсти. — Ты только что съел мою смерть.
Доктор поднялся, подошел к камину и бросил в него все оставшиеся листы со Смирновым. В пламени корчились заголовки и буквы, пока не превратились в обычный пепел.
Ватсон посмотрел на пса. Тот вильнул хвостом, но в глубине его глаз всё еще мерцал холодный свет печатного пресса. Доктор понял: возмездие свершилось, но теперь он навсегда связан с тем, кто знает вкус будущего.
Аптекарь сидел в камере предварительного заключения, ожидая суда, но он не знал, что «суд» уже состоялся.
Ватсон понимал: закон слишком неповоротлив для такого преступления. Тысячи людей страдали, пока аптекарь набивал карманы, и простая решетка была бы для него избавлением. Доктор зашел в камеру к бывшему коллеге под предлогом финального осмотра.
— Вы выглядите бледным, — холодно заметил Ватсон, открывая свой саквояж. — Нервное истощение. Я принес вам ваше же лучшее средство. То самое, «эксклюзивное».
Аптекарь, знавший, что в его собственных бутылочках лишь мел, судорожно схватил таблетку и проглотил её, надеясь на эффект плацебо.
— О, вы ошиблись, — Ватсон наклонился к самому его уху. — В этой партии нет мела. Там то, что вы называли «побочным эффектом».
Месть доктора была хирургически точной:
В таблетке была смесь веществ, вызывающих тактильные галлюцинации. Аптекарю стало казаться, что его кожа превращается в ломкий, сухой мел.
Ватсон позаботился о том, чтобы в камеру подбросили утренние газеты. Те самые, из типографии Смирнова.
Когда охранник заглянул в камеру через час, он увидел жуткую картину. Аптекарь, обезумевший от страха, пытался «стереть» себя с пола, как старую надпись с доски. Он кричал, что он — всего лишь типографская ошибка, черновик, который нужно уничтожить.
Ватсон стоял на улице у ворот тюрьмы. Рядом с ним сидел пес, чей взгляд был направлен в пустоту.
— Справедливость — это не всегда закон, — тихо сказал доктор, поправляя перчатки. — Иногда это просто правильный диагноз, доведенный до абсурда.
Он развернулся и пошел прочь по туманной улице. За его спиной, в окнах тюрьмы, слышался сухой хруст — звук, который издает мел, когда на него наступают тяжелым сапогом.
Доктор Ватсон замер. Пар от кофе коснулся его лица, но тепло напитка больше не приносило утешения. Стук повторился — три коротких, сухих удара, от которых по спине пробежал холодок.
Он медленно перевел взгляд на настенные часы.
03:00. Ровно.