Ты - это Я. Книга третья

   
   Как и обещал: в этой книге я отказался от идеи дублировать главы своей версии теми текстами, которые искусственный интеллект писал по моим запросам (пусть даже с моими правками). То, что вы будете читать сейчас, — это наше совместное творение.
Главной задачей ИИ была редактура: исправление грамматических и орфографических ошибок, сглаживание логических шероховатостей и удаление досадных повторов. Думаю, он с этой задачей справился.
Ну и, конечно, иллюстрации. Все они сгенерированы нейросетью (опять же по моим заданиям и детальным описаниям). С первого раза у нас почти всегда ничего не получалось: то ракурс не тот, то одежда, то выражение лица, а то и рост персонажа. В общем, приходилось многое дорабатывать в других программах, вроде «Фотомастера». Как уж все получилось — теперь судить вам.
Использовались последние версии нейросетей: GigaChat, ChatGPT, Fusion Brain, DeepSeek, Qwen.


Глава 1

Уважаемые пассажиры, наш поезд Ташкент — Москва прибывает в столицу нашей Родины, в город Москву, на Казанский вокзал…» — раздалось из динамика в купе.
Влад не отрывался от широкого окна, будто боялся пропустить что-то важное. Мимо проплывали высотки, широкие улицы, придорожные ангары, троллейбусы, трамваи, нескончаемые потоки легковушек и — просто невероятное количество людей. «Это Москва! Я в Москве!» — с восторгом повторял он про себя. Глаза горели, тело сжалось в живой, упругий комок — готовый рвануть вперёд, вырваться на волю. Все его вещи уже давно ждали: чемодан, рюкзак, котомка — всё было под рукой, всё жаждало, чтобы хозяин схватил их за ручки, ремни и лямки и вытащил из душного вагона, который за несколько дней пути порядком осточертел.
Но поезд, как назло, замедлил ход и начал дёргаться по бесконечным стрелкам, будто издеваясь над нетерпением пассажиров. Однако вот и он — Казанский вокзал: длинный перрон, составы на параллельных путях, суета вышедших из вагонов людей. Влад ступил на перрон и, сливаясь с толпой, направился к зданию вокзала.
Теперь предстояло добраться до Киевского вокзала — оттуда уходили поезда на Одессу. Это заранее подтвердил проводник, а соседи по купе — бывалые путешественники — даже подробно расписали все варианты: метро, автобус, троллейбус, такси. Владу, конечно, хотелось прокатиться на московском метро — впервые в жизни! — но с таким багажом лезть в утреннюю давку казалось самоубийством. И он взял такси.
Пока машина катила по улицам столицы, Влад не переставал всматриваться в окно: дома, прохожие, автомобили… Преобладали «Волги» и «Победы», много было «Москвичей» разных поколений, а изредка — редкие, почти экзотические иномарки, чьи необычные силуэты вызывали любопытные взгляды.
— Проездом в Москве? — спросил водитель, разглядывая пассажира в зеркальце заднего вида.
— Да, еду на море.
— Куда на море, если не секрет?
— Никакого секрета — в Одессу, — с удовольствием произнёс Влад, будто открывая карты.
— О-о-о, Одесса… Красивый город! Приходилось бывать. Главное — чемодан из рук не выпускай. У них там ноги почему-то быстро растут.
— Я им не дам расти, не беспокойтесь.
— Уж свое от беспокоился… Ну вот и твой вокзал, — водитель притормозил у подъезда и даже помог вытащить багаж. — Всего хорошего, парень.
Влад первым делом выяснил, на какой ближайший поезд есть билеты, где камеры хранения и как попасть в метро. Билет нашёлся на завтра, в семь утра. Значит, впереди — весь остаток дня и целая ночь. «Ну что ж, — решил он с лёгкой улыбкой, — рванём на Красную площадь!»
Сдав вещи, он спустился в подземку. Навигация оказалась проще, чем казалась: указатели чёткие, схема внятная — и уже через полчаса он стоял у выхода на площади, о которой так долго мечтал.
Красная площадь произвела на него двойственное впечатление. Он представлял её грандиозной: просторной, почти безграничной, с грозными башнями Кремля, мавзолеем, величественным собором Василия Блаженного, монументальным ГУМом и Казанским собором. Но всё оказалось… обыкновенным. Ни громады, ни эпоса — зато красиво, гармонично, по-своему цельно. Особенно удивило, что площадь вымощена булыжником.
«Вот это правильно, — подумал Влад с уважением. — Не асфальт, а камень. Почти вечен… По этому самому камню, может, в своё время шагал Ленин, или Сталин. И хоть следы их давно смыты дождями и стёрты миллионами ног, какая-то пылинка памяти всё же осталась».
Поздним вечером он вернулся на Киевский. Вокзалы всегда были для него чем-то вроде временного дома: здесь можно было и перекусить, и прилечь, и просто наблюдать за жизнью. Влад купил что-то на скорую руку, уселся на диван в зале ожидания и стал рассматривать окружающих. Он без труда читал людей по взгляду, пошаговой походке, по манере держать сумку. Можно было подойти, завязать разговор, скоротать ночь в компании — но ему хотелось одиночества. Ему хотелось просто смотреть, слушать, впитывать этот воздух, эти звуки, этот свет — чтобы всё это навсегда отпечаталось внутри.
Поздно ночью он вышел покурить. Присев на скамейку, стал разглядывать высотку напротив. Почти все окна были тёмными — москвичи спали под тёплыми одеялами. Но вдруг на восьмом этаже вспыхнул свет. Влад невольно напрягся. Кто это? Бессонный старик, встающий за таблеткой? Молодая мать, убаюкивающая плачущего ребёнка? Или, может, любовник, спешащий одеться и уйти, пока не приехала жена, а за спиной — обиженная девушка, с горькой усмешкой показывающая, где лежит рубашка?
Свет погас — и «кино» закончилось.
Влад встал и направился к Москве-реке. Набережная была пустынна и хорошо освещена. Летняя ночь, тёплая и тихая, располагала к прогулке. Противоположный берег чётко просматривался: там начинался парк, а у самого входа в него стояла небольшая церковь. Рядом виднелись старинные ворота с надписью: «Новодевичий монастырь».
— Это же Новодевичье кладбище… — прошептал Влад. — Знаменитое Новодевичье кладбище!
***
Много-много лет спустя, уже после операции на сердце — ведь всё-таки настигли его, в старости, те две ревматические атаки из детства, — он вышел на балкон хирургического центра, расположенного неподалёку от того самого кладбища. Посмотрел на противоположный берег Москвы-реки — и вдруг вспомнил ту ночь: себя, молодого, взволнованного, стоящего у кромки воды с сигаретой в руке. А ещё семь лет спустя после этого,  он ехал на маршрутке по той самой набережной к дочери, которая снимала комнату с молодым мужем на ул Довженко и увидев через окно Новодевичье кладбище и хирургический центр недалеко, вспомнил опять тот свой первый день в Москве.


Глава 2
Дорогу до Одессы Влад почти не запомнил. Он смотрел в окно поезда, но видел не те степные просторы и редкие станции, мелькавшие за стеклом, а Красную площадь, выложенную булыжником, каменную набережную, широкие улицы, высотные дома, спешащих куда-то людей, огромные магазины, метро и вокзалы — каждый из которых был индивидуален и по-своему красив. И ещё столько всего, что не умещалось даже в самых смелых мечтах. То есть Влад влюбился в Москву с первого взгляда. Он даже стал жалеть, что поспешил купить билет в Одессу. Надо было задержаться — хотя бы на день. Оглядеться, походить по городу, поискать объявления о наборе на работу, заглянуть в учебные заведения, узнать условия приёма, конкурс, есть ли общежитие… Кстати, начинать-то следовало именно с этого, а уж потом — всё остальное. Но что теперь думать об этом.  Билет взят, поезд с каждой минутой приближает его к Одессе и всё дальше увозит от Москвы. Впереди — ночь в вагоне, а на следующий день — «Город у моря».
