Рассказ старого охранника

Старик сидел у проходной так, будто был её частью — как турникет или облупившийся щит с надписью «Посторонним вход воспрещён». Фуражка с вытертым козырьком лежала рядом, на коленях — газета недельной давности, а взгляд у него был такой, словно он видел не двор, а сразу всё: и то, что было, и то, что будет.

— Раньше тут был шум, — сказал он, не глядя на меня. — Люди бегали, ругались, смеялись, спешили… А теперь всё тихо. Тишина — самый коварный вор. Сначала утащит звук, потом память.

Он работал охранником уже сорок лет. Не потому что любил форму или власть над шлагбаумом, а потому что не умел сидеть дома. Дома было пусто: жена ушла в один из тех годов, когда страна меняла название, а он — нет. С тех пор он сторожил не столько территорию, сколько остатки собственной жизни.

Каждого, кто проходил, он запоминал. Не по лицу — по шагам.
— Люди думают, что их узнают по глазам, — усмехался он, — а я по походке. Кто идёт уверенно — тот ещё верит. Кто шаркает — тот уже сдаётся.

Иногда по ночам он выходил во двор и разговаривал с фонарями. Не потому что был сумасшедший — просто фонари никогда не перебивают. Они слушают, как старые друзья, которым всё равно, что ты повторяешь одно и то же.

В тот день он достал из кармана маленькую потёртую фотографию — молодая женщина в платье, ветер треплет волосы.
— Это моя жена. Тогда она думала, что я герой. А я был всего лишь охранником. Видишь, как всё перекручивается со временем?

Он спрятал фото и поднялся. Спина у него болела, но он держался прямо — привычка.
— Знаешь, — сказал он напоследок, — самое ценное, что у меня было, я так и не смог уберечь. Но этот двор — пока ещё могу.

И когда он снова сел у проходной, мне показалось, что шлагбаум стал чуть выше, а мир — чуть спокойнее.
Потому что где-то всё ещё сидит старый охранник и держит границу между тем, что ушло, и тем, что ещё не совсем потеряно.