Паутина

Глава 1: Странная комната

В определённых, забытых Богом, уголках старых городов существуют здания, которые можно назвать архитектурными ошибками. Их строители, ведомые то ли небрежностью, то ли неким тёмным, интуитивным прозрением, нарушали неписаные законы гармонии. В этих домах коридоры кажутся чуть длиннее, чем должны быть, лестницы имеют неверное количество ступеней, а комнаты, даже будучи идеально квадратными, вызывают необъяснимое, подспудное чувство тревоги, словно их углы не сходятся там, где положено.

Дом «Элизиум», старый, почерневший от копоти и дождей пансион в самом сердце лабиринта улочек старого, нетуристического Парижа, был именно таким зданием. И комната номер семь на последнем, мансардном этаже была его квинтэссенцией, его гноящейся раной.

Именно в эту комнату, по иронии судьбы или по воле некоего зловещего паттерна, и заселился мистер Обри.

Обри не был ни художником, ни поэтом. Он был человеком науки, но науки странной, почти еретической. Он был студентом теоретической психологии, и темой его диссертации была «Геометрия безумия». Он верил, что определённые формы психических расстройств, особенно шизофрения и паранойя, не являются болезнью мозга в химическом смысле, а скорее… сбоем восприятия. Он предполагал, что эти несчастные души начинают видеть мир таким, какой он есть на самом деле — не как стабильную, эвклидову структуру, а как нагромождение парадоксальных, вечно меняющихся, враждебных геометрий.

Он искал не пациентов. Он искал места. Места, где, как он выражался, «ткань привычной геометрии истончилась». И комната номер семь в пансионе «Элизиум», с её дурной славой, казалась ему идеальным образцом для изучения.

История комнаты была проста и ужасна. За последние два года двое её постояльцев, оба — молодые, подающие надежды студенты, один — математик, другой — философ, — были найдены мёртвыми. Обри, изучив их предсмертные записки — лихорадочные, бессвязные наброски, полные диаграмм и формул, — увидел в этом закономерность.

Хозяин пансиона, маленький, похожий на паука, старичок, отдал ему ключ с нескрываемым, суеверным ужасом.

— Комната хорошая, мсье. Светлая, — прошамкал он. — Только вот… у окна не сидите. Воздух там… нехороший.

Обри вошёл. Комната была обычной мансардой: скошенный потолок, скрипучий паркет, узкая кровать и один-единственный, большой оконный проём, выходящий на стену соседнего дома.

Но это окно… оно было неправильным.

Обри, человек, чей глаз был натренирован на поиск асимметрии, почувствовал это сразу. Рама была скошена. Лишь на долю градуса, почти незаметно для обычного человека. Но этот градус нарушал всё. Он создавал ощущение тошноты, головокружения.

А за окном, в нескольких метрах, была стена. Глухая, кирпичная стена старого дома. И в этой стене было другое окно. Точно напротив его собственного.

И оно тоже было неправильным.

Оно было тёмным. Не просто тёмным от отсутствия света внутри. Оно было абсолютно, непроницаемо чёрным, словно было не окном, а дырой, вырезанной в самой реальности. Оно поглощало свет. Оно поглощало взгляд.

Обри подошёл ближе. Он всматривался в эту чёрную, бархатную пустоту, пытаясь разглядеть хоть что-то. Но там не было ничего. Ни мебели, ни силуэта, ни движения.

Но в самом центре этого чёрного прямоугольника, в точке, куда неизбежно сходился взгляд, он заметил её.

Паутину.

Она не была большой. Тонкая, почти невидимая, она висела в углу оконной рамы. Но и она была неправильной. Её геометрия была нарушена. Нити пересекались не под теми углами, спираль была закручена в невозможную, неэвклидову форму. Это была не паутина паука. Это была диаграмма. Карта.

Обри почувствовал укол холодного, интеллектуального восторга. Он нашёл то, что искал.

Он не знал, что ловушка уже захлопнулась. Что он, исследователь, уже стал экспонатом.

Он придвинул к окну стул. Достал свой дневник и перо.

И начал наблюдать.


Глава 2: Наблюдение

Наблюдение стало его религией. Его единственной реальностью. Мир за пределами комнаты номер семь перестал существовать. Он не ел, почти не спал. Он лишь сидел на стуле у окна и смотрел.

Смотрел на чёрный, поглощающий свет, прямоугольник. И на тонкую, невозможную паутину в его углу.

