Дом

Глава 1: Письмо

Дождь за окном моего офиса в тот вторник походил на дешёвого барабанщика, который сбился с ритма и теперь молотил по стеклу невпопад, словно пытаясь выбить из него душу. Я сидел за столом, заваленным счетами, которые я не мог оплатить, и воспоминаниями, от которых не мог избавиться. Воздух в комнате был густым и спёртым, как обещание гангстера. Пахло дешёвым виски, табаком и безнадёжностью — моим обычным парфюмом. Меня звали Торрес, и я был частным детективом. Это звучало бы гордо, если бы за последние три месяца мне хоть раз заплатили.

В тот день я был близок к тому, чтобы продать свой старый револьвер и на вырученные деньги уехать куда-нибудь, где небо не напоминает мокрую серую тряпку. Но именно в этот момент под дверью что-то шуршануло. Я не ждал гостей. Клиенты давно забыли дорогу в мою контору на третьем этаже здания, которое вот-вот должно было пойти под снос.

На потёртом коврике лежал конверт. Не простой почтовый конверт, а нечто из другой эпохи. Плотный, цвета старого пергамента, с сургучной печатью, на которой не было ни герба, ни инициалов — лишь гладкая, безликая поверхность. Адрес моей конторы был выведен каллиграфическим почерком, полным замысловатых изгибов, словно буквы танцевали на бумаге. Моего имени на нём не было. Только адрес. Это было странно. И заставило меня насторожиться.

Я вскрыл конверт старым ножом для бумаг, лезвие которого было таким же тупым, как и мои перспективы. Внутри лежал один-единственный лист, исписанный тем же витиеватым почерком.

«Милостивый государь,

Осмелюсь предположить, что Вы — человек, способный не только видеть, но и замечать то, что скрыто от глаз большинства. Мое имя не имеет значения. Важно лишь дело, которое я хочу Вам поручить. Дело столь же деликатное, сколь и тревожное.

Речь идет о доме. О месте, которое, как мне кажется, живёт своей собственной, тёмной жизнью. Я унаследовал его недавно и столкнулся с явлениями, которые не в силах объяснить мой разум. Оно поглощает свет, звуки и, боюсь, саму рассудок. Мне нужен кто-то, кто войдет в него с холодным сердцем и трезвым умом, чтобы понять его тайну.

Я не могу встретиться с Вами в городе. Объяснения займут слишком много времени и покажутся Вам бредом сумасшедшего. Поэтому я прошу Вас приехать непосредственно по адресу: Оук-Крик, 17, Старая Западная дорога. Поезжайте сегодня, с наступлением темноты. Дверь будет не заперта.

В кабинете, на столе из чёрного дерева, Вы найдёте аванс, достаточный, чтобы компенсировать Ваше время и скептицизм. Если Вы согласитесь взяться за это расследование, дальнейшие инструкции последуют.

Не пытайтесь найти меня. Не задавайте лишних вопросов. Просто приезжайте.

С надеждой,
Джентльмен».

Ни подписи, ни обратного адреса. Я перечитал письмо трижды. От него веяло безумием и театральщиной. «Милостивый государь», «кабинет из чёрного дерева»... Словно кто-то перечитал дешёвых готических романов. Любой здравомыслящий сыщик выбросил бы эту бумажку в мусорное ведро, решив, что это либо глупый розыгрыш, либо ловушка кредиторов.

Но я не был здравомыслящим. Я был на мели. А слова «аванс, достаточный, чтобы компенсировать ваш скептицизм» звучали как самая сладкая музыка. К тому же, скука последних месяцев была хуже любой пули. Она убивала медленно, разъедая изнутри.

Я подошёл к окну. Дождь не прекращался. Город тонул в серых сумерках, неоновые вывески расплывались в мокром стекле, как акварельные краски. Старая Западная дорога... Это было далеко за городом. Место, о котором ходили дурные слухи. Гиблое место.

Я посмотрел на револьвер, лежавший на столе. Потом снова на письмо. Ловушка? Вероятно. Но что мне было терять, кроме долгов и паршивого настроения?

«Чёрт с тобой, джентльмен», — пробормотал я, надевая старый плащ. — «Посмотрим, что это за дом, который ест людей на завтрак».

Я взял револьвер, положил его во внутренний карман и вышел из офиса, оставив свет включённым. Просто на случай, если решу вернуться. Хотя что-то внутри подсказывало, что возвращаться будет уже некуда. И некому. Ноги сами несли меня к старенькому «форду», припаркованному в переулке. Мотор завёлся с третьей попытки, недовольно кашлянув. Я выехал на мокрую улицу, направляясь прочь из города, в сторону сгущающейся тьмы и дома номер семнадцать по Оук-Крик. В сторону своего безумия.