Одесский железнодорожный вокзал тоже был шедевром архитектуры, но времени пройтись по нему, заглядывая в каждый уголок и любуясь деталями, у Влада не было. Он решил оставить это на потом. А пока — к морю! К морю!
Выяснить, как быстрее добраться до него, оказалось несложно. Одесситы — народ приветливый и разговорчивый. Правда, именно из-за этого Влад получил сразу несколько подробных, но взаимоисключающих советов. Один старикан махнул рукой: «Садись вот на етот траллейбус — и будет тибе счастье!» Другой, размахивая пальцем, чуть ли не кричал: «Иди прямо, никуда не сворачивая — на ту полную женщину в зелёной кофте, что стоит на углу, а за ней повернёшь направо!» В конце концов, Влад вышел на улицу Советской Армии и, заметив её незаметный, но ощутимый уклон вниз, сообразил: скорее всего, это правильный путь.
И действительно — через некоторое время он оказался на знаменитой Дерибасовской. До моря отсюда, как он уже знал по картам, изученным ещё в Ташкенте, — рукой подать. Но вновь, как и в Москве у Красной площади, его настигло лёгкое разочарование. Он представлял Дерибасовскую иной — широкой, торжественной, украшенной необычными зданиями, чем-то вроде артерии, по которой пульсирует сама душа города. А она оказалась — на первый взгляд — даже чуть скромнее соседних улиц: узкая, обыкновенная, с узкими тротуарами, старыми малоэтажными домами. Единственное, что напомнило Москву, — мостовая, тоже выложенная булыжником.
Но стоило ему пройтись по ней, как он почувствовал: Дерибасовская — не просто улица. Она — ось, вокруг которой выросла Одесса. Словно магнит, она притягивала к себе переулки, дворики, закоулки старого города. Возможно, именно с неё началось расширение Одессы, и потому здания здесь — не просто старые, а из первых. И не в этом даже дело — а в том, что почти каждый дом, каждый переулок, примыкающий к Дерибасовской, воспет такими писателями, как Бабель, Катаев, Олеша, Ильф и Петров, даже Куприн — с его «Гамбринусом» и не покорённым черносотенцами скрипачом Сашкой. Вот что делало эту улицу неповторимой. Не грандиозность, а память.
Влад прошёл ещё немного, свернул налево — и перед ним предстал во всей своей красе Одесский академический театр оперы и балета.
Ну, это было нечто!
Даже в Москве и Ленинграде редко увидишь подобное. Белоснежное здание, изящное, как мечта архитектора, привораживало взгляд. А ведь внутри, как он читал ещё в Ташкенте, оно ещё прекраснее: здесь даже шёпот на сцене слышен в любой точке зала без микрофонов и усилителей. И именно на этой сцене начинал свой путь в большое искусство тогда ещё никому не известный Фёдор Шаляпин. Такой храм оперы и балета, без сомнения, достоин стоять в одном ряду с Большим в Москве и Мариинским в Ленинграде.
Влад постоял у театра, насладился видом и двинулся дальше. Впереди начинался Приморский бульвар. Именно отсюда он впервые в жизни увидел Чёрное море.
Оно лежало где-то внизу — огромное, безмолвное, но подойти к нему не было никакой возможности: берег был застроен складами, административными зданиями, причалами. То тут, то там торчали худые, длинные «скелеты» одноруких подъёмных кранов. Влад замер. Перед ним раскинулся «кусок неба, упавший на край города».
— Что, молодой человек, глаз оторвать нельзя? — раздался  суховатый голос. Рядом остановился старичок лет семидесяти с чёрной тростью. — Когда-то, давным-давно, я вот так же стоял здесь, впервые увидев море. На этом самом месте.
Влад повернулся к нему. Тот, пожевав что-то беззубым ртом, продолжил:
— Я бы на вашем месте прошёл немного вперёд и посмотрел, что там увидите. А там есть на что посмотреть.
— Вы, наверное, имеете в виду Потемкинскую лестницу и памятник Дюку? — улыбнулся Влад. — Я как раз туда и собирался.
— А вы что, не первый раз здесь гуляете? — удивился старик, поднимая брови. — Значит, я в вас ошибся.
— Нет, вы не ошиблись. Я здесь впервые. Просто умею читать карту.
Старичок уважительно взглянул на него, кивнул и, ничего не сказав, направился к ближайшей скамье.
Влад пошёл дальше. Вскоре он стоял на том самом месте, о котором говорил старик, и переводил взгляд с бронзовой фигуры Дюка де Ришелье на длинные ступени, уходящие вниз — знаменитую Потемкинскую лестницу. Дюк, конечно, победил в этой схватке, и Влад подошёл ближе к памятнику.
Там собралась небольшая группа туристов с гидом — милой девушкой, на которую, впрочем, смотрели не менее внимательно, чем на Дюка. Влад незаметно влился в группу, но понять, о чём она говорит, не мог — туристы, судя по всему, были из Германии. Зато он заметил на пьедестале круглый металлический шар, вваренный в железный уголок. Когда гид показала на него, а затем указала в сторону моря, все дружно повернули головы туда — и Влад догадался: это не шар, а ядро с корабля, что когда-то стоял в бухте и обстреливал город из пушек.
«Странное дело, — подумал он. — Тот матрос, который держал это ядро в руках, заряжал им пушку, стрелял… Кто сейчас помнит его имя? Конечно, никто. А вот его ядро — в истории навечно».
Лестница была, в сущности, лестницей — если бы не её размеры. Это были монументальные, каменные врата в город для тех, кто прибывал в Одессу морем. Чтобы войти в город, следовало преодолеть двести ступеней. Влад преодолел их — только в обратном направлении. Теперь море было совсем рядом. Здесь запах соли чувствовался острее, шум волн — громче. Когда он подошёл к воде, ему показалось, что под её толщей шевелится непонятный зверь невероятных размеров — с толстой, тёмной, блестящей кожей. Сейчас он спокоен. Но, наверное, бывают моменты, когда лучше не искушать судьбу и не приближаться к нему слишком близко.
Те, кто хоть раз увидел море не в кино и не на картине, а потрогал его ладонями, — не забудут эту минуту никогда.
Но пора было возвращаться на вокзал: там — вещи, ночлег, а завтра — визит в университет. Влад уже решил: покорение Одессы следует начать именно с него.


Глава 3
На следующее утро Влад знакомой дорогой двинулся в сторону центра. Чувствовал он себя на удивление бодро — вчерашний ночлег удался на славу. И не на жёстком вокзальном диване, вечном пристанище потерянных душ, где тебя толкают, шумят и сквозь сон доносятся объявления о задержанных поездах. Нет, ему повезло куда больше: в одном из залов ожидания на втором этаже администрация вокзала, в порыве несвойственной ей заботы о людях, устроила импровизированную ночлежку.
За рубль можно было получить доступ в этот оазис относительного спокойствия. Ряды солдатских раскладушек, похожих на вытянувшихся в строю серых кузнечиков, тонкое, пропахшее казённым стиральным порошком одеяло и ватная подушка, чья форма давно утратила связь с понятием «мягкость» и «чистота». Но это был рай. Здесь можно было вытянуться во весь рост, укрыться с головой и, под монотонный гул большого здания, провалиться в глубокий, безмятежный сон. «Спасибо и на этом», — мысленно поклонился Влад неведомому начальнику вокзала, чья прагматичная доброта оказалась для него дороже любой пятизвёздочной гостиницы.