Сначала не происходило ничего. Дни сменяли ночи. В его окне отражался то серый, дождливый свет, то оранжевый отсвет городских фонарей. А то, другое, окно оставалось неизменным. Абсолютно чёрным.

Но Обри, с его обострённым, почти безумным восприятием, начал замечать изменения. Не там. А здесь. В своей комнате.

Атмосфера.

Воздух становился плотнее. Гуще. Он, казалось, вибрировал на низкой, почти неслышимой частоте. Тишина в комнате перестала быть просто отсутствием звука. Она стала давящей. Активной.

И пыль.

Пылинки, танцующие в луче света, который падал из его окна, вели себя странно. Они не двигались хаотично. Их движение было упорядоченным. Они, словно железные опилки вокруг магнита, выстраивались в сложные, постоянно меняющиеся узоры. В спирали. В сети.

Обри начал их зарисовывать. Его дневник заполнялся десятками, сотнями этих паутинообразных диаграмм. И он увидел закономерность.

Все эти узоры, все эти силовые линии невидимого поля, — они сходились в одной точке.

В той точке комнаты, где находился крюк для штор. Прямо над его головой.

Он понял, что комната — это не просто комната. Это линза. Гигантская, архитектурная линза, которая фокусировала некое излучение, идущее из того, чёрного, окна.

А он, Обри, сидел в самом фокусе.

Его восприятие менялось. Он начинал видеть то, чего не видел раньше.

Ему стало казаться, что паутина в том, другом, окне — двигается. Не от ветра. Она росла. Медленно, незаметно, на миллиметр в день, она плела себя, становилась всё сложнее, всё парадоксальнее.

Иногда, в самые тёмные, безлунные ночи, ему казалось, что в глубине чёрного окна он видит движение. Не фигуру. Не силуэт. А нечто иное. Смещение. Сдвиг. Словно сама пустота там, за стеклом, перестраивалась, меняла свою геометрию.

Он начал разговаривать с ней. С этой пустотой.

Он задавал вопросы. Не вслух. Мысленно.

«Что ты такое?»

И он получал ответы. Не в виде слов. А в виде… озарений. Внезапных, как удар молнии, вспышек понимания, которые заставляли его мозг кричать от боли и восторга.

Он понял, что это не просто окно. Это — мембрана. Граница между двумя вселенными. Между двумя наборами физических законов.

И он понял, что такое «паук».

Паук — это не существо.

Паук — это принцип.

Принцип плетения. Принцип создания связей там, где их быть не должно. Принцип, который медленно, но верно, прошивал его реальность нитями своей, чуждой, нечеловеческой логики.

А паутина — это его работа. Его постоянно растущая, усложняющаяся формула.

И однажды ночью, когда он, как обычно, сидел, уставившись в черноту, он увидел это.

В центре паутины.

Там, где у земного паука сидел бы он сам, появилось нечто.

Крошечная, едва заметная точка. Но не чёрная. А наоборот. Точка слепящего, нестерпимого, белого света.

Она пульсировала.

И её пульсация идеально совпадала с ритмом его собственного сердца.

Он понял.

Это не он наблюдает за ней.

Это она наблюдает за ним.

И она ждёт.

Ждёт, когда он, жертва, окончательно запутавшаяся в невидимой сети, будет готов.

Готов к последнему, финальному акту.


Глава 3: Теорема

Прозрение пришло к нему не как вспышка света, а как медленное, ледяное погружение в тёмную, спокойную воду. Он сидел за столом, его дневник был открыт. Рука, уже не дрожавшая, а обретшая странную, механическую твёрдость, выводила последнюю, самую главную диаграмму.

Он больше не был Обри. Он больше не был человеком, студентом, исследователем. Он стал частью системы, которую изучал. Он был последней, недостающей переменной в чудовищном уравнении.

Он понял, что предыдущие жильцы, математик и философ, как и он, подошли к самому краю. Они увидели, что чёрное окно — это не просто аномалия. Это — вопрос. А их собственная жизнь, их собственное, трёхмерное, эвклидово существование — это ответ. И этот ответ был неправильным.

Тот мир, мир за окном, мир невозможной геометрии, не был враждебен. Он был просто… иным. И он звал. Он предлагал не смерть и не жизнь. Он предлагал трансформацию. Переход.

И этот переход мог быть осуществлён только одним способом.

Нужно было добровольно и сознательно разорвать свою связь с этой, «правильной», геометрией.