Глава 2: Лес

Городские огни сдавались неохотно. Сначала они просто поредели, потом превратились в одинокие, дрожащие точки в зеркале заднего вида, а затем и вовсе утонули в непроглядной, маслянистой тьме, словно их никогда и не было. Дождь последовал за мной, как нанятый головорез. Его монотонный стук по крыше старого «форда» превратился из простого шума в назойливый шёпот, и мне начало казаться, что он отстукивает моё имя: Тор-рес, Тор-рес, Тор-рес.

Старая Западная дорога оказалась не столько дорогой, сколько направлением. Асфальт кончился миль пять назад, сменившись гравием, а потом и вовсе разбитой грунтовкой, которая вилась змеёй между деревьями. Мой «форд» протестовал, скрипел и охал на каждой выбоине, словно старик, которого заставили бежать марафон. Фары выхватывали из мрака лишь узкий, дрожащий тоннель. Всё, что было за его пределами, принадлежало ночи.

А потом начался лес.

Это был не тот дружелюбный лесок, где горожане устраивают пикники. Этот лес был древним, и он не любил чужаков. Деревья, казалось, стояли слишком близко друг к другу, сплетая свои костлявые ветви над дорогой в уродливый, тёмный свод. Они были похожи на молчаливых, высохших гигантов, застывших в вечном ожидании. Кора их была морщинистой и тёмной, как кожа мумии, а мох, свисавший с ветвей, походил на седые бороды мертвецов. Свет фар вяз в этой зелёной паутине, теряя свою силу.

Я сбавил скорость. В салоне стало холодно, хотя печка работала на пределе. Это был не тот холод, от которого спасает шерстяное одеяло. Это был холод, идущий изнутри, липкий и пронизывающий, как могильный сквозняк. Я закурил, но вкус табака был горьким и чужим. Дым, вместо того чтобы развеяться, висел в воздухе плотным, сизым облаком, словно тоже боялся выходить наружу.

Именно тогда я впервые почувствовал это.

Сначала это было просто мимолётное ощущение, щекотка на затылке. Я бросил взгляд в зеркало заднего вида. Пустота. Чёрная, как смола, пустота, изредка прорезаемая вспышками молний где-то далеко, за стеной деревьев. Но ощущение не проходило. Оно усиливалось, превращаясь в уверенность. За мной кто-то ехал. Без фар.

Я усмехнулся собственному бреду. «Ты совсем с катушек съехал, Торрес. Нервишки шалят от безденежья». Я попытался сосредоточиться на дороге, на жёлтом пятне света, пляшущем перед капотом. Но глаза сами собой возвращались к зеркалу. И в один из моментов, когда молния на секунду озарила дорогу позади, мне показалось, что я увидел тёмный силуэт. Что-то длинное и приземистое, что двигалось слишком быстро, слишком плавно для автомобиля. Оно скользнуло по дороге и снова растворилось во тьме.

«Отражение. Игра света», — сказал я вслух, но мой собственный голос прозвучал неубедительно.

Внезапно справа, совсем близко, хрустнула ветка. Громко. Слишком громко для белки или енота. Я резко крутанул головой. Фары выхватили из мрака лишь стену уродливых, мокрых стволов. Ничего. Никакого движения. Только дождь, стекающий по коре, словно слёзы.

Но теперь я знал. Я не просто чувствовал — я знал, что я здесь не один. Лес перестал быть просто лесом. Он стал наблюдателем. Каждое дерево, каждый куст, каждая тень превратились в пару глаз, устремлённых на меня. Они не моргали. Они просто смотрели. Бесстрастно, холодно, с нечеловеческим любопытством.

Пальцы, сжимавшие руль, побелели. Дыхание стало прерывистым. Паранойя? Может быть. Но она была такой реальной, такой осязаемой. Я чувствовал их взгляд на своей коже, на ветровом стекле, на потрёпанной обивке сиденья. Это было не преследование, как погоня. Это было сопровождение. Почётный эскорт на пути к эшафоту.

Ветви начали царапать крышу и бока машины. Сначала робко, потом всё настойчивее. Скрежет металла о дерево действовал на нервы, он походил на скрежет ногтей по грифельной доске. Казалось, лес пытается остановить меня, схватить, не пустить дальше. Или, наоборот, подталкивает вперёд, в свои объятия, не давая свернуть.