Итак, окрылённый, почти праздничный, он шагал ранним утром по улицам и переулкам Одессы . Солнце только начинало раскачивать маятник жары, воздух был свеж и прозрачен, а тени лежали длинные и чёткие. Его путь лежал к Одесскому государственному университету имени И. И. Мечникова — внушительному храму науки, куда он стремился с одной простой и циничной целью. Факультет? Без разницы. Абстрактная «химия» или таинственная «филология» — лишь строчки в заявлении. Главным был штамп о приёме документов и заветное направление в общежитие. Крыша над головой дней на десять — вот его вступительный экзамен, и он был намерен сдать его на отлично.
В просторной аудитории, куда его направили, царила нервная, густая атмосфера надежд и страхов. Над несколькими столами, как знамёна, висели таблички с названиями факультетов, а перед каждым — живой, беспокойный ручеёк из абитуриентов и их родителей. Влад, как опытный тактик, оценил обстановку. Самый короткий ручеёк струился к столу с табличкой «Химический факультет». «Везёт же мне на химию, — с лёгкой усмешкой подумал он, вспоминая школьные мучения с формулами и колбами, от которых всегда пахло не знаниями, а серой и разочарованием. — Предмет, который я всеми силами души старался не замечать, теперь становится моим пропуском в мир койко-мест».
Подойдя, он с удивлением обнаружил, что девушка-секретарь, принимавшая документы, выглядела почти так же скучающе, как он сам когда-то на уроках химии. Обмен был краток и деловит. Паспорт, аттестат, заявление — механический ритуал. Штамп глухо стукнул по бумаге, и в его руках оказался вожделенный листок с печатью и адресом общежития №9. «На другом конце города», — предупредила девушка, уже глядя на следующего в очереди. «Лишь бы не на другом конце света», — мысленно парировал Влад.
Дорога на трамвае заняла почти час. Общежитие, огромное, серо-жёлтое здание послевоенной постройки, встретило его выжженным солнцем двориком и выцветшими шторами в окнах. Комендантом, как выяснилось, была пожилая женщина с лицом, на котором брови, нарисованные тёмным карандашом, жили своей отдельной, более выразительной жизнью, чем её усталые глаза. Она уже собирала сумку, явно не ожидая пополнения в такой час.
— А я думала, сегодня уже никого не будет, — проворчала она, не скрывая досады, и брови поползли вверх, изображая удивление, которого на самом лице не было. — Ладно, пойдёмте в кладовку. Постель выдам.
Её «кладовая» оказалась пещерой Али-Бабы из одеял, подушек и простыней, пахнущих тем же казённым, вечным порошком. Получив свой комплект, Влад направился к комнате №7 на первом этаже.
Комната встретила его просторной пустотой, нарушаемой лишь скрипом половиц под ногами. Пять железных кроватей, похожих на остовы доисторических животных, стояли вдоль стен. Вместо пружинных сеток — грубые деревянные щиты, готовые принять на себя тяготы студенческих спин. Четыре кровати были уже обжиты: одеяла смяты, на тумбочках стояли немудрёные пожитки, висели полотенца. Свободной оказалась лишь койка у самой двери — проходной двор между коридором и этим новым миром. «Что ж, и на этом спасибо», — философски решил Влад и принялся обустраиваться.
Не успел он развернуть одеяло, как в комнату вернулись её обитатели. Их было четверо, и они явно готовились к важному мероприятию — празднованию новоселья. Возглавлял процессию высокий, спортивного сложения парень с иссиня-черными кудрями, падавшими на лоб. Он двигался с непринуждённой уверенностью хозяина положения. Его звали Евгений. Рядом с ним — два других соседа: худощавый, в очках, с внимательным дружелюбным взглядом (имя его выяснилось позже — Егор) и коренастый, рыжеватый паренёк с веснушками и открытой улыбкой по имени Артем. Четвёртый, тихий и замкнутый, представился просто: «Микола».
Знакомство было мгновенным и бойким, подогретым предвкушением вечера. Евгений, без лишних предисловий, оценивающе взглянул на Влада и вынес вердикт:
— Новенький, значит. Отлично. Будем сегодня отмечать заселение. Скидываемся на общий стол, всем миром. Как тебя? Влад? С тебя, Влад, тугрик в общую кассу. — Он говорил не приказывая, а констатируя факт, и в этой манере была обезоруживающая прямота.
— Согласен, — легко откликнулся Влад, чувствуя, как быстро втягивается в эту бесшабашную орбиту. — Только давай не только на «огненную воду». Овощей бы, зелени… Без этого как-то пусто.
— Овощи — это по адресу, — кивнул Егор, поправляя очки. — Соображения витаминного баланса я поддерживаю.
— Кстати, — Евгений окинул всех весёлым, чуть хищным взглядом, и его брови поползли вверх, почти как у комендантши, но с совершенно иным, живым выражением. — Решаем вопрос стратегического значения. Девчонок приглашаем? Соседки из шестой, я видел, на редкость ничего себе. Если «да», то и с них — материальный вклад. Справедливость превыше всего.
В комнате на секунду повисла пауза. Влад, как старший по возрасту и жизненному опыту (во всяком случае, он так чувствовал), понял, что момент требует решимости.
— Думаю, с женским полом веселее и… перспективнее, — сказал он с той самой тонкой иронией, которая сразу же поставила его не в положение новичка, а почти что соратника.
— Вот и славно! — оживился Евгений. — Тогда пошли, Влад, со мной. Вдвоём презентабельнее. Остальные — начинайте mobilization der heimat, как говорится.
Соседки из шестой комнаты оказались не просто «ничего себе», а настоящим подарком судьбы для унылого общежития. Их было четверо: звонкая и хулиганистая Люда, тихая, читающая Наташа, задорная кареглазая Оля и Зина. Именно Зина, с лёгкой волной светлых волос и насмешливо-добрыми глазами, сразу же, незаметно для других, но совершенно явно для него, «положила глаз» на Влада. В её взгляде было не просто любопытство, а какое-то мгновенное узнавание, молчаливое «ах, вот и ты». Она улыбнулась именно ему, когда Евгений, расписывая перспективы вечера, жестикулировал, как опытный полководец перед битвой.
Девушки согласились без ложной coyness. Через полчаса комната №7 превратилась в эпицентр подготовки к пиру. Сдвинули два стола, застелили их газетами — ситцевой скатертью бедного студента. Девушки, с азартом взявшие на себя хозяйственную часть, извлекли из сумок и пакетов невиданные богатства: домашнее сало, душистое и пряное, варёные яйца, тушёную в горшочках курицу, пироги с капустой и яблоками, литровые банки со сметаной и творогом. Одесская область щедро снабдила своих детей провизией на первое время. Влад с Егором и Артёмом отправились в ближайший магазин и вернулись с добычей: бутылкой «Советского шампанского», двумя бутылками местного вина,  парочкой «Столичной» и, по настоянию Влада, ворохом помидоров, огурцов и пучками укропа с петрушкой.
Когда всё было готово и компания расселась вокруг импровизированного стола, в комнате повисло торжественное, полное ожидания молчание. Зина села рядом с Владом, их плечи почти соприкасались. Евгений встал, держа в руке не стакан, а гранёный стаканчик, наполненный водкой до самого края.
— Друзья, соседи, соседки! — начал он с пафосом, который, однако, не был фальшивым. — Всех нас, таких разных, свела за этим столом одна, но пламенная страсть — жажда знаний! Желание продолжить путь в стенах великого ОГУ! Кто на мехмат, кто на химфак… — он многозначительно посмотрел на Влада, — выясним в процессе общения. А сейчас я хочу пожелать нам всем ровно через две недели собраться снова, за этим же столом, но уже в новом, гордом статусе — статусе студентов Одесского университета!
— Лаконично и по делу! — поддержал Влад, поднимая свой стакан. В его голосе прозвучала та самая нота, которая без слов дала понять всем, что он, возможно, и новенький, но в жизненных университетах уже кое-что сдал. — Так выпьем же за это, друзья! За нашу общую авантюру!
