Эти разные русские... ч. 1

часть 1
После просмотра фильма «Как я стал русским китайцем» — этой тонкой, ироничной и по-хорошему провокационной работы — меня долго не отпускала мысль: а кто он, современный русский, если смотреть на него не извне, а изнутри? Не как на набор экзотических клише, а как на живого человека, который сам себя постоянно переизобретает в меняющемся мире?

Мои заметки — не ответ, а скорее размышления вслух, навеянные не только фильмом, но и всей той сложной, полифонической реальностью, что нас окружает.

В фильме показана снежная холодная русская зима. Зимние забавы: русская баня-парная, и тут же купание в проруби. Потом охота, гонки на санях, встречи с медведем — от чучела до живого великана. И, конечно, «русская рулетка» — кто кого перепьёт?.. Словом, весь привычный набор наших «чудес» и проверка на «прочность» иностранных гостей вызывает улыбки. Но не у всех.

Я не хочу, чтобы готовые старые клише тиражировались киноиндустрией, тоже являющейся СМИ. Эти образы — словно музейные экспонаты, красивые, но застывшие. Они скрывают живую, пульсирующую реальность, в которой существуют современные русские — люди, чья идентичность давно переросла лубочные стереотипы.

Я знаю, что за этим «привычным набором» есть другие, глубокие слои русского менталитета. Сегодня в нём всё чаще интеллект преобладает над традициями и бытовыми привычками. Суровые 90-е не прошли даром — они стали горнилом, в котором выковалось поколение, умеющее выживать, адаптироваться и мыслить самостоятельно. Русские стали другими: менее идеологичными, но более рефлексирующими, менее коллективистскими в быту, но более осознанными в выборе сообществ.

Русская философия прошлого — от Чаадаева и Соловьёва до Бердяева и Флоренского — перестала быть достоянием лишь академических кругов. Она стала опорой мышления для многих, кто ищет ответы на вызовы современности в глубине собственной культурной традиции. Это не ностальгия, а инструмент: диалектика, всеединство, соборность переосмысливаются в контексте цифровой эпохи, глобальных кризисов и поиска смысла.

Русская чувствительность и эмоциональность, знаменитая «широта души», также трансформировались. Они открыли путь не к безудержному лиризму или тоске, а к новому, тонкому пониманию жизни — более психологичному, эмпатичному, экзистенциальному. Это видно в современной литературе, в настоящем(нелубочном) кино, в том, как люди говорят о внутреннем мире, отношениях, экологии души.

Быт, который так любили описывать классики как пространство борьбы и преодоления, стал комфортным и технологичным. «Умный дом» — уже доступен обеспеченной части населения, а цифровые сервисы — в повседневности каждого "пользователя".
Но это не слепое копирование западных моделей, а свой, часто оригинальный синтез удобства и уюта, где технологичность не отменяет любви к книгам, музыке, чаю за долгим разговором или тишине загородного вечера.

 
Да.Образование стало платным и потому менее доступным для основной части населения. Это надо менять, — сделать профессиональное образование более престижным, высокооплачиваемым и дрступным.
Рождается новый тип русского интеллектуала — специалиста своего дела  космополитичного в знаниях, но укоренённого в местном культурном коде.

Даже ограниченные санкциями контакты с миром русские преодолели, легко сменив направление «запад» на «восток» — и не только географически. Это смена оптики: интерес к культурам Азии, к их философиям, деловым практикам, образу жизни. Это расширение горизонта, сложная полифония идентичности, в которой Тургенев уживается с Харуки Мураками, а традиции северной страны — с практиками буддийского осознания.

Кто же он, новый  современный русский? Это человек, живущий в напряжении между глубинной исторической памятью и вызовами глобального мира. Он может с одинаковым удовольствием париться в бане и обсуждать там последнюю статью в «Nature», созерцать бескрайний лес и проектировать стартап. Его «прочность» проверяется не количеством выпитого, а устойчивостью в мире турбулентности, способностью находить смыслы и сохранять достоинство.

