Лошадка

Проснулся — от удара.

Удар тишины. Она звенела, натянутая до предела, как струна, готовая лопнуть. Утро. Турин. Холод. Желтый нож солнечного света режет веки. Не открывать. Не впускать. Но он уже здесь. Он уже внутри.

Воздух в комнате — тонкий, как стекло. Боюсь дышать слишком глубоко. Треснет. Все треснет.

Встал. Тело — чужое. Деревянный, неуклюжий механизм, который нужно заводить каждое утро. Кости скрипят. В зеркале — не я. Маска из серого воска. Глаза — два черных провала, в которых ничего не отражается. И усы. Этот мертвый, ощетинившийся зверь под носом. Я — это он? Или он — это я?

DIONYSOS.

РАСПЯТЫЙ.

СУДЬБА.

Слова. Горячие камни во рту. Я выплюнул их в тишину комнаты. Она не ответила.

Нужно идти. Куда? Неважно. Просто идти. Двигаться. Пока движешься — ты еще не совсем мертв.

Улицы. Каменные ущелья. Дома — гигантские, равнодушные чудовища с пустыми глазницами окон. Они смотрят. Они всегда смотрят. Их взгляды впиваются в спину, холодные, как иглы.

Люди.

Тени. Манекены. Смазанные пятна лиц. Их рты открываются и закрываются, извергая сухой треск. Звук, похожий на шелест дохлых листьев. Они говорят? О чем? О погоде? О ценах? О своих маленьких, ничтожных жизнях? Я не слышу слов. Я слышу только шум. Шум пустоты.

Я иду сквозь них. Невидимка. Призрак. Я — дыра в ткани этого мира. Иногда кто-то натыкается на меня, отшатывается. В его глазах на миг вспыхивает ужас. Он увидел. Он увидел, что меня нет.

Удар колокола. Медь. Вкус меди на зубах. Я иду, и под моими ногами остаются лишь ошметки смыслов. Я — динамит. Но взрыв происходит внутри, снова и снова, каждую секунду. Мир еще не слышит грохота. Но скоро услышит. Скоро.

Солнце поднимается выше. Оно больше не нож. Оно — расплавленный металл, который льется с неба. Город плавится. Здания плывут, их контуры дрожат. Жар. Или это холод? Не разобрать.

Нужно идти быстрее.

Убежать. От кого? От себя. Но я — это и есть тот, кто бежит. Я бегу внутри себя. Бесконечный коридор из зеркал, в каждом из которых — одно и то же искаженное лицо.

Площадь.

Огромная. Пустая. Залитая этим безжалостным, больным светом. Сцена. Сцена без актеров. Мир замер. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Она ждет.

Чего она ждет?

Я остановился в центре. Поднял голову. Небо — бледное, как лицо покойника. Оно смотрит на меня. Оно знает.

Сцена готова.

***

Шум.

Он ворвался в эту ватную тишину, как гвоздь, который вбивают в череп. Резкий, отвратительный, человеческий.

Скрип колес. Цокот копыт. Крик.

Я повернулся. Мое тело повернулось. Медленно, как ржавый флюгер.

Вот они. Актеры. Вышли на сцену.

Кучер. Красное, потное лицо-кулак. Замах. Хлыст. Свист. Воздух рассечен. УДАР.

Лошадь.

Она стоит. Просто стоит. Голова опущена. Изгиб шеи — воплощение всей скорби мира. Вся усталость, все унижение, вся бессловесная мука бытия — в этой линии.

Снова свист. Снова УДАР.

Плоть содрогается. Шкура. Кости. Под кожей — трепет. Боль. Чистая, немая, не-человеческая боль.

Кучер кричит. Слова-камни. Они летят, но разбиваются о тишину, что окружает ее. Она не слышит. Она — воплощенное страдание. Она больше, чем эта боль.

Ее глаза.

Я увидел ее глаза.

И провалился.

Это были не глаза животного. Это были два черных, бездонных озера, в которых отражалось небо. То самое, бледное, мертвое небо. И в глубине этих озер — не страх, не мольба. А знание. Древнее, как мир, знание о том, что все — тщетно.

Снова УДАР.

Мир качнулся. Дома на площади накренились. Их тени, длинные, черные, поползли ко мне, как щупальца.

Звук хлыста. Теперь он был внутри меня. Он рассекал мою собственную плоть. Каждый удар — по мне. Я чувствовал, как на моей спине проступают багровые полосы.

Я — это она.

Эта мысль — не мысль. Это судорога. Спазм. Я — это замученное, бессловесное животное. А он, этот кучер, — это весь мир. Весь этот тупой, жестокий, крикливый мир, который бьет и бьет, и не может остановиться.

Я сделал шаг.

Ноги — ватные. Пол под ними — зыбкий. Я шел не по камням. Я шел по дрожащей мембране, натянутой над бездной.

Крик кучера. Теперь он был направлен на меня. Лицо-кулак исказилось. Рот — черная дыра, изрыгающая гниль.

«Прочь! Старик! Сумасшедший!»

Слова не долетали. Они тонули в гуле, который нарастал в моей голове. Гул, похожий на шум крови в ушах, только в тысячу раз громче.

Я видел только ее. Ее шею. Эту покорную, беззащитную, прекрасную линию.

И я понял.

Все мои книги. Вся моя воля. Все это было лишь подготовкой. К этому моменту. К этому шагу.

Я должен был сделать выбор.

Остаться философом, наблюдателем, который препарирует этот ужас своим холодным разумом?

Или…

Перестать быть.

Перестать быть «собой».

Шаг. Еще один.

Я больше не чувствовал своего тела. Я был чистым порывом. Чистым движением.

Навстречу.

***

Я больше не шел. Я летел. Или падал. Время сжалось в одну-единственную, вибрирующую точку.

В этой точке — все.

Крик.

Он вырвался из моей груди. Не мой. Не человеческий. Вой первозданного существа, которое впервые столкнулось с болью. Вой, который я подавлял в себе всю жизнь.

Руки. Мои руки. Они двигались сами. Они знали, что делать.

Я обнял ее.

Ее шею. Ее дрожащую, теплую, живую плоть. Прижался щекой к ее шкуре. Запах пота, страха, жизни. Настоящий запах. Единственный настоящий запах в этом мире, полном парфюмерных трупов.

И я зарыдал.

Слезы. Горячие. Соленые. Они лились и лились, смывая все. Смывая слова. Смывая мысли.

Все смывая.

Кучер замер. Хлыст повис в воздухе. Его лицо-кулак превратилось в растерянную, испуганную маску.

Толпа. Откуда-то взялась толпа. Кольцо из бледных, искаженных любопытством и ужасом лиц. Они смотрели. Круг из пустых глаз.

Я ничего этого не видел.

Я видел только ее. Я говорил с ней. Не словами. Слезами. Дрожью. Я говорил ей, что все хорошо. Что я здесь. Что я не дам ее в обиду. Я говорил ей то, что никто никогда не говорил мне.

Мир треснул.

Окончательно.

Небо раскололось на миллион ослепительных, звенящих осколков. Звук разбитого стекла.

И в эту трещину хлынула тьма.

Теплая, мягкая, обволакивающая. Как материнское чрево.

Я падал в нее, как в пуховую перину.

Последнее, что я помню, — это ощущение ее теплой шкуры под моей щекой.

И тишина.

Настоящая.

Не та, что звенит. А та, что обнимает.

Тишина, в которой больше нет ни боли, ни мыслей, ни меня.