Стаканы со звоном сомкнулись, глаза загорелись. Первый, обжигающий глоток разжег  внутри приятный огонь и стёр остатки формальностей. Второй тост, конечно же, был за прекрасных дам, «наше вдохновение и украшение этой суровой будничной жизни». Третий — за родителей, которые «нас сюда снарядили, недоедая, отрывая от себя последнее». Дальше пошло само собой. Голоса стали громче, смех — заразительнее и беззаботнее. Тени на стенах заплясали в такт жестам. За окном догорала вечерняя заря, уступая место бархатно-синему одесскому небу, и в разговор вплёлся новый, мощный звук — неумолчный, глухой гул.
— Море, — сказала Наташа, прислушиваясь. — Оно совсем рядом. Слышите?
И правда, ровный, могучий рокот нарастал, хотя вечер был безветренным.
— Так чего же мы тут сидим?! — вскочил Артём, уже изрядно повеселевший. — Товарищи! Предлагаю продолжить банкет на берегу! На свежем воздухе! При луне!
Идея была подхвачена с энтузиазмом, граничащим с исступлением. Девчонки с визгом бросились в свою комнату переодеваться в купальники, парни стали сгребать в сумки оставшуюся закуску и недопитую «Столичную». Влад накинул на плечи полотенце и, чувствуя себя частью этого шумного, братского племени, вышел во двор.
Он и правда не ожидал, что море так близко. От общежития шла короткая, тенистая улица, которая упёрлась прямо в невысокий обрыв. И вот оно — Чёрное море, открывшееся внезапно, как декорация в театре.
Вся весёлая, разгорячённая ватага высыпала на пустой ночной пляж и разом притихла, поражённая. Перед ними бушевала стихия, невидимая днём. Волны, не просто большие, а чудовищные, высотой в два, а то и больше метра, обрушивались на берег с низким, тяжёлым уханьем. Они не пенились белой кипящей пеной, а были густы, маслянисты и темны, лишь их гребни отсвечивали сизым, фосфоресцирующим блеском от редких огней набережной. За этой движущейся, ревущей стеной не было ни горизонта, ни неба — лишь сплошная, непроглядная чёрная пустота, поглотившая всё. Море дышало ночью, и это дыхание было пугающим, почти мистическим.
На мгновение всех охватил первобытный страх. Но в крови уже играло вино, в душе — братство и бесшабашность юности. Кто-то крикнул: «Ку-па-ться!» — и этого было достаточно.
С дикими, победными воплями, сбрасывая на ходу шорты и майки, вся орава бросилась навстречу волнам. Влад бежал впереди всех обезумев от восторга, ужаса и счастья. В нём не было уже ни расчёта, ни иронии, лишь чистая, животная радость и вызов стихии. Он чувствовал под босыми ногами прохладный, утоптанный песок, видел, как навстречу катится чёрная, блестящая гора воды, слышал восторженно-испуганные визги девушек сзади — и ему было на все наплевать.
Первая же волна накрыла его с головой. Мир перевернулся, исчезли звуки, остался лишь оглушительный рёв в ушах и давящая темнота. Он беспомощно кувыркался в кипящем котле, ударился коленом о дно, вынырнул, отчаянно хватая ртом солёный воздух, и тут же следующая волна подхватила его и понесла обратно к берегу, выплюнув, как щепку, на мокрый песок.
Он лежал, отплёвываясь, смеясь и кашляя одновременно. Вокруг царил такой же хаос: крики, смех, брызги.
 Как тогда никто не утонул, не был унесён в открытое море этой бешеной тягой, не захлебнулся — оставалось загадкой. Возможно, пьяных и правда хранил какой-то свой, особый бог, бог безрассудства и удачи. Или просто море, пусть и грозное, в тот вечер было милостиво к этой ораве юных, наивных захватчиков его ночного пространства.
Выбравшись на сушу, они сидели кучкой на полотенцах, трясясь от холода и смеха, передавая друг другу бутылку. Зина прижалась к Владу мокрым, холодным плечом, и он почувствовал, как дрожь у них общая.
— Ну что, химик, — сказал Евгений, отдуваясь и протягивая ему огрызок помидора. — С этого, считай, и началась наша альма-матер. С ночного купания в шторм.
— Надеюсь, лекции будут не менее захватывающими, — фыркнул Влад, откусывая помидор. Соль на губах щипала, и было безумно хорошо.
Они просидели так ещё долго, слушая рокот волн и глядя на редкие, далёкие огни судов, пока не продрогли до костей. Возвращались обратно уже тихо, устало бредущей, но невероятно сплочённой гурьбой. Комната №7, тёплая, пропахшая едой и табаком, показалась им теперь не временным пристанищем, а настоящим домом. Их домом. А впереди было ещё целых десять дней ожидания, надежд и этой странной, зыбкой свободы между школой и взрослой жизнью.
Влад, лёжа на своей жёсткой койке у двери и глядя в темноту на потолок, думал о том, что химия, пожалуй, не такой уж и плохой предмет. Она, эта химия,  привёла его сюда, в эту ночь, к этим людям, к этому морю. И, возможно, это было самое важное химическое соединение в его жизни — реакция случайностей, породившая на миг что-то очень похожее на дружбу и счастье.


Глава 4
На следующий день Влад отправился на поиски работы. Спешить, конечно, не стоило – впереди была целая жизнь, но и затягивать эту неопределённость, это пребывание в подвешенном состоянии, тоже не имело смысла. Внутри копилась тревожная энергия, требующая выхода в дело, в рутину, в знакомый с завода «Ташсельмаш» заводской гул. Мечтал он, разумеется, о многом: чтобы работа была не пыльная, желательно в помещении, чтобы платили хорошо и, что самое главное, обеспечили общежитием. Отдельная комната – вот она, вершина одесской эфемерной мечты. Но суровая реальность в лице трудовой книжки, где чёрным по белому значилось «токарь 2 разряда», резко обрезала крылья фантазиям. Серьёзной профессии он ещё не получил, а значит, и выбирать было не из чего. Пришлось сосредоточиться на поиске заводов – царстве стружки, машинного масла и звонкого металла. Опыт работы на гиганте, коим был «Ташсельмаш», имелся, и это придавало ему какую-никакую уверенность.
Своих новых соседей по комнате он пока в свои планы не посвящал. Между ними уже возникла странная, почти семейная связь из-за близости коек и общих макарон, но мысль о сворачивании с проторённого всеми пути к институту казалась ему чем-то вроде дезертирства. Пусть пока думают, что он, как и они, готовится штурмовать университетские твердыни.
К его искреннему удивлению, больших, серьёзных заводов, дышащих мощью, подобных родному «Ташсельмашу», в Одессе не обнаружилось. По крайней мере, объявлений таких ему не встречалось. Город, как выяснилось, жил другими ритмами. Он требовал водителей, каменщиков, изолировщиков на вечно строящееся что-то, разнорабочих, стропальщиков. В газетных столбцах и на заляпанных объявлениях пестрели призывы к сверловщикам в мелкие мастерские, но вот чтобы «Требуются токари на машиностроительный завод» – такого Влад не находил. Однако время на поиски ещё было, и он, засунув руки в карманы легкой куртки, принялся изучать город методично, без паники.
Одесса постепенно раскрывалась перед ним не как точка на карте, а как состояние души. Он, бывало, просто бродил, сбиваясь с центральных улиц в глухие переулки, заглядывая в знаменитые одесские дворы-колодцы. Это был неиссякаемый источник наблюдений. Коренные одесситы, с их неповторимым говором, где «ш» мягко сливалось с «х», а ирония была второй кожей, казались ему актёрами в грандиозном, никогда не заканчивающемся спектакле. Их стремительные перепалки из-за места у водопроводной колонки или развешанного белья были похожи на отточенные дуэты, а мимика – на гротескные маски древнего театра. Влад ловил обрывки фраз, улыбался про себя и чувствовал себя немного этнографом, затерявшимся в племени остроумных и свободолюбивых аборигенов.
