5 Белая

В пионерский лагерь "Ласпи" поехал после окончания первого класса. Живописная природа, реликтовый лес и ласковое море, но не помню ничего, кроме бескормицы, дискотек и хождения строем. Танцевал до упаду - под "Кар-мэн" и "Ласковый май". Остальное претило, и отчаянно просился домой, но мама, уверенная в полезности социализации, мужественно сносила мое нытье, приезжая раз в три дня с грузом продуктов: печенья, сгущенки и отбивных. Слава, мой лучший друг из третьего подъезда, - у меня второй - тоже канючил, и родители, сжалившись, скоро его забрали. В "Ласпи" впервые кружился в медленных танцах, изо всех сил стараясь научиться не наступать партнершам на пальцы, и в конце концов получилось.

Последующие два лета посещал "Альбатрос", что в Любимовке, отчаянно там скучая, поскольку не выносил ни постоянные спортивные игры, ни купание по свистку, ни хождение строем - то есть всю программу, и, скрываясь, бесцельно блуждал по лагерю, в итоге сдружившись со старшими девчонками, обсуждавшими в укромном уголке дела любовные. Воодушевленно окуная друг дружку в наипошлейшие подробности своей интимной жизни, они, хихикая, выкатывая глаза, шепча и восклицая, взахлеб перетирали косточки некоему Дрону, местному половому гиганту и покорителю сердец, а я, выслушивая, не понимал и половины.

Девочка Лиля, тонкая, светлокожая, голубоглазая, с длиннющими, почти белыми волосами, обитательница соседней палаты, нравилась мне, и когда пацаны решили совершить набег, чтобы насильно расцеловать тамошних девчонок, я заявил: "Лиля - моя". Вбегаем, и каждый, тигром набросившись на избранницу, пытается скрутить ее, а я торчу посреди комнаты, не в силах сделать шаг. Я так не мог! Хотел, чтобы сама первая возжелала, а она замерла, прикрываясь подушкой, и потому стоял столбом, пока не разбежались. Приставать ради поцелуев считал унизительным.

Единственное мероприятие, которое посещал с удовольствием - дискотека, где норовил танцевать все медленные танцы, включая белые. Из лагерей возвращался напичканный песнями, из которых две любимые знал наизусть: "Плот" Лозы и "Я готов целовать песок". Последнюю с воодушевлением исполнял по массовым заявкам старших дворовых девчонок, давших мне за это кличку Киркоров. Они же снабжали меня сигаретами "Мор", которые только и курил. Особенно щедрой была красивая девка лет 16-ти, не скрывавшая симпатии ко мне. На ее смазливом, правильном лице, на щеке, был длинный темный шрам, в моих глазах придававший ей налет чего-то запретного, влекущего и таинственного.

Курили мы все. Собирали бутылки, сдавали и покупали самое дешевое: "Ватру" без фильтра и папиросы "Беломорканал". А если средства позволяли, то "Яву", "Союз Аполлон", "Ту-154" и тому подобное. Но я, в отличие от других, курил не взатяжку, поскольку, набрав дым в легкие, чуть не терял сознание от головокружения, и рвало. А раз куришь не взатяг, то главное: аромат, дизайн и антураж, - и почему не выбрать действительно приятное и вдобавок бесплатное? При дележе курева от меня отмахивались: "А, ну его... Он курит только "Мор"". Но все равно охотился за стеклотарой - для компании.

Вечерами собирались на лестничном пролете под дверьми квартир первого этажа, а когда набиралась толпа, то и повыше, и травили анекдоты, горланили, орали песни под гитару. Жильцы, не выдерживая гвалта, нас прогоняли, но не далее следующего подъезда. Мы - это Слава, Саша "Вяча", Женя "Крол-луноход", Андрей "Плюшкин", или "Плюшевый", я и два пацана двумя годами старше: Дима Иванов и Дима "Белый". На гитаре лучше всех играл Андрей Стешенко, самый взрослый. А Женя "Любер", прозванный так в честь Люберецкой ОПГ и уже женатый, не желая расставаться с детством, усердствовал составить нам компанию вопреки протестам возмущенной супруги. 

Не помню, что мы столь оживленно обсуждали, но определенно что-то очень смешное и требующее для наилучшего выражения отборной матерщины. Впрочем, я-то как раз не матерился, но мальчишки изголялись так, что закачаешься. Бывало, ссорились, но несерьезно, и Белый отличался о других, всамделишно пытаясь уязвить кого-нибудь из младших. Доставалось обычно Славе и Вяче, которых и до слез доводил. Первому, самому сильному, перепадало, когда приказывал держать удар, и то, что начиналось шуткой, перерастало в избиение, но не жестокое, а унизительное. Стешенко, добрый парнишка, не позволял такого, а Иванов, изрыгавший грязнейшую ругань, но не злой, порой сцеплялся с Белым, но в их отсутствие Димка отводил душеньку. Впрочем, мы были одной компанией, и обиды не мешали дружить.

