Царь-кошка

***

По утрам она сверлит меня алмазами своих древнеегипетских глаз, чьей пронзительности и проницательности позавидовала бы сама Клеопатра. Она идет по мне, как по минному полю грез, боясь взрыва хохота, вызванного кошачьей щекоткой. Она завораживает меня своим тигриным гипнозом и непреднамеренным кошачьим флиртом. Чтобы заполучить желаемое – мисочку любимого лакомства, – она трется в ногах велосипедной восьмеркой, вводя меня в бесконечность кошачьего Дао. Стоит мне включиться в ее игру по наведению беспорядка в кошкином доме, как она превращает меня в марионетку своего концертного «мяв», плавно переходящего в «мурр». По вечерам она рассказывает мне истории про каких-то стародавних котов, битых жизнью, истории о кошачьих свадьбах, кошачьей любви и кошачьей рыцарской чести. Ее воззрения на прошлое и будущее заслуживают того, чтобы быть переведенными с кошачьего языка на человеческий и изданными отдельной брошюрой. Ее черный силуэт филигранно отчеканен на меди закатного часа. В сумерках при выключенном свете она растекается по комнате пятном Роршаха, тестируя меня на собачью верность к своей усатой персоне. Ручной мой идол, царапающий созвездие Большого Пса за неимением более игривого звездочета. Пес при этом лает своим галактическим лаем, улавливаемым ею специальным кармашком на ушке; лает, но, конечно же, не кусает. Антенны ее вибрисс настроены на все радиочастоты потустороннего мира. По ночам она подспудно, утробно урча, что-то вещает на своей кошачьей волне; мне кажется, я даже слышу песню какого-то популярного рок-кота, поющего шумную мартовскую несуразицу. Она подолгу спит на книгах Дж. Керуака и У. Берроуза, известных своим безоговорочным кошколюбством. Моя голова покоилась бы на подушечках ее венценосных лапок, будь я размером с Дюймовочку или оловянного солдатика. В роли Хемингуэевского Снежка я мечтаю проснуться в снегах Килиманджаро, мурлыча себе под нос шлягеры военных лет. В роли казанского кота участвовать в повторном взятии Казанского кремля, подпавшего под влияние крыс и мышей во власти. В качестве музейного кота стать негласным хранителям Эрмитажа и удостоиться чести питаться битой дичью фламандских художников, всем тем, чем богаты их натюрморты: где от куропатки чуть-чуть отщипнул бы, где от петуха, а где-нибудь и до рыбки с устрицами удалось бы допрыгнуть (Франц там какой-нибудь Снейдерс разве будет в накладе из-за этих мелких кошачьих проделок?). Подобно корабельному коту Саймону получить высшую воинскую награду для животных – медаль Марии Дикин – за спасение съестных припасов в трюме военного шлюпа от кучки сомалийских корсаров, что, по словам современных мореманов, опасней и кровожаднее всяких там piratus rattus. В образе геральдического кота красоваться на гербе города Котово Волгоградской области: золотой восстающий кот, аки лев, в пурпурном поле, – вот что изображено на нем. Я уж молчу про черного кота с кавалерийскими нафабренными усами, ходящего на задних бионических протезах (любимчик булгаковского Воланда), про кота в сапогах и бронежилете и многих других котооборотнях, коими, впрочем, не очень-то хочется становиться. Уж слишком они неправдоподобны. Лучше быть бездомной стамбульской кошкой, чем главным мышеловом правительственной резиденции на Даунинг-стрит (в обители премьер-министра Великобритании). Простая добрая домашняя кошка лучше породистой вертихвостки и титулованной карьеристки. Впрочем, какая разница, где слоняться без дела, калибруя шершавым язычком каждую шерстинку изящного тела, грациозности которого позавидовала бы кожаная кошка-девятихвостка со стальными когтями, которой бы лупцевать и лупцевать зарвавшихся извергов и садистов из числа кошкодеров и прочих амбарных крыс.  