А иногда его тянуло к морю. Он находил какой-нибудь заброшенный, непарадный пляж, где вместо шезлонгов валялись выброшенные волнами доски, и, устроившись на полусгнившей, разболтанной скамейке, часами смотрел на горизонт. Море здесь было другим – не курортно-лазурным, а глубоким, философским, вечным. Он наблюдал, как волны – то сердитые и шумные, вздымая грязноватую пену, то вдруг уставшие и виновато-тихие – накатывали на берег и отползали обратно, унося с собой окурки и ракушки. В этом был гипнотический, очищающий ритм. В такие минуты казалось, что все проблемы – и с работой, и с институтом – такие же мелкие и несущественные, как песчинки под ногами.
В этих неспешных, почти медитативных прогулках его иногда сопровождала Зина. С ней одной он мог быть откровенен. Только она знала, что Влад, вместо того чтобы корпеть над учебниками и бегать на консультации в ОГУ, высматривает на столбах заветные объявления. Отношения их были тёплыми, дружескими, но в воздухе уже витало невысказанное «пока». Их тянуло друг к другу с тихой, неуверенной силой. Разговоры были как бы ни о чём – о вкусе одесских чебуреков, о духоте в комнате, о крикливых чайках, – и в то же время обо всём на свете. Зина приехала из Новой Каховки и с нежностью, чуть граничащей с грустью, говорила о своём зелёном, пахнущем водой и акациями городке. Оказалось, что её мама – учительница. Это открытие стало маленьким мостиком между ними, ведь и мать Влада отдала школе всю жизнь. В этой общности судеб была какая-то особая теплота.
Однажды, возвращаясь с такой прогулки и прощаясь уже у дверей своей комнаты, Влад, захваченный порывом внезапной нежности и, возможно, желая закрепить эту близость, по-дружески, будто невзначай, чмокнул Зину в щёку. И сразу же увидел, как её большие, ясные голубые глаза потемнели, стали цветом моря перед бурей, а между бровей легла лёгкая, но чёткая складка.
–У меня, вообще-то, парень остался в Новой Каховке, – сказала она тихо, но очень чётко. – Он врач на «скорой помощи». Ждёт меня.
Она посмотрела прямо в глаза Владу– взгляд был не злой, а скорее печальный и предостерегающий – затем повернулась и скрылась за дверью, щёлкнув замком.
–Ну и дурак же я! – с горьким упрёком к самому себе прошептал Влад, оставаясь один в полутемном коридоре. – И чего полез со своим поцелуем? Куда торопился?
Между тем, в их общей комнате жизнь кипела вокруг нового кульминационного события – начались вступительные экзамены. Первым, кто сошёл с дистанции, оказался, как ни парадоксально, самый обаятельный и лёгкий на подъём – Егор. Не спасла ни его харизма, ни удивительный дар располагать к себе незнакомцев с первых слов, ни заразительный, искрящийся смех. На их факультете был бешеный конкурс, и на первом же экзамене, словно тупым серпом, «выкашивали» абитуриентов без всякой жалости. Теперь Егор сидел на своей покинутой кровати, непривычно сгорбленный и печальный, и машинально, без всякого интереса, складывал в чемодан разбросанные вещи. Комната, всего день назад оглашавшаяся его байками, вдруг осиротела.
Остальные, вернувшись после своего испытания, сидели за столом, заваленным конспектами, и с жаром обсуждали перипетии дня. У Влада экзамен был назначен на завтра, и он пребывал в тягостном раздумье – идти или не идти. Мысли путались, химические формулы упорно не желали выстраиваться в стройные ряды.
–А знаете, наш тихоня Мик сегодня устроил настоящий спектакль на экзамене! – весело, с некоторым даже восхищением, начал Артем, обводя всех взглядом и останавливая его на Миколе, который сидел, потупившись и разглядывая трещинку на столе. – Ну-ка, Мик, давай, выкладывай, как ты профессору нервы трепал?
–Да ничего особенного, – тихо, словно извиняясь, начал Микола. – Просто… когда преподаватель сказал, что не может поставить мне положительную оценку, я встал и спросил: «Почему? Потому что я с Западной Украины?» В аудитории, естественно, воцарилась мёртвая тишина, все обернулись. А председатель комиссии, важный такой, спрашивает у моего экзаменатора: «Он что, на все вопросы ответить не смог?» Тот аж побледнел и забормотал: «Нет, почему же, на остальные ответил, но на основной – нет». «А вы что, – спрашивает председатель, – разделили вопросы на основные и второстепенные?» Преподаватель сразу как-то сдулся, сморщился… В общем, поставили мне тройку и быстро отпустили.
–Молодец! – с силой хлопнул ладонью по столу Евгений. – Так их и надо, стереотипщиков. Нечего на людей по географическому признаку смотреть.
Эта история ненадолго вдохнула в Влада какую-то призрачную надежду.«Ладно, – решил он про себя, – завтра схожу. Авось, и мне повезёт с преподавателем или с билетом».
Утром он сидел на скрипучем стуле в аудитории, пахнущей мелом и старой древесиной, и тупо мямлил что-то невразумительное, глядя в билет. Первый экзамен, естественно, был по химии – науке, с которой у Влада отношения не сложились ещё в школе. За два года, прошедших после выпускного, химические формулы и уравнения в его голове не просто перешли на скамейку запасных, а, кажется, вовсе покинули стадион, оставив после себя лишь чистое, выметенное пустое пространство.
Преподаватель,молодой, с умными, весёлыми глазами, похожий скорее на старшего товарища, пытался его вытянуть. Подсказывал, кивал ободряюще, задавал наводящие вопросы – видимо, искренне хотел помочь.
–Ну, что же ты молчишь? Давай, соберись, подумай, – говорил он, понизив голос. – Мужиков-то на факультете почти нет, одни девчата. Это же неправильно! Давай хоть что-нибудь, сдвинься с мёртвой точки.
Но Влад лишь глубже уходил в себя,в свой стыд и беспомощность. Слова застревали где-то в горле. Когда он, наконец, покидал аудиторию с несмываемым клеймом «неуд» в зачётке, единственным, кто выглядел искренне расстроенным, был тот самый весёлый парень-преподаватель. Его разочарование было даже горше собственного провала.
– Всё, хватит заниматься ерундой, – бубнил Влад себе под нос, выходя на залитую солнцем улицу, где жизнь шла своим чередом, абсолютно не интересуясь его академическими трагедиями. – С завтрашнего дня – только работа, серьёзный поиск. Хотя… к чему ждать завтра?
Он направился к ближайшей доске объявлений,этому народному стону и надежде, и почти сразу взгляд его наткнулся на спасение. Листок, напечатанный на старой, скрипящей машинке, гласил, что завод имени Октябрьской Революции (ЗОР) объявляет набор рабочих. В заветном списке профессий значились и токари. Сердце ёкнуло.
«Ну,что ж, – с горьковатой иронией подумал Влад. – Это, видимо, судьба.
Завод оказался в районе Пересыпи. Отдел кадров помещался в невысоком административном здании, и в коридоре уже толпилось человек десять – такие же, как он, ищущие, с надеждой и усталостью в глазах. Пока очередь неспешно двигалась, Влад принялся разглядывать агитационные плакаты на стенах. Из них он быстро выяснил, что ЗОР – это царство земли и плуга. Завод специализировался на выпуске навесных трехкорпусных плугов для бескрайних советских полей.
«Так вот она,ирония судьбы, – мысленно усмехнулся Влад. – В Ташкенте – «Ташсельмаш» с хлопкоуборочными, здесь – ЗОР с плугами. Буду всю жизнь кормить страну, сам оставаясь на голодном пайке в общежитии. А где же, интересно, заводы, что делают космические корабли или грозные машины для армии? Видно, не для меня они».