Я вдавил педаль газа. Не из смелости. Из страха. Я хотел как можно скорее вырваться из этого зелёного, мокрого ада. Машина подпрыгнула на очередной яме, меня сильно тряхнуло. Рука инстинктивно метнулась к внутреннему карману плаща, нащупав холодную сталь револьвера. Против кого я собирался его применить? Против деревьев? Против теней?

И тут, впереди, сквозь пелену дождя и переплетение ветвей, я увидел свет. Тусклый, желтоватый, одинокий огонёк, мерцающий в окне.

Особняк.

Я добрался. Но облегчения не было. Было лишь ощущение, что я только что пересёк невидимую черту. И что из-за этой черты обратной дороги уже не будет. Лес позади затих, словно выполнив свою задачу. Он доставил меня к месту назначения. И теперь ждал. Ждал, чем всё это закончится.


Глава 3: Молчание

Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Теперь в мире остался только один звук — натужный холостой ход двигателя моего «форда», который звучал в оглушительной тишине как предсмертный хрип. Я выключил зажигание, и тишина навалилась, плотная и тяжёлая, как свинцовое одеяло.

Дом стоял на небольшом холме, и от дороги к нему вела заросшая травой аллея. Два каменных столба, на которых когда-то, должно быть, висели ворота, напоминали надгробия. Сами ворота валялись в стороне, скрученные и ржавые, словно их вырвало с корнем какое-то гигантское, злобное существо.

Я вышел из машины. Воздух был холодным и пах мокрой землёй, гнилыми листьями и чем-то ещё... чем-то неуловимо-сладковатым, как запах увядших цветов в запертой комнате.

Особняк был чудовищем из тёмного камня и сгнившего дерева. Он был больше, чем я ожидал, и казался заброшенным уже лет сто. Два ряда высоких, узких окон смотрели на меня, как пустые глазницы черепа. В них не было ни света, ни отражений. Они просто впитывали тьму. Тот единственный огонёк, что я видел с дороги, исчез. Либо мне показалось, либо его потушили, как только я подъехал. Как только мышеловка захлопнулась.

Архитектура дома была больным сном пьяного гения — острые шпили, нелепые башенки, горгульи, чьи каменные морды от времени и непогоды превратились в бесформенные, уродливые наросты. Казалось, дом не построили, а он сам вырос из этой проклятой земли, как ядовитый гриб.

«Дверь будет не заперта».

Эти слова из письма теперь звучали как насмешка. Я поднялся по выщербленным каменным ступеням. Парадная дверь из тёмного дуба была огромной, с тяжёлым бронзовым кольцом вместо ручки. Я на секунду замер, прислушиваясь. Ни звука. Ни скрипа, ни шороха, ни дыхания. Абсолютная, мёртвая тишина. Дом был герметичен.

Моя рука легла на холодное кольцо. Сердце в груди ухнуло, словно сорвавшийся лифт. Я потянул.

Дверь поддалась с оглушительным, протестующим стоном, который пронёсся по всему дому, как крик боли. Она отворилась в непроглядную черноту. Из проёма пахнуло вековой пылью и забвением.

Я достал фонарик. Луч света вырвал из темноты кусок огромного холла. Высоченный потолок терялся где-то вверху, в паутине. Стены были отделаны тёмными деревянными панелями, которые местами отсырели и пошли волнами. Посреди холла возвышалась широкая лестница, устланная ковровой дорожкой, цвет которой уже невозможно было определить. Вдоль стен под белыми саванами-простынями застыла мебель, похожая на надгробия в склепе.

«Эй!» — крикнул я. Мой голос прозвучал глухо и неуместно. Он не отразился эхом, а просто утонул в этой ватной тишине, поглощённый ею без остатка.

Тишина в ответ.

Я шагнул за порог. Дверь за моей спиной осталась приоткрытой, пропуская полоску бледного лунного света. Это был мой единственный путь к отступлению, моя ниточка, связывающая с миром живых.

Мои шаги по пыльному паркету были единственным звуком в этом царстве молчания. Я двинулся вглубь дома, ведя лучом фонаря по сторонам. На стенах висели портреты в тяжёлых рамах. Лица на них были тёмными, почти неразличимыми, но мне казалось, что их глаза следят за мной. Холодные, осуждающие глаза давно умерших людей.

«Кабинет... стол из чёрного дерева...»

