Архив Десятого. 3. Палата 6 и случай на Разъезжей

Песни, письма и легенды Сергея из Гатчины

Легенда: “1978. Палата №6 и случай на Разъезжей”

Некоторые вечера не повторяются, но возвращаются — в хрипе магнитофонной плёнки, в запахе сырости и пива, в памяти, что тлеет, как уголь в ленинградской ночи. Они приходят, как аккорды, сыгранные на расстроенной гитаре, — нестройные, но живые, как дыхание подворотни, где фонари отражались в лужах, будто звёзды, упавшие с неба.

Запись из дневника Десятого
Зима 1978-го, Разъезжая улица, где трамваи гудели, как далёкие гитары, а мороз кусал пальцы, как голодный пёс. Я шёл, волоча за собой дедовскую гитару в чехле, пропитанном махоркой и пивным душком, что въелся в ткань, как память о вчерашних посиделках. Моя шинель, тяжёлая, как тоска, шуршала по снегу, а в кармане звенели три копейки — ровно на трамвай до Гатчины.

У «Гастронома №12» толпились пацаны, их голоса звенели, как монеты в жестяной банке. «У фарцового Генки опять пластинки!» — крикнул кто-то, и толпа загудела, как рой, жаждущий винила. Я не стал лезть — мои карманы были пусты, как ленинградское небо в декабре. Но вдруг услышал звук. Не мелодию — бас, глухой, нестройный, будто кто-то бил по струнам мёрзлыми пальцами, высекая искры из холода. Он шёл из подворотни, где торчали обломки старого ДК «Строитель», с его облупленными стенами и афишами, что рвались под ветром, как старые стихи. На двери — листок, приклеенный скотчем: «Репетиция. Палата №6. 18:00».

Я зашёл, и холод подвала обнял меня, как старый друг. Пахло краской, пылью и тем особым морозом, что живёт в ленинградских подвалах, где стены хранят эхо чьих-то песен. На сцене, если это можно было назвать сценой, — трое: барабанщик, худой, как тень, гитарист, пускающий дым, как паровоз, и парень с басом, стоявший спиной. Его пиджак был потрёпан, как жизнь, а чёрные волосы торчали, как провода после грозы.

— Эй, чувак, — сказал я, — у тебя «ля» не строит.
Он обернулся. Тёмные глаза, скучающие, но с искрой, как фонарь в подворотне.
— Сам «ля», — отрезал он, но уголки губ дрогнули, и ухмылка, как луч света, скользнула по его лицу.

Так я впервые встретил Витю Цоя.

Они играли что-то хаотичное, между криком «Аквариума» и воплем гитары в холодной ванной. Барабанщик, Олег, как я узнал позже, путал ритм, будто шагал по льду. Гитарист курил, пепел падал на пол, как снег. А Витя, похоже, держал бас впервые, но бил по струнам с упрямством, будто хотел пробить стены этого подвала.

— Ты кто? — спросил он, прищурившись, как будто смотрел сквозь меня на что-то далёкое.
— Десятый, — ответил я, ставя гитару к стене, где облупленная краска шепталась с сыростью.
— Почему?
— Потому что, если бы я был первым, ты бы уже знал.

Он рассмеялся, и его смех был как аккорд, сыгранный невпопад, но от души. Олег, барабанщик, хмыкнул, туша сигарету о ящик:
— Ну, ты не Ромыч из «Санкт-Петербурга», но, может, и сгодишься.

Вечер растворился в тумане. Я достал гитару и сыграл заготовку «Девочки». Мои пальцы, окоченевшие от мороза, скользили по струнам, а голос дрожал, как свет фонаря в подворотне. Витя пытался подпевать, но сбивался, ругался на себя, и его брань звучала, как стихи, которые никто не записал. Гитарист, которого звали, кажется, Саша, протянул тёплую бутылку «Жигулёвского». Мы пили из горла, передавая её по кругу, и пиво, горькое, как ленинградская зима, грело горло, но не душу.

— Твоя песня… — сказал Витя, когда я закончил, — она как будто не отсюда. Как будто ты подслушал её у кого-то, кто уже ушёл.
Его глаза, тёмные, как Нева подо льдом, смотрели сквозь меня, будто искали ответ в пыли подвала. Я пожал плечами.
— Может, и так, — ответил я, и мои слова повисли, как дым, что вился над нашими головами.

Олег, развалившийся на ящике, хмыкнул:
— Если это петь, народ сбежит за портвейном. Пиши что-нибудь повеселее, Десятый.