Инспектором отдела кадров оказалась женщина приятной,слегка уставшей наружности. Она выслушала Влада, полистала его документы и кивнула с деловой готовностью.
–Завтра приходите со всеми бумагами, я оформлю направление в первый цех. Токари нам очень нужны. То, что у вас второй разряд, – ерунда, освоитесь. Работа сдельная, сможете хорошо зарабатывать.
–А как насчёт общежития? – задал Влад главный, мучивший его вопрос, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула надежда.
Женщина улыбнулась,и в её улыбке была вся мудрость кадровика, видавшего тысячи таких, как он.
–Всё решаемо, – сказала она уклончиво, но обнадеживающе. – Устраивайтесь сначала, вольётесь в коллектив, а там уж и о жилье поговорим конкретнее.
Выйдя на улицу,Влад сделал глубокий вдох. Воздух Пересыпи был насыщен запахами моря, мазута и пыли. Путь был ясен. Университетский сон растаял, как мираж. Впереди был цех, станок, стружка, звон металла и тяжёлая, но честная работа. И где-то там, в туманной дали, – заветная комната в общежитии. Он тронулся с места, и шаг его, наконец, приобрёл твёрдость и определённость. Одесса переставала быть просто декорацией, она становилась местом действия его новой, ещё не написанной главы.


Глава 5
Через день Влад официально стал рабочим Завода Октябрьской Революции. Судьба, покрутившая его в водовороте студенческих неудач, наконец, вынесла на твёрдый, пахнущий машинным маслом и металлической стружкой берег. В первом цехе, куда его направили после кадров, царил оглушительный, но стройный хаос: рёв станков, шипение пневматики, переклички голосов, заглушаемые этим индустриальным оркестром. Его провели мимо рядов железных исполинов, у некоторых из которых, прилипшие к окулярам, копошились люди, и указали на одинокий токарный станок у проходной.
— Вот твоё царство, — сказал пожилой мастер с умными, усталыми глазами, похлопав по холодной станине. — Осваивайся. График у тебя, браток, — третья ночная. С двенадцати ночи до восьми утра. Иди домой, поспи перед сменой. Выглядишь, будто месяц на вахте отстоял.
Домой. Слово прозвучало как издёвка. Где он, этот дом? Вспомнилась каморка в общежитии, но она осталась в прошлой, абитуриентской жизни. С жильём, как выяснилось, произошла «небольшая накладка». Влад, подавив вздох, развернулся и снова зашагал в отдел кадров, по пути уже представляя, как будет ночевать в углу цеха на ящиках с бракованными деталями.
Инспектор отдела кадров, женщина с добрым, но вечно озабоченным лицом, встретила его виноватым взглядом, нервно перебирая стопку бумаг на столе.
— Вы знаете, тут небольшой конфуз вышел… вы только не волнуйтесь, — заговорила она быстро. — Место в мужском общежитии освободится, но только через несколько дней. Мы решаем вопрос.
«Меня бы устроило сейчас и место в женском», — с горьковатой усмешкой подумал Влад, мысленно представляя скандал. Вслух же он спросил с подчёркнутой, почти театральной, покорностью:
—И что же, теперь мне в цехе ночевать? На инструментальных ящиках?
Он, сам того не ведая, был недалёк от истины. По крайней мере, эту ночь ему пришлось бы провести именно так. Но инспектор оживилась.
— Ну, что вы! Мы уже всё уладили. Сейчас вы идёте в профком и получаете путёвку. В заводской санаторий «Заря»! С проживанием и питанием. Бесплатно. Так что вы даже сэкономите.
Такого поворота Влад не ожидал. Обрадовался, конечно. Мысль о санатории, даже заводском, казалась чем-то из мира фантастики, наградой за перенесённые мытарства. «Поживу хоть как курортник, узнаю, что это такое», — решил он, направляясь в профсоюзный комитет.
Путь к заветной путёвке оказался квестом с элементами бюрократического абсурда. Его отправили в кабинет №10, оттуда — в 21-й, и уже в третьем кабинете какая-то шустрая девчонка с голосом, напрочь сорванным на комсомольских и профсоюзных собраниях, или футбольных матчах, выписала ему направление.
—На шестом фонтане, — проскрипела она ему вслед, словно выдавая пароль.
Шестой фонтан. Противоположный конец Одессы. Два трамвая, полтора-два часа в пути. «Что ж, для третьей смены — даже удобно, — философски рассудил Влад, стоя на остановке и глядя на розовеющее в предзакатном свете небо. — Вечером не спеша туда, утром не спеша обратно. А вот если бы первую… Господи, это во сколько же надо вставать, чтоб к восьми здесь быть?» Он задал себе этот риторический вопрос и поспешил от него отмахнуться — будущее было туманно, и лучше было не пугать себя заранее.
Дорога заняла полтора часа. На шестом фонтане, среди одноэтажных домиков и зелени, начались новые поиски. «Заря» ЗОРа не была похожа на представления Влада о санаториях — никаких белоснежных корпусов с колоннадами. После долгих расспросов он вышел к длинному, выцветшему от солнца деревянному бараку с вывеской «Столовая „Заря“». Рядом ютилось такое же одноэтажное здание администрации. В воздухе пахло морем, пылью и сладковатым запахом перезрелых фруктов.

Директор санатория оказался молодым, энергичным парнем в спортивной майке — типичным выдвиженцем из профкомовского актива. Он бегло взглянул на направление, повертел его в руках и с деловой ухмылкой передал девушке с невероятно звонким, пионерским голосом.
—Марина, ставь товарища на довольствие и проводи к палаткам.
— К палаткам? — не удержался Влад, когда они вышли на улицу.
— Да-да! — звонко отрапортовала Марина, и её голосок, казалось, заставил дрогнуть листву на ближайшей акации. — У нас все отдыхающие живут в палатках, прямо на берегу! А кушают тут. Вы, наверное, голодные? Пойдёмте, я вас накормлю, а потом к морю.
— Вот с этого и надо было начинать, — мысленно вздохнул Влад, следуя за ней в прохладную полутьму столовой.
Ему «наскребли» на тарелку остатки от обеда — холодную гречку с тушёнкой, налили стакан мутного компота и, как вишенку на торт, поставили две тарелки: с помидорами и с мелким, потрескавшимся от жары виноградом. Влад съел всё с благоговением голодного студента, для которого каждая такая трапеза была маленьким праздником.
Насытившись, он позволил себя вести к морю. «Пионерка» бойко шагала впереди, и вскоре из-за дюн показался пляж, усеянный телами загорелых людей, а на самом краю, у самой кромки прибоя, стояли пять больших, выцветших до блёкло-зелёного цвета армейских палаток. Обитатели этого курортного бивуака беззаботно валялись на песке, купались и ели виноград из общей жестяной миски, поставленной прямо на песок. Картина была одновременно идиллической и слегка абсурдной.
Владу выделили место на раскладушке в крайней палатке. «Что-то эти армейские койки в большом ходу в Одессе», — отметил он про себя, вспоминая свою первую ночь в городе на такой же вокзальной ночлежке. Он скинул сандалии, лёг на скрипучую сетку и посмотрел в полог палатки, где кружила муха. Потом вышел, сходил к воде, позволил тёплым мелким волнам омыть ноги. Покой, однако, был недолгим. Мысль, пронзившая, как ток: к двенадцати ночи кладовки со спецодеждой будут закрыты. Придётся опять мчаться на завод.
Так и вышло. Закончив все дела в цеху и получив засаленную синюю робу, возвращаться в палаточный рай у моря уже не имело смысла. Первая рабочая смена маячила на горизонте.