Для кого-то эта проверка только настоящим, а для кого-то ещё и долг перед прошлым и будущим.

Для нащих мальчиков, мужей  братьев это прошлое и настоящее принимает самый жертвенный и страшный облик — в окопах, где они гибнут, защищая русскую землю, и вынуждены наступать, чтобы победить. Это те самые парни, которые выросли в этом новом, постоянно усложняющемся мире. Их драма и подвиг — крайняя, кровавая точка на той же шкале ценностей.

Эти разные современные новые русские ломают клише. Они не отрицают архаичные устои — они просто не ограничиваются этим. Их сила — в гибкости ума, в культурной многослойности, в той самой «загадочной душе», которая оказалась прекрасно приспособленной для рефлексии в XXI веке. И, возможно, именно этот негромкий, сложный, интеллектуально-чувственный человек — и есть главное, ещё не рассказанное, «чудо» современной России. Чудо постоянного внутреннего преодоления и поиска.

Я писала не о всех русских. В многомиллионном народонаселении я попыталась нащупать контур лишь одного из современных типов, описать лишь один слой и не преследовала цель собирать всех в одну кучу, обобщать, обвинять или делить. Я использовала близкие мне по духу критерии — «гибкость ума» и «культурная полифония».

И знаю, что вы можете сказать: «Как-то не по-русски это». А что, собственно, «по-русски» сегодня? Только ли то, что выражено в архаичной, пусть и вечной, форме? в политических спорах «с пеной у рта»?
Я в курсе вашего поиска Правды, несогласия с несправедливостью. Считаю сверку с внутренней Совестью — не просто часть «русскости»  а главным её качеством и по-прежнему, её основным двигателем.
И тот, кто вынужден брать в руки оружие, — носитель того же стержня, только в условиях, где выбор сведён к минимуму, а долг кристаллизовался до твердости стали.

Рискну сказать, что «русскость», как и совесть, — не в словах, а в молчаливых поступках, в непрактичном и невыгодном порыве, в извечных вопросах «что делать?» и «как быть?». Человек из моего описания — не «образец русскости», но он  — один из её носителей в XXI веке.
 Главное — то, что он любит свою Родину, готов защищать её. Но при всём при этом он ищет истину, которая выше любой конъюнктуры. Он смотрит на Восток как искатель, надеясь в дзене или даосизме найти ответы и параллели мировой культуры, инструменты для той же внутренней правды, которую каждый русский интуитивно знает с детства по Достоевскому и Толстому.

И ту же правду, через боль и необходимость, ищет и отстаивает солдат. «Устойчивость» — это не приспособленчество. Это способность нести эту совестливость, эту тягу к справедливости в мире, где они немонетизируемы и неудобны, а порой требуют непомерной цены.

«Полифония идентичности» — о человеке, в котором Тургенев спорит с Мураками, — это не отказ от корней. Это попытка описать сложность, в которой эти корни существуют сегодня. Сложность, где рядом с философским поиском может стоять суровая военная необходимость, и оба эти проявления могут вырастать из одного чувства долга.

Трагедия и достоинство старого поколения в том, что они старую, выстраданную совесть пытаются прожить в новом, глобальном, цифровом мире. Но и им иногда для этого приходится говорить на языке этого мира. Суть та же: Правда, Справедливость, Совесть. И новое поколение принимает от них эту эстафету, проживая её в формах, которые старшему поколению могут быть непонятны: то в коде стартапа, то в медитации, то — в самом прямом и древнем смысле — на поле боя. И ещё неизвестно, кому сложнее.

Возможно, именно в этом напряжении — между вечным стержнем и современной сложностью — и рождается новое поколение. Всё остальное — лишь декорации для той же старой, мучительной и прекрасной русской драмы: как жить по правде. И жить — иногда ценой жизни.
А бессовестные сожрут себя сами.
С уважением и благодарностью за понимание,
Л.Б.