Я улыбнулся, но в груди кольнуло. Мои песни были не для стадионов, а для таких подвалов, где холод обнимает, как друг, а струны говорят громче слов. Витя молча курил, глядя в угол, где тени танцевали под светом лампы, мигающей, как сигнал бедствия. Потом он вдруг сказал:
— Знаешь, твоя «Девочка»… Она как воспоминание, которого у меня нет. Но хочется, чтобы было.

Я кивнул. Слова его были как аккорд, что звучит, когда все уже замолчали.

Когда стемнело, мы вышли в подворотню. Снег скрипел под ногами, как старая плёнка в магнитофоне. Витя затянулся сигаретой, и дым, смешиваясь с паром от дыхания, улетал в ночь, как недописанная строка.
— Пиши ещё, Десятый, — сказал он, не глядя на меня. — Но не для нас. Для тех, кто останется.

Он ушёл, не прощаясь, его шаги растворились в шорохе Разъезжей. Через два года «Палата №6» распалась, как аккорд, сыгранный невпопад. Через четыре — Цой спел «Алюминиевые огурцы», и его голос гремел из каждого «Гастронома». А я остался Десятым — тем, кто был рядом, но не на сцене, тем, кто ловил эти вечера в блокнот, как звёзды в лужи.

Но иногда, когда в «Гастрономе №12» по радио играло «Кино», я улыбался. Тот вечер на Разъезжей был настоящим. А всё настоящее, как сказал бы я сам, возвращается. По спирали, как жизнь, как песня, как тоска по золотому детству.

Фрагмент из блокнота

Зима 1978, Разъезжая, подвал ДК «Строитель».

Витя сказал, что мои песни — как воспоминания, которых у него нет. Его глаза были как лёд на Неве, но подо льдом текла река. Я играл «Девочку», и струны дрожали, как мои пальцы на морозе. Подвал пах пылью и пивом, а его голос, когда он подпевал, был как фонарь в подворотне — слабый, но тёплый. Он прав: я пишу не отсюда. Мои строки — это мосты, что разводятся ночью, это тоска по тому, что ушло, по девочке, что ждала на мосту, по детству, что грело душу. Написал «Девочку» той ночью, под скрип снега за окном, под хрип магнитофона. Это моё — для тех, кто услышит, для тех, кто помнит, как звенели три копейки в кармане и как бас Вити не строил.

Песня С. Десятого: «Девочка»
(Записано ориентировочно в 1978–1979, в черновом блокноте. Позже найдено на кассете с подписью «Р. П6. В. — ‘ля не строит’».)

Куплет 1
Не пойму, отчего мне грустно осенью —
Может, дождь на меня нагнал тоску.
Вспомнил вдруг золотое детство босое,
И её — в час свиданья, на мосту.

Припев
Девочка, ты возьми меня
В то детство светлое.
Ты согрей мне душу
Огрубевшую —
Тёплыми ладошками согрей.
Девочка, остуди мне
Раны наболевшие.
Успокой меня ты
Песней нежною.
Ощасливь улыбкою своей.

Куплет 2
Наша жизнь пролетает жухлою листвой —
Вот уже иней выпал на висках.
Наша жизнь — это миг, в котором вечный бой,
И живём мы, как в каменных тисках.

Бридж
Всё быстрей пролетает незаметно день за днем 
Отрывая календарный лист спеша
Перейти к неведомой черте
Все быстрей забываем красоту былых времен
Каждый день стремимся обойти других
 На прямой или на вираже

Куплет 3
Каждый раз я на прошлое смотрю, смеясь:
Мол, прошло — и не стоит ворошить.
Но порой —  к горлу ком подкатит
И слеза.  Упадёт. И не хочешь больше жить.

Припев
Девочка, ты возьми меня
В то детство светлое.
Ты согрей мне душу
Огрубевшую —
Тёплыми ладошками согрей.
Девочка, остуди мне
Раны наболевшие.
Успокой меня ты
Песней нежною.
Ощасливь улыбкою своей.
Ощасливь улыбкою своей.

Примечание составителя
Эта глава — редкий осколок, где Десятый встречает Цоя до его славы, в подвале, где холод был честнее слов, а музыка — грубее, но живее. Никаких подтверждений этой встречи, кроме кассеты с пометкой «Р. П6. В. — ‘ля не строит’», нет. Но в каждой легенде, как говорил Сергей, «есть капля правды и ведро правды — одно ты слышал, а второе случилось ночью». Когда я слушал «Девочку» на его «Свеме», её строки звучали, как эхо той зимы: запах пива, скрип снега, нестройный бас и Витины глаза, что видели дальше, чем мы все. Это не хроника, а мираж, сотканный из подворотен, где рождались песни, что пережили своих певцов.