Она началась буднично, без лишних слов. Цех ночью был иным — менее шумным, но более таинственным. Станки стояли, как спящие драконы, и лишь несколько из них, включая тот, у которого работал молодой парень, рычали и плевались стружкой. Влада приставили к нему в подмастерья — резать какие-то втулки из сорокамиллиметровой трубы. Пожилой мастер, тот самый, с умными глазами, появился как тень.
—День постоишь, присмотришься, а с завтрашнего — начнёшь самостоятельно пахать, — изрёк он, оценивающе глядя на новичка.
— Вы хотите сказать, «ночь постоишь» и с «завтрашней ночи», — не удержался Влад, доброжелательно улыбаясь. Мастер внимательно, почти пристально посмотрел на него, хмыкнул что-то себе под нос вроде «ну, ты даёшь, студент» и растворился в полумраке цеха.
До четырёх утра все шло терпимо. Новизна, адреналин, запах металла бодрили. Но после, как тяжёлый, невидимый груз, навалился сон. Веки наливались свинцом, мир расплывался, и Влад, стоя у станка, беспрестанно зевал, пытаясь сосредоточиться на монотонном движении резца. Молодой токарь, его временный наставник, сжалился.
—Иди в раздевалку, вздремни часик. Только, смотри, не проспи смену. Старик, — он кивнул в сторону, где должен был быть мастер, — тоже где-то кемарит, но под конец объявится. Учует.
Раздевалка пахла потом, табаком и олифой. Влад прилёг на узкую, жёсткую деревянную скамью, подложив под голову свёрнутую брезентовую рукавицу. И случилось чудо: едва он закрыл глаза, как провалился в глубокий, беспросветный сон, в котором жёсткие доски превратились в широченную пуховую перину, а колючая рукавица — в невесомую подушку из лебяжьего пуха. Это был сон без сновидений, абсолютная, блаженная пустота.
Разбудил его тот же напарник, тряся за плечо. Владу показалось, что прошла минута.
—Вставай, уже семь! Сейчас мастер придёт, всё проверять.
С трудом оторвавшись от волшебного ложа, с ощущением, что его вытаскивают со дна тёплого моря, Влад побрёл к станку. Тело было ватным, мысли — путаными. Мастер появился ровно через пятнадцать минут, бодрый и свежий. Покрутив в руках готовые втулки, он подошёл к Владу, доставая потрепанный блокнот.
—Завтра станешь за вон тот станок, — он ткнул пальцем в сторону одинокого агрегата. — И будешь резать вот эти штуки. Всё понятно, студент?
Он безошибочно угадал его происхождение. В этом «студент» прозвучала не насмешка, а констатация факта, даже с оттенком не то чтобы уважения, а своеобразного признания иной породы.
Так закончилась первая смена. Впереди, за розовеющим горизонтом, маячили новые перемены, знакомства, друзья. Возвращаясь в санаторий на трамвае, Влад сделал крюк, заехал в своё бывшее студенческое общежитие — забрать оставшиеся вещи и, чего уж греха таить, увидеть Зину.
В комнате царил запустение. Из его соседей держался только тихий, вечно затюканный Микола из Западной Украины, который, стиснув зубы, продолжал сдавать вступительные на твёрдые трояки. Их бывший вожак, харизматичный Евгений, пал на ниве высшей математики. В соседней шестой комнате тоже были потери, но Зина, ещё держалась на плаву. Они пили чай из эмалированной кружки, передавая её по кругу, и Влад рассказывал о заводе, ночных сменах и палатках на берегу. Слушали с интересом, с завистью к его обретённой стабильности и с грустью от того, что их общий путь разошёлся. Прощаясь, он чувствовал, как позади остаётся не просто комната, а целая эпоха — шумная, бесшабашная, полная абсурдных надежд.
Выйдя на улицу с потрепанным чемоданом в руке, он вздохнул полной грудью. Воздух был уже другим — не тревожным, предгрозовым воздухом абитуриентской неустроенности, а спокойным, солёным от моря ветром взрослой, пусть и начинающейся с ночных смен и брезентовых палаток, жизни. Впереди была дорога на шестой фонтан, к шуму прибоя под брезентовым пологом, а после — снова в цех, к рёву станков. И в этой череде было что-то новое, своё, пусть и неуютное, но уже настоящее.


Глава 6
Совмещать работу в ночь с отдыхом в палаточном санатории оказалось не совсем то, на что рассчитывал Влад. Конечно, плюс был, не надо было вставать раньше солнца, спешить на работу и с работы, чтобы успеть на ужин, но отсыпаться днём в палатке, когда вокруг кипит курортная жизнь, оказалось пыткой. Солнце жарило брезент, превращая спальник в парную. А за тонкой стенкой начинался ежедневный карнавал: отдыхающие сновали туда-сюда с криками и смехом, визжали, накрываемые волной, азартно гоняли мяч в волейбол, устраивая межсанаторные чемпионаты. Влад пытался бороться: затыкал уши ватой, похожей на клочья облаков, накрывался с головой одеялом, пытаясь создать иллюзию ночи и тишины. Бесполезно. Шум проникал повсюду — он вибрировал в земле, пульсировал в нагретом воздухе, бился в висках.
Молодой организм, требовавший свои законные восемь часов, катастрофически их недобирал. Сон стал редким, поверхностным гостем. Влад превратился в лунатика. На работе он почти спал на ходу у своего станка, механически выполняя движения, а днём бродил по пляжу бледной тенью, зомби в плавках, безучастно наблюдая за тем самым весельем, которое его же и убивало.
Как-то раз, после особенно тяжёлой смены, он заехал в общежитие повидаться с Зиной. Она готовилась к последнему, решающему экзамену. Девочек в комнате, к счастью, не было — только Зина, окружённая раскрытыми учебниками и исписанными конспектами, похожая на учёного, застигнутого в момент великого открытия.
— Что-то ты неважно выглядишь, — заметила она, оторвавшись от книги и пристально вглядываясь в его лицо. В её глазах читалась не просто вежливая забота, а что то похожее любовь.
— Я три дня не сплю, — мрачно сообщил он, плюхаясь на табурет у двери. Говорил он тихо, словно боялся, что громкий звук собственного голоса окончательно разобьёт его хрупкое равновесие.
— А что так? — Зина отложила учебник и подошла к нему, забыв про производные и интегралы. Её мир в эту минуту сузился до одного усталого, помятого лица.
Он кратко, обрывисто обрисовал ситуацию: палатка, волейбол, вечное солнце, вата, которая не спасает.
— Всё, — сказала Зина с такой решимостью, будто только что нашла решение самой сложной задачи. — Ложись на мою кровать. А я позанимаюсь ещё. — Она взяла Влада за руку — сухую, прохладную, живую — и повела к своей кровати, застеленной ситцевым одеялом в мелкий цветочек.
«Вот она, наша первая брачная ночь», — вяло, почти беззвучно пронеслось в его затуманенной голове. Это была не горькая, а скорее смиренная, усталая ирония над самим собой. Он коснулся щекой прохладной наволочки, пахнущей дешёвым одеколоном и девчачьим мылом, — и провалился. Не в сон, а в небытие, в тёмную, бездонную пучину, где не было ни визга, ни волейбола, ни жгучего солнца.
Проспал он часов шесть — целую вечность. Проснулся от того, что тело, наконец, отдохнувшее и посвежевшее, само потребовало движения. В комнате было тихо и пусто. Лучи заходящего солнца лежали на столе, освещая оставленную записку: «Влад, я уехала на консультацию. Вернусь в 16 часов. Если Наташка приедет раньше, она тебя накормит. Зина.»