Тело, находящееся в той самой точке, куда сходились все силовые линии, становилось антенной. Камертоном. Оно переходило туда.

Через окно.

Два предыдущих жильца просто… эмигрировали.

Он посмотрел в окно. В чёрный, бархатный прямоугольник.

Паутина разрослась. Теперь она занимала почти всё окно. Она была похожа на карту звёздного неба чужой, безумной вселенной.

А в её центре, ярко, ровно, спокойно, пульсировала белая точка.

Она больше не совпадала с ритмом его сердца.

Она задавала новый ритм. Ритм, которому его сердце должно было подчиниться.

Он понял, что это не просто точка света.

Это — линза. Окуляр.

Там, по ту сторону, кто-то или что-то тоже сидело и наблюдало.

И ждало...


Глава 4: По ту сторону

В тот миг, когда он оказался в нужной точке и, зажмурившись. ждад неведомо чего, мир не исчез.

Произошло нечто иное.

Комната, его комната номер семь, — растворилась. Стены, пол, потолок — всё это стало прозрачным, как дым, и исчезло.

Он находиося не в комнате.

Он был в центре бесконечной, серой, лишённой звёзд, пустоты.

А перед ним, в нескольких метрах, был он. Чёрный прямоугольник окна.

Но теперь это было не окно. Это был проход. Дверь.

И она была открыта.

Он смотрел в неё, и он видел.

Он видел бесконечный, уходящий во все стороны, лабиринт, стены, пол и потолок которого состояли не из камня, а из вечно движущейся, перестраивающейся, страдающей плоти. Он видел холодный, синий, неземной свет.

Он видел иной мир.

Но он не мог войти. Он был на границе.

Он был наблюдателем. Навечно застывшим на пороге.

Он смотрел, и его новый, бестелесный разум впитывал знание. Он видел геометрию боли. Он слышал симфонию страдания. Он понимал.

Но он не мог стать её частью.

Он был слишком… человечен.

А затем, из синей, туманной дали, к проходу приблизилась фигура.

Фигура была высокой, худой, почти скелетообразной. Её кожа была стянута, натянута, испещрена не разрезами, а… швами. Грубыми, уродливыми швами, которые сшивали её плоть в неправильных, асимметричных комбинациях.

А на её лице… на её лице не было ничего. Ни глаз, ни рта. Лишь гладкая, натянутая кожа.

Но в центре этой гладкой маски, там, где должен был быть лоб, находился один-единственный, огромный, сложный, многогранный глаз. Похожий на глаз насекомого.

Существо приблизилось к проходу. И посмотрело на него.

И Обри, своим новым, бестелесным зрением, увидел, как тысячи граней в этом глазу отражают его собственную, болтающуюся в петле, фигуру.

«...интересно...» — прозвучала в его сознании мысль. Она была похожа на сухой, безэмоциональный стрекот насекомого. — «...ещё один. Третий. Они продолжают приходить. Они решают уравнение. Но они не могут сделать последний шаг. Что-то их держит. Какая-то остаточная, иррациональная привязанность к их примитивной геометрии…»

Существо протянуло к нему нечто, похожее на руку. Длинный, тонкий, хитиновый отросток, увенчанный множеством тонких, как иглы, щупалец.

Оно хотело прикоснуться. Изучить.

Но оно не могло. Проход, мембрана, не пускала его.

«…нестабильно…» — прострекотала мысль. — «…канал нужно расширить. Или закрыть. Этот постоянный сквозняк… он нарушает гармонию…»

Существо отступило.

Оно повернулось и посмотрело вглубь Лабиринта.

«…нужен… другой… подход…» — пронеслось в сознании Обри. — «…не ждать, пока они придут… а… позвать…»

И существо исчезло в синей мгле.

Обри остался один в пустоте. Обречённый вечно смотреть в открытую дверь, в которую он никогда не сможет войти.

Он был не в аду. Он был не в раю.

Он был в зале ожидания.

И он понял, что он — не последний.

Что где-то там, в его мире, уже есть другой. Другой студент. Другой математик. Другой философ. Который однажды, в поисках дешёвой комнаты, наткнётся на пансион «Элизиум».

И снимет комнату номер семь. И увидит в окне напротив чёрный, манящий прямоугольник.

И сядет на стул. И начнёт наблюдать.

Потому что Паук всегда голоден.

И его паутина бесконечна.