Кто больший мученик, скажите мне, кошка, претерпевшая на своем веку удары судьбы в образе веника, испытавшая на себе град оскорблений бесчувственных хамов, адские уколы мороза и издевательства детворы безнадзорной; или же официально признанный таковым, то есть мучеником, император Николай II, расстрелянный (в силу исторической необходимости) за то и за сё, и в то же время имевший сам, по свидетельствам очевидцев, какую-то странную садистскую прихоть стрелять не только по воронам, но также и по бездомным собакам и кошкам. И ведь не только по воскресеньям. Подумать только, по кошкам, этим божественным существам, место которых рядом с херувимами, с благородными дамами и господами, безутешными вдовами и вдовцами, поп- и рок-звездами из числа интровертов, писателями и поэтами с особым складом ума! Моя кошка, черная пантера в преувеличенном восторге дня. Лампадный огонек ее глаз полощется в пространстве между вчера и сегодня. Она разобьет драгоценную вещь – и как не узреть в этой промысел Божий. Метелка ее хвоста способна вымести весь житейский сор из избы и рассеять его в незлобивой чахотке тумана. Стоит ей запрыгнуть на мой письменный стол и удобно устроиться в выгодном свете настольной лампы, тень ее увеличится стократно – и вот она уже не просто кошка среди других кошек, а царь-кошка, пятнающая старые обои в десяти шагах от стола контурами своей инстинктивной мощи. В таком театре теней элементарный скрип двери может обернуться рыком притаившегося у порога зверя, против которого бессильны любые приемы боевых искусств. Я глажу тебя нечестивой своей пятерней, а стоило бы обмахивать тебя фазаньими опахалами с четыре сторон света, кормить с золотой ложечки залежами свежей говядины, заботиться о тебе так, как заслуживают этого лишь особы царских кровей. Ты достойна лучшей одежды из моего гардероба, чтобы спать на ней в одной из бесчисленного множества суперпозиций. Пожалуйста, спи хоть на галстуке от Brioni, на рубашке от Versace, на твидовом жакете от Gucci. Так и быть, я облачусь в худшее из худшего, собираясь на званый вечер к Кельвину Кляйну, раз всё лучшее входит в круг спальных твоих интересов. Мне довольно будет простого халата, сшитого из бумазеи на швейной фабрике «Вымпел». Разве я потревожу тебя в твоем послеполуденном забытьи, когда даже фавны имеют право на отдых. Подозреваю также, что человеческие колени созданы для того, чтобы на них полновластно царила кошка, подобно мифическому сфинксу на метафизическом постаменте. Это не просто постамент – это ее трон. Вот, полюбуйтесь, запрыгнула и сидит на нем. Анатомия человеческих ладоней идеально соответствует анатомии кошачьей упругой спины, мягкого животика и вертлявой головки. Любая ложбинка на теле человека сгодится, чтоб кошке устроить в ней свою уютную мордочку, свое полнокровное пушистое тельце, слиться с человеком, как с присущим ей фоном. Мордочка моей кошки – это ручной инструмент по поиску четвертого измерения. Вот я иду за ней по пятам по визуально удлиняющимся и теряющимся в лабиринте коммунальных грез коридорам, а там, глядишь, что-нибудь да найду. Например, фотографию Навуходоносора, моего прошлогоднего дедушки, пылящуюся на антресолях исторического беспамятства. Кошачьи лапки – это прибор для генерации положительных эмоций и не поддающейся количественному измерению энергии Ци, переливаемой из пустого в порожнее, пока не подключишь к ним клеммы шестого чувства. Хвост кошки – кисточка для бритья коварного бабушкиного ковра в гостиной, чей дремучий ворс соревнуется в жесткости с щетинками кошачьего языка (так называемыми кератиновыми сосочками), и день за днем слизывает с пяток моих частицы ороговевшей кожи, всасываемые в себя еженедельно громоподобным пылесосом – единственной вещью в кошкином доме, которую кошка не приемлет ни в каком виде – ни в выключенном, ни во включенном. А усы, усы моей кошки это что-то! Доведенные до абсурда, они пришлись бы в пору не только самолетам, пароходам и поездам, но и танку Т-34, который полностью оправдал бы фамилию своего конструктора Михаила Ильича Кошкина, если бы этой боевой машине на гусеничных ходулях своевременно приварили прямо под 76-миллиметровой пушкой титанические шестиметровые танковые усищи. Харьковские умельцы, сделай вы так, никакие бы «Тигр» и «Пантеры» в любом количестве и под любым командованием не устояли ли бы перед такой инженерной находкой и разбежались кто куда еще в самом начале ВОВ, чуя загодя недобрый исход всех предстоящих битв. Моя кошка – мой эскулап. Она лечит меня, пригвождая спиной к дивану освежающим чувством блаженства – следствие высокоточного  вибромассажа, проделываемого ею по лекалам своих достопамятных предков из семейства кошачьих, кошек всех цветов и оттенков, красных, розовых, голубых, желтых, черных, зеленых, сиреневых, многоцветных. Моя кошка – мой психопомп. Я умру – и она мне покажет дорогу, а дальше я сам по себе.   

***