На часах было 15:10. Влад решил подождать, несмотря на то, что рисковал опоздать на ужин в своём «санатории». Обед он уже безвозвратно проспал, и мысль о еде из заводской столовой казалась ему сейчас менее важной, чем возможность сказать Зине спасибо. И тут, как по заказу, пришла Наташка. Увидев Влада, она нисколько не удивилась — видимо, в их девичьей вселенной появление полуспящего парня на чьей-то кровати было событием из разряда обыденных. Мельком прочитав записку, она деловито полезла в тумбочку.
— Сейчас что-нибудь сообразим, — затараторила она, выкладывая на стол сокровища: пачку галетного печенья «Юбилейное», две конфеты «Коровка» и кусок батона. — Чайник вскипячу!
— Наташ, не хлопочи, я поеду к себе, — остановил её Влад, вставая. — Спасибо, опаздываю! — И он постучал пальцем по циферблату часов, делая серьёзное лицо.
— Как на работе дела? — спросила Наташка. Ей, видимо, хотелось поговорить, а может, просто продлить эту мирную, домашнюю минуту.
— Всё хорошо, прекрасная маркиза, — пропел Влад фальцетом, напоминая заезженную пластинку, и направился к двери. Но уже на пороге обернулся. Игривая маска спала с его лица, осталась только искренняя, глубокая благодарность. Он добавил тихо и серьёзно: — Передай Зиночке… огромное спасибо. И поцелуй её за меня.
После сытного, почти праздничного ужина в столовой «Зари» Влад впервые за всё время своего пребывания там с истинным удовольствием искупался в море. Тёмная, тёплая вода обнимала его, смывая остатки усталости и нервного напряжения. Он лежал на спине, глядя на первые, робкие звёзды, и чувствовал, как внутри него расправляется какая-то сжатая пружина. В отличном, почти бодром настроении он поехал на работу — встречать ночь не как врага, а как старого, немного утомительного знакомого.
А в конце недели случилось маленькое чудо. Ему выдали направление в заводское общежитие. Всё было как нельзя кстати, потому что с понедельника Владу выпадала первая, дневная смена. Общежитие находилось через дорогу от проходной, в двух шагах от места работы. Мечта любого рабочего.
Комната, в которую его заселили, располагалась на первом этаже старого трёхэтажного здания из жёлтого кирпича, помнящего, кажется, ещё послевоенные годы. Она была рассчитана на шесть человек и представляла собой модель строгого, почти армейского быта. Четыре кровати стояли в ряд, изголовьями к длинной стене с двумя большими окнами, выходящими в зелёный двор. Ещё две кровати располагались поодиночке вдоль двух других, глухих стен. Посередине, между этими одинокими койками, стоял большой круглый стол, обитый потёртым зелёным сукном, и несколько стульев разной степени сохранности. Четвёртая стена, напротив окон, кроме входной двери, вмещала в себя четыре встроенных шкафа — постижимая и недостижимая роскошь. У каждой кровати красовалась тумбочка,  для книг, мыла, зубной пасты и прочей необходимой ерунды.
Владу досталась кровать в первом ряду, вторая слева. Первая принадлежала Саньке Гузенко, щуплому, весёлому пареньку из-под Харькова. Он работал в четвёртом цехе на фрезерном станке и разговаривал на певучем суржике, перемешивая русские и украинские слова. Третья кровать в ряду была за Васькой Хариным, коренастым и невероятно сильным слесарем из шестнадцатого цеха, который мог голыми руками гнуть прутья арматуры, но при этом боялся мышей. Четвёртая, последняя в первом ряду, — за Мишкой Коноваленко, заводским электриком из седьмого цеха, философом и мечтателем, знатоком девичьих сердец и устройств с  электродвигателями в радиусе пяти километров.
Из «одиночек» у левой стены обитал Виктор Петренко. Он был старше всех, уже отслужил в армии и имел серьёзную специальность — электрогазосварщик на сварочных автоматах в десятом цехе. По характеру Виктор был замкнут, немногословен и казался человеком из другого, более взрослого и таинственного мира. Он практически не участвовал в общих посиделках, приходил поздно и только ночевать. Ребята его побаивались и уважали одновременно. Кровать у правой стены занимал Богдан Клыч из города Стрый под Львовом. Он работал обдиральщиком лемехов в литейном цехе №2 — тяжёлая, грязная работа, от которой он отмывался по полчаса, но при этом любил стихи Павла Тычины и умел играть на гитаре тихие, грустные мелодии.
Со всеми, кроме пока что неприступного Виктора, Влад очень быстро нашёл общий язык и подружился. Комната наполнилась звуками: спорами о футболе, пересказами фильмов, запахом дешёвого табака, махорки и лака для волос «Прелесть». Это был его новый дом — шумный, тесный, но свой.
Через пару дней Влад, уже почувствовавший себя почти человеком после нескольких ночей полноценного сна, поехал к Зине, в старый университетский городок. Он застал её в полном расстройстве. Экзамен она сдала, но не прошла по конкурсу, проскочив буквально в сантиметре от заветной черты. Теперь она сидела за столом, уткнувшись в раскрытую ладонь, и тихо плакала. Рядом, обняв её за плечи, сидела Наташка — единственная из их комнаты, кому удалось пробиться в университет.
— Не переживай ты так, Зиночка, — уговаривала Наташа, сама сияя от счастья и оттого чувствуя неловкую вину. — В следующем году обязательно поступишь! Ведь так, Влад?
Влад остановился в дверях, сняв кепку. Он видел сгорбленные плечи Зины и понимал, что слова «не плачь» сейчас бесполезны. Нужно было что-то другое.
— Всё верно, — сказал он, входя в комнату. Его голос прозвучал нарочито бодро. — Зина, посмотри на меня. Перед тобой «вечный» абитуриент, кавалер трёх попыток, Влад Григорьев. Он трижды с мечом и щитом штурмовал неприступные стены высших учебных заведений, и трижды его, обескураженного и потрепанного, отправляли ловить бабочек на дальние хутора. Но! — Влад эффектно хлопнул себя по груди. — Он не сломлен. Он жив-здоров, можешь потрогать, если не веришь.
Зина подняла заплаканное лицо. Улыбка скользнула по её губам, не задерживаясь.
— И вообще, какая проблема — не прошла по конкурсу? — продолжал Влад, подходя ближе. — Не прошла сегодня — пройдёшь завтра! То есть в следующем году. А знаешь что? Я тебя здесь подожду. Мы вместе, как две боевые единицы, все эти конкурсы и проходные баллы одолеем. Рука об руку. Ну, или учебник об учебник.
Он обнял её за плечи, и это был уже не просто жест утешения. Это было обещание. Зина вытерла слёзы тыльной стороной ладони, улыбнулась уже по-настоящему, сквозь остатки обиды и досады. Потом взяла со стола чистый листок из тетради в клетку, что-то быстро написала на нём и протянула Владу.
— Вот тебе мой домашний адрес. Напиши мне. Обязательно.
Влад взял листок, аккуратно сложил его вдвое и положил в левый карман брюк. Потом, с театральной медлительностью, полез в правый карман, достал оттуда свой, уже подготовленный, смятый на углу листок и протянул его Зине.
— А это мой, — сказал он. — Я надеюсь, теперь постоянный домашний адрес. Пишите, заезжайте в гости. Буду всегда вам рад. Наташа, — обернулся он к подруге, — перепиши его на всякий пожарный. А то Зина от слёз всё размажет, не разберёшь потом.
Он стоял после комнаты, этот новый Влад, уже не лунатик, а человек с собственным углом, адресом и маленькой, но такой важной надеждой в кармане. Впереди была ночная смена, шум станков, усталость, но теперь всё это имело другой смысл. Это была не бесконечная дорога по кругу, а путь. Путь, на котором теперь была точка отсчёта и адрес для писем.


Согласно договора с администрацией сайта ЛитРес я могу здесь опубликовать только ознакомительную часть книги 3. Полную версию вы можете приобрести по ссылке: https://www.litres.ru/73083653/