Я толкал одну дверь за другой. Гостиная, заставленная призрачной мебелью. Столовая с длинным столом, накрытым истлевшей скатертью. Библиотека, где книги на полках превратились в пыль. Каждая комната была мертва. Каждая вещь была покрыта толстым, нетронутым слоем пыли, который лежал, как снег в зимнем лесу. Ни единого следа. Ни отпечатка ноги, ни царапины. Никто не входил сюда уже много-много лет.

И тут я нашёл его. Кабинет.

Он был именно таким, как в письме. Огромные, от пола до потолка, книжные шкафы. Тяжёлые бархатные шторы на окнах, превратившиеся в лохмотья. И в центре — массивный, как саркофаг, стол из почти чёрного, полированного дерева.

Я подошёл к нему. Сердце колотилось где-то в горле. Луч фонаря заскользил по столешнице.

Пыль. Толстый, бархатный слой пыли.

И никакого конверта. Никакого аванса.

Столешница была девственно чиста, если не считать пыли. Никто не оставлял здесь денег. Никто не ждал меня.

И в этот момент я всё понял. Это не просто розыгрыш. Это ловушка. Идеальная, продуманная ловушка. Письмо, лес, пустой дом... Всё это было спектаклем, поставленным для одного-единственного зрителя. Для меня.

Я застыл, стоя посреди мёртвого кабинета. И впервые за вечер мне стало по-настоящему страшно. Не тот страх, когда ты боишься ножа в тёмном переулке. А другой, первобытный, леденящий душу ужас. Ужас одиночества в месте, которое не должно быть пустым.

В этот самый миг за моей спиной, в холле, раздался громкий, отчётливый скрип. И за ним — глухой удар.

Тяжёлая входная дверь захлопнулась.


Глава 4: Шёпот

Звук захлопнувшейся двери не был просто звуком. Это была точка. Финальная точка в предложении, которое началось со вскрытого конверта в моём офисе. Грохот прокатился по дому, ударился о невидимые стены в глубине и, не найдя выхода, вернулся, чтобы умереть у моих ног. А за ним пришла тишина. Но это была уже другая тишина. Не мёртвая, а хищная. Тишина, которая притаилась и ждёт.

Первым моим движением был не крик. И не паника. Годы, проведённые в сточных канавах этого мира, научили меня одному: когда мышеловка захлопнулась, не стоит дёргаться — только сломаешь себе лапу. Я замер, превратившись в слух. Рука сама скользнула под плащ и сжала холодную, успокаивающую рукоять револьвера. Я медленно вытащил его. В пустом доме он казался нелепо маленьким и бесполезным.

Я медленно, на полусогнутых, двинулся обратно в холл. Каждый шаг отдавался гулким эхом в моей черепной коробке. Луч фонаря метался по стенам, выхватывая из темноты ухмыляющиеся тени. Портреты, мимо которых я проходил, теперь не просто смотрели. Они злорадствовали.

Вот она, дверь. Массивная, непроницаемая, чёрный прямоугольник абсолютной безысходности. Полоска лунного света исчезла. Я подошёл и толкнул. Никакого результата. Это было всё равно что толкать гранитную скалу. Я налёг плечом, потом ещё раз, вкладывая в удар всю свою злость и отчаяние. Дверь не издала ни звука. Она не была заперта на замок. Она просто стала частью стены. Срослась с домом.

Я отступил на шаг, тяжело дыша. Ловушка была идеальной.

«Хорошо, — прошептал я сам себе, и шёпот прозвучал как шорох сухого листа. — Хорошо, ублюдок. Ты запер меня здесь. Теперь давай посмотрим, что ты будешь делать».

Говорить с домом. Первый признак того, что крыша едет.

Я решил действовать методично. Раз главный выход закрыт, должны быть и другие. Окна. Чёрный ход. Что угодно. Я направился в комнату, которая, судя по всему, была гостиной. Окна здесь были высокими, от пола до потолка. Я подошёл к одному, отодвинул истлевшую штору. За стеклом — непроглядная темень, даже луна спряталась. Я попытался поднять тяжёлую раму. Она не сдвинулась ни на миллиметр. Словно её приварили к косяку. Я попробовал разбить стекло рукоятью револьвера. Звук был глухим, как удар по куску железа. На стекле не осталось даже царапины. Оно было толстым, мутным и неживым.

Я проверил все окна на первом этаже. Результат был тот же. Дом был герметичной гробницей.

Именно тогда я услышал это.

Сверху. Скребущий, шаркающий звук. Словно кто-то волочил по полу что-то тяжёлое. Мешок с костями. Или собственное, не желающее двигаться тело. Шарк... шарк-шарк...

Я замер, направив луч фонаря на потолок. Пыль медленно кружилась в свете. Звук прекратился. Я стоял, не дыша, несколько минут. Ничего. «Старый дом, — сказал я себе. — Дерево усыхает. Сквозняки». Но я сам себе не верил. Этот звук был слишком... целенаправленным.

Нужно было подниматься наверх. Нужно было встретиться с тем, что издавало этот звук. Но ноги отказывались подчиняться. Вместо этого я продолжил свой обход первого этажа, заглядывая в каждую комнату, словно оттягивая неизбежное.

И я наткнулся на неё. Дверь, которая была приоткрыта. В отличие от других, массивных и тёмных, эта была белой, с облупившейся краской. Из-за неё не веяло пылью. Я толкнул её.

Это была детская.

Комната была почти пустой. Маленькая кроватка у стены, комод. И посреди комнаты, на голом полу, стояла лошадка-качалка. Всё в комнате — стены, мебель, пол — было покрыто толстым, нетронутым слоем пыли. Всё, кроме этой лошадки. Она была чистой. Словно её только что протёрли влажной тряпкой. Дерево было гладким, грива из грубой верёвки не спуталась.

Я подошёл ближе. Холод в комнате был осязаемым, он впивался в кожу тысячами ледяных иголок. Я протянул руку и кончиком пальца легонько толкнул лошадку.

Она качнулась. Вперёд-назад. И в мёртвой тишине дома раздался скрип. Скрип-скрип... Скрип-скрип... Одинокий, тоскливый, невыносимо печальный звук. Звук абсолютного одиночества.

Я не мог оторвать от неё взгляда. Она качалась, набирая амплитуду, хотя я едва к ней прикоснулся. Скрип-скрип... Скрип-скрип...

Что-то в этом монотонном движении, в этом жалобном скрипе начало разрушать мой разум. Оно было неправильным. Невозможным. Я попятился из комнаты, не сводя глаз с качающейся лошадки. Я вышел в коридор, прикрыл за собой белую дверь, но звук не прекратился. Он просачивался сквозь дерево, преследовал меня. Скрип-скрип...

Я зажал уши ладонями, но я всё равно его слышал. Он звучал уже не в коридоре. Он звучал у меня в голове.

Я прислонился спиной к холодной стене, сползая на пол. Дыхание срывалось. Рассудок, за который я так цеплялся, начал трескаться, как стекло под ударом. «Это нереально, — шептал я. — Этого не может быть. Это просто старый дом. Просто нервы».

И тут скрип прекратился.

Я убрал руки от ушей. Тишина. Та самая, хищная, выжидающая тишина. Я медленно поднял голову.

И из-за белой двери детской, ясно и отчётливо, я услышал тихий смешок.

Не скрип. Не шорох. Не шёпот ветра.

Лёгкий, звонкий, как колокольчик, смех маленького ребёнка.


Глава 5: Лестница в никуда

Детский смех.

Этот звук был страшнее любого крика. Он был как осколок льда, вонзившийся прямо в мозг. Он был чистым, невинным, и от этого — абсолютно чудовищным в этом мёртвом, гниющем доме.

На мгновение я окаменел. Каждая мышца в теле превратилась в камень. Разум отчаянно пытался найти объяснение: слуховая галлюцинация, игра сквозняка, крысы... Но я знал. Я знал, что это не так. Этот смех был реальным. И он был предназначен для меня.

А потом окаменение сменилось яростью. Чистой, животной, иррациональной яростью. Яростью на того, кто играл со мной в эту больную игру. Яростью на этот дом, на это письмо, на собственную глупость, которая привела меня сюда.

«Ах ты, мразь!» — прорычал я в пустоту.

Одним прыжком я оказался у белой двери и с размаху ударил в неё ногой. Хлипкий замок, если он там и был, не выдержал. Дверь распахнулась, ударившись о стену.

Я ворвался внутрь, направив револьвер в центр комнаты.

Пусто.

Комната была точно такой же, какой я её оставил. Кроватка. Комод. И лошадка-качалка, застывшая в абсолютной неподвижности. Слой пыли на полу был нетронут. Никаких детских следов. Никакого ребёнка. Ничего.

Я подошёл к лошадке, готовый разнести её в щепки одним выстрелом. Но она была просто куском дерева. Тихим, холодным, безжизненным. Никакой ауры, никакой угрозы. Просто старая игрушка в заброшенной комнате.

И это было хуже всего. Отсутствие источника звука, отсутствие причины сводило с ума быстрее, чем любая видимая угроза. Дом не просто пугал. Он издевался. Он показывал мне фокусы, дёргал за ниточки моего рассудка, наблюдая, как он распускается по швам.

Прятаться на первом этаже было бессмысленно. Бежать было некуда. Оставалось только одно — идти вперёд. Или вверх.

Я вышел из детской, оставив дверь распахнутой. Мой взгляд упёрся в широкую, тёмную лестницу, ведущую на второй этаж. Туда, откуда донёсся тот первый, шаркающий звук. Лестница была как разверстая пасть, как глотка чудовища, ведущая прямо в его чёрное, ненасытное брюхо.

«Ну, давай», — прошептал я, обращаясь то ли к дому, то ли к самому себе. — «Покажи мне, что у тебя там, на десерт».

Я начал подъём.

С каждой ступенькой воздух становился гуще и холоднее. Скрип половиц под моими ногами был единственным звуком. Но вскоре я понял, что это не так. Появился ещё один звук.

Шёпот.

Сначала он был почти неразличим, как шорох мышей за обоями. Он доносился отовсюду и ниоткуда — из стен, из-под ступеней, из теней, что плясали на стенах в дрожащем свете моего фонаря. Это был не один голос, а десятки. Мужские, женские, безвозрастные. Они сплетались в змеиный клубок, и я не мог разобрать ни слова.

...шшш... слышишь... шшш... он здесь...

Я остановился, направив фонарь на тёмные панели стен. Ничего. Просто старое, потрескавшееся дерево.

«Хватит, Торрес. Это ветер», — я пытался ухватиться за логику, как утопающий за соломинку. Но ветра не было.

Я сделал ещё шаг. Шёпот стал громче, настойчивее. И теперь в нём появились слова, которые я мог разобрать.

...Тор-рес...

Моё имя. Они шептали моё имя.

Я ускорил шаг. Лестница, казалось, не имела конца. Она уходила вверх, в непроглядную тьму, изгибаясь и теряясь из виду. Тени от перил вытягивались на стенах, превращаясь в длинные, костлявые пальцы, которые тянулись ко мне.

...зачем ты пришёл, Тор-рес...

...здесь нечего искать...

...теперь ты не уйдёшь...

Голоса лезли в уши, в голову, под кожу. Они были сухими, как шелест осенних листьев, и холодными, как дыхание покойника. Я затряс головой, пытаясь избавиться от них, но они были уже внутри.

Я побежал. Перепрыгивая через две ступеньки, спотыкаясь, я нёсся вверх, прочь от этих голосов, но они бежали вместе со мной, они были частью меня. Фонарь в руке дрожал, луч света выписывал на стенах безумные пируэты.

И вот, наконец, последняя ступенька.

Я оказался на широкой площадке второго этажа. Передо мной расстилался длинный, бесконечный коридор. Он был гораздо длиннее, чем мог бы поместиться в этом доме. Его перспектива была нарушена, искажена, словно её нарисовал безумец. Вдоль стен тянулись десятки одинаковых тёмных дверей, уходящих в туманную, чернильную даль.

Тишина. Голоса стихли.

Я стоял, тяжело дыша, пытаясь осознать эту невозможную геометрию. Куда идти? Какую дверь открыть? Каждая из них была как обещание нового кошмара.

И в этой оглушающей тишине, прямо у моего уха, так близко, что я почувствовал ледяное дуновение, раздался один-единственный, отчётливый, спокойный шёпот.

«Ты дома, Торрес».


Глава 6: Коридор

Я развернулся на каблуках так резко, что в колене что-то хрустнуло. Револьвер был направлен в пустоту. В ту самую точку, где секунду назад звучал шёпот. Никого. Воздух был неподвижен. Я не почувствовал ни дыхания, ни дуновения. И это было самое страшное. Звук, у которого не было источника. Голос, у которого не было тела.

«Ты дома, Торрес».

Слова не просто прозвучали. Они отпечатались у меня в мозгу, как клеймо раскалённым железом.

Я стоял посреди этой бесконечной, невозможной галереи, и впервые в жизни пистолет в моей руке казался детской игрушкой. Против чего я собирался его использовать? Против архитектуры? Против акустики?

Коридор был обманом. Насмешкой над здравым смыслом. Он уходил вдаль, и чем дольше я смотрел, тем длиннее он, казалось, становился. Двери, десятки одинаковых тёмных дверей, были похожи на ряды зубов в пасти какого-то левиафана. Я был уже не в доме. Я был в его пищеводе.

Нужно было двигаться. Стоять на месте означало позволить безумию пустить корни. Я наугад выбрал направление и пошёл. Мои шаги были единственным звуком, глухим и одиноким. Я шёл, считая двери. Пятая слева. Почему она? Не знаю. Рука сама потянулась к холодной медной ручке.

Дверь открылась без скрипа, абсолютно бесшумно, словно была хорошо смазана. Я направил внутрь луч фонаря.

И застыл.

Это был мой офис.

Не похожий, не копия. Это был мой офис. Потёртый стол, заваленный бумагами. Прожжённый сигаретой стул. Карта города на стене с воткнутыми в неё булавками. Полупустая бутылка дешёвого виски и гранёный стакан рядом. Всё было на своих местах. До мельчайшей детали.

Я шагнул внутрь, и сердце моё пропустило удар. На краю стола, в рамке, стояла фотография. Та, которую я выбросил много лет назад. На ней улыбалась женщина с печальными глазами, державшая на руках маленькую девочку. Моя жена и дочь. Мёртвые уже десять лет.

Я протянул дрожащую руку, чтобы коснуться рамки. Но пальцы наткнулись на пустоту. Изображение замерцало, как помехи на телеэкране, и исчезло. Я посмотрел на стол — он был покрыт толстым слоем пыли. Бутылка была пуста и затянута паутиной. Мой офис был таким же мёртвым, как и всё остальное в этом доме.

Дом не просто знал моё имя. Он знал мою боль. И он использовал её против меня.

Я выскочил обратно в коридор, захлопнув за собой дверь. Дыхание превратилось в рваные, болезненные хрипы. Я прислонился к противоположной стене, пытаясь унять дрожь.

И тогда я услышал шаги.

Они раздавались позади меня. Не шёпот, не шорох. Отчётливые, тяжёлые шаги, которые в точности повторяли мои собственные. Когда я сделал шаг, шаг раздался и за спиной. Когда я остановился, они тоже остановились.

Я медленно обернулся. Коридор был пуст. Длинный, пустой, уходящий в темноту.

«Кто здесь?!» — мой крик был сорванным, жалким.

В ответ — тишина.

Я пошёл быстрее. И шаги за спиной тоже ускорились. Топ. Топ. Топ. Они не приближались и не отставали. Они держали дистанцию, словно тень, у которой появилось собственное тело и вес.

Я перешёл на бег. И оно тоже побежало. Паника ледяной волной поднималась из желудка. Я бежал, не разбирая дороги, мимо бесконечных, мелькающих дверей. Стены, казалось, сужались. Потолок опускался ниже. Я видел, как на тёмных деревянных панелях проступают лица — те самые, с портретов на первом этаже. Их рты были открыты в беззвучном крике.

Я споткнулся. То ли о неровную половицу, то ли о собственный страх. Я полетел вперёд, выронив фонарь. Он прокатился по полу, на мгновение осветив что-то в дальнем конце коридора — высокий, сгорбленный силуэт, который тут же растворился во тьме, — и погас.

Я лежал на полу, в абсолютной, непроницаемой темноте, тяжело дыша. Руки и лицо были липкими от холодного пота.

Шаги за спиной прекратились.

Я лежал, не смея пошевелиться, вслушиваясь в тишину. Может, мне всё это привиделось? Может, это просто эхо моих собственных шагов в этом проклятом коридоре?

Я лежал, и секунды растягивались в вечность.

Тишина.

А потом, прямо над моим ухом, раздался звук. Не шаг. Не шёпот.

Тихий, влажный, всасывающий звук. Словно кто-то или что-то медленно, с наслаждением втягивало воздух прямо над моей головой.

Я закричал. Пронзительно, по-звериному, как не кричал никогда в жизни.

И что-то холодное, как могильный камень в январе, коснулось моей шеи.


Глава 7: Зеркала

Холод был не просто холодом. Это была квинтэссенция смерти, сконцентрированная в одной-единственной точке на моей шее. Ледяное, влажное прикосновение, которое, казалось, высасывало не тепло, а саму жизнь.

Мой крик оборвался, захлебнувшись ужасом. Я не вскочил. Я взорвался. Инстинкт, чистый, животный инстинкт выживания, швырнул моё тело в сторону, прочь от этого невидимого, осязаемого кошмара. Я отполз, отскрёбся в темноту, царапая ладони о старые, занозистые половицы. Я ничего не видел, но я чувствовал его присутствие за спиной — плотное, тяжёлое, как кусок свинца в воздухе.

Я полз, задыхаясь, панически шаря руками перед собой, пока не наткнулся на стену. Я вжался в неё, пытаясь стать частью дерева, исчезнуть. Я сидел в полной темноте, сжимая бесполезный револьвер, и слушал. Слушал стук собственного сердца, который гремел, как паровой молот, и тишину. Влажный, всасывающий звук исчез. Шаги прекратились. Оно снова играло со мной. Давало мне передышку, чтобы потом ударить с новой силой.

Я должен был найти фонарь. Двигаться вслепую в этом месте было равносильно самоубийству. Я пополз вдоль стены, ощупывая каждый дюйм пола. Пальцы натыкались на комья пыли, на что-то твёрдое и острое, на липкую паутину. И, наконец, на гладкий, холодный металл.

Фонарь.

Пальцы дрожали так, что я с трудом нащупал кнопку. Я нажал раз, другой. Ничего. Я ударил им о ладонь, как делал уже сотни раз.

И он зажёгся.

Слабый, дрожащий, желтоватый луч прорезал темноту. И я увидел, что нахожусь прямо перед одной из дверей. Она была приоткрыта. Не та, что вела в мой фальшивый офис. Другая.

Терять было нечего. Любое другое место было лучше, чем этот коридор. Я толкнул дверь и шагнул внутрь.

И оказался в ловушке света.

Комната была небольшой, без окон. И все четыре стены, от пола до потолка, были увешаны зеркалами. Старыми, в потускневшей амальгаме, с тёмными пятнами, похожими на синяки. Они были повсюду. И они отражали меня.

Сотни, тысячи Торресов смотрели на меня из мутных, искажённых глубин. Луч фонаря, отражаясь и преломляясь, создавал безумную, слепящую какофонию света. Я стоял в центре этого калейдоскопа, и каждый мой двойник казался отдельной, враждебной сущностью.

Я медленно поднял фонарь, освещая собственное лицо.

Из зеркала на меня смотрел старик.

Это был я, без сомнения. Та же линия подбородка, тот же шрам над бровью. Но лицо было иссечено глубокими морщинами, которых не было ещё вчера. Глаза, запавшие и дикие, горели лихорадочным, безумным огнём. Седые, всклокоченные волосы прилипли ко лбу. За несколько часов в этом доме я постарел на двадцать лет. Он не просто играл с моим разумом. Он пожирал моё время, мою жизнь.

Я медленно, как во сне, повернул голову, разглядывая свои отражения. Вот я, отражённый в зеркале справа. Вот — слева. Вот — в том, что висело под углом, и в нём моя фигура была уродливо вытянута.

И в одном из них, в том, что было прямо за моей спиной, я был не один.

Оно стояло там. В отражении. Прямо за моим плечом.

Высокое, сгорбленное, закутанное в нечто, напоминающее тёмный, истлевший балахон. Оно было безликим — там, где должно было быть лицо, клубилась тень, более плотная, чем окружающий мрак. И из этой тени на меня смотрело нечто, чего я не мог видеть, но что я чувствовал каждой клеткой своего тела.

Я застыл. Кровь в жилах превратилась в ледяную крошку. Оно было там. В зеркале.

Я резко, как пружина, развернулся.

За спиной была пустая стена. Просто стена, сплошь увешанная зеркалами. В них отражался только я. Один.

Я снова посмотрел в зеркало напротив.

Оно всё ещё было там. В отражении. Стояло за моей спиной, не двигаясь. Я видел его так же ясно, как видел своё собственное, искажённое ужасом лицо.

Существо, которое жило только в зазеркалье.

И оно медленно, невыносимо медленно, начало поднимать свою руку — длинную, тонкую, как ветка мёртвого дерева, — чтобы положить её мне на плечо. В отражении.

Я отшатнулся. Ударился спиной о противоположную стену зеркал. И тут начался настоящий ад.

Мои отражения... они жили.

То, что было справа, оскалилось в безумной, беззвучной ухмылке. То, что слева, начало плакать, по его щекам текли настоящие, блестящие слёзы. Третье билось головой о стекло, не издавая ни звука. Четвёртое смотрело на меня с бесконечной, вселенской тоской. Сотни моих копий, каждая со своей собственной эмоцией, со своей собственной волей. Они были моей расколотой душой, выпущенной на свободу.

Я больше не понимал, кто из них я. Где настоящий Торрес? Может, я тоже всего лишь одно из этих отражений, а настоящий я — тот, кто стоит в центре и беззвучно кричит?

Преследовал ли меня кто-то в лесу? Да. Конечно, да. Это был я сам. Я всегда преследовал самого себя.

И наконец-то догнал.