Ко мне он тоже лез, но никаких ударов я не держал, как и вообще не дрался, и просто уходил. Преследуя и продолжая доставать, он скоро утихал и сознавался в вечной дружбе, обещая впредь опекать меня, в чем не обманывал. Было в нем что-то, червоточина какая-то, что ли, роднящая со мной. Но почему "какая-то"? Я знал, какая.

Не представляю, как ему в голову взбрело проституировать, хоть и бесплатно, свою сестру, но делал это. Во дворе между вишнями и под балконом первого этажа, выходящего на огражденную клумбу вдоль дороги, мы из подручных материалов сооружали то, что называли "пасик" - закрытую со всех сторон берлогу, где болтали, валяясь на старых матрацах, притащенных со свалки. Там как-то темным вечером, среди дерев, возлегла Лена, Димина сестра, а он созвал нас всех попользоваться ею поочередно. Крол и Плюшкин отказались: первый в силу воспитания в кристально порядочной семье, а второй, опасаясь гнева сестры а-ля синий чулок, через девчонок знавшей все о наших посиделках. О старших и говорить нечего: у Иванова баба на стороне, а Стешенко на такое в принципе не способен. Остались трое: я, Слава и Вяча. 

Не помню уже, кто за кем, но Слава, мягкий и нерешительный, как зашел, так и вышел. Саша, поднаторевший в вопросах пола посредством просмотра по родительскому видику такой неумирающей классики, как "Дикая орхидея" и серия "Эммануэлей", после непродолжительной возни вылез наружу со словами: "Нет, хватит с меня". Заправский ловелас, замутил потом с Иркой, подолгу лапая ее во всяческих гостях, но с Ленкой не сумел: лежала как бревно, ни сном ни духом не отвечая на его хиханьки-хаханьки, - и, исчерпав свой джентльменский арсенал, позорно сдался. А жаждала она исключительно плотской любви, чем, в наидоступнейшем нам приближении, мы с ней и занимались. Началось это, когда мне было 10, закончилось в 11, естественно, исключая холодное время года.

Почему не могли зажиматься у нее дома, тем более побуждаемые Димой? Да потому, что гнетущая, одуряющая атмосфера пасиков возбуждала меня, а идеально прибранная, со вкусом обставленная квартира Белых, напротив, отрезвляла, не говоря уже о том, что смертельно боялся огласки, а встречи у Лены, о которых кто-нибудь как-нибудь да узнал бы, окончательно перевели бы нашу связь в разряд "официальных". И главное, мы с ней не то что целовались, а вдоль и поперек излизывали языки и ротовые полости друг друга, совершая при этом бешеные фрикционные движения, так что творящееся меж нами тонуло в мороке, тумане, душном дурмане и никак не могло быть вынесено на свет Божий. То была слабость, грех, а не искусство любви, как у Ирки и Шурика, изучающего Камасутру. И знать об этом позволено было лишь ей да Белому, похожему на нас и стоящему на стреме.

Несмотря на предосторожности, о нас было известно всем, и малышня, завидев в паре, визжала "жених и невеста!", а сверстники без обиняков называли Ленку моей женой, что изрядно парило, поскольку совокупление не брак. Но я ей нравился, и наших отношений не скрывала, а я, наоборот, стыдился, стараясь не выказывать ничем, но, несмотря на это, а может и благодаря, она постоянно меня дразнила, так что всем и каждому было ясно как день, что мы вместе, и бегал за ней с дрыном наперевес, иногда таким большим, вроде вишневой ветви, что приходилось волочить за собой, вызывая тем самым бурный ажиотаж: "муж и жена поссорились!" Помню, загнал ее к двери в подвал и замер в нерешительности с взнесенной палкой: не бить же, в самом деле...

Когда в пасике полез к Наташке целоваться и ошалел, получив увесистую оплеуху, Лена, узнав об этом, дулась. Она была прообразом всех моих последующих женщин, нарочито самоуверенная, чтобы скрывать душевную ранимость. Связаться с такой - как нож в апельсин воткнуть, поглубже в мякоть: тряси потом сколько хочешь - кожура нож держит. А брат ее оказался предтечей будущих друзей: почти всегда под боком был какой-то, с позволения сказать, хулиган, протежировавший мне. Благосклонность и тех и других объясняется из того, что приятели первых и подруги вторых, волевые и самостоятельные, оставаясь со мной наедине, в упор меня не замечали, и, не навязываясь, молчал в тряпочку. Но как только появлялись мои девушки или друзья, тут же разгоралось веселье, центром которого были они и, соответсвенно, я, к которому покровители мои постоянно обращались, расхваливая, стремясь разрекламировать. Это было законом природы, со всеми и всегда. 

Из чего делаю вывод, что был противоположностью тех самых подруг и приятелей: слабовольный и несамостоятельный, - и девушкам своим был нужен в качестве самца с соответствующим экстерьером, а друзьям - как мед для дам. И обоим - для самоутверждения. А люди, им по-человечески симпатизирующие, видели во мне пустышку, соблазняющую в легкую жизнь, чем на самом деле и был, причем вполне сознательно. Излишне уточнять, что приятели друзей и подруги подруг, наоборот, не могли не одобрять меня, поскольку посредством эмпатии могли прочувствовать всю мою важность в названных амплуа для дорогих им людей, безотносительно к тому, нравился я им как личность или нет.

Бывая у Белого, выслушивал массу отмороженных историй о приключениях с бабами и анашой, но если второе было бесспорно, то в первом сомневался, ибо не доводилось наблюдать его в деле с противоположным полом. Семья у них была интеллигентная: родители - врачи, и куча медицинских книг на полках, в том числе и иллюстрированный альбом, посвященный злокачественный опухолям, включая рак полового члена, чем Димка бравировал, показывая всем и каждому на редкость отвратительные фотографии. Отец и мать не ладили, и его почти не видел, но чувствовал, что строгий. Зато она, красивая, статная и такая же смуглая, кареглазая и черноволосая, как дети, лучилась радушием и добротой.

Но ни культурности, ни сердечности, ни принципов Белые не унаследовали - один надрыв и ненасытность. Поощряя отношения с Леной, Дима приглашал меня на всевозможные посиделки и празднества у себя дома, в памяти сливающиеся в один торжествующей томности вечер, когда после плясок под "All That She Wants", "Кар-мэн" и "2 Unlimited", кружимся с ней, окутанные многокрасочным маревом мигающей цветомузыки, в белом, медленном танце, и покрывающие ее с ног до головы сверкающие блестки, вспыхивая множеством огоньков, осыпают меня. 

Кончилось все это так же неожиданно, как и началось: Белые уехали в Белоруссию, а потом в Польшу. Без Димки мое положение во дворе значительно ухудшилось: никто больше не защищал меня, да и незадолго до их исчезновения продул в сражении с Шуриком. Не умея драться, старался сблизиться, чтобы достать руками, а он, отходя, гасил меня ногами в лицо - исход понятен. Ленка болела за меня, переживая мое поражение и пытаясь утешить.

Саша и Женя "Крол" рано, до 20-ти лет, женились, стали отцами и работают: первый вкалывает на производстве, а второй ходит штурманом в море. Иванов нашел себе королеву бензоколонки - у отца своя заправка - и переехал к ней. Слава живет бобылем, и его лицо все больше багровеет от неумеренных возлияний. Хуже всего судьба обошлась с Андреем "Плюшкиным": в 13 лет насмерть разбился на стройке. Дима "Белый" в 18 умер от передозировки. Андрей Стешенко несколько раз сидел за наркоту и в 35 выглядел на 60. Судя по всему, именно он снабжал моего сибирского друга Диму героином, убившим его в 22 года. Женю "Любера", годами заплетающимся языком спрашивавшего меня на улице о том, можно ли устроиться водителем в Москве, водка свела в могилу, едва перешагнул за 40. Ира и Наташа выскочили замуж лет в 18, приютили супругов у себя и нарожали детей.

Лену встретил в 2006 г. в баре: бегала ко мне из казино, рассказывая несусветные, но феерические истории о том, как там прекрасно. Обменялись телефонами, но не звонил: не хотел изменять своей возлюбленной, а тему для разговора с человеком, торчащим от казино и гламура, выдумать не мог. Она набрала меня в день, когда должен был вылетать к будущей жене, поэтому так и не свиделись. В 2013 г., когда приехал в Севастополь с супругой и ребенком, проходя у нашего дома, где не жил уже, вдруг слышу: "Андрей!" Поднимаю голову: Ленка на балконе, улыбается, зовет к себе. Поднялся, поболтали: она, как и в прошлый раз, прыгала с предмета на предмет, и ничего из той сбивчивой беседы не помню, кроме того, что ее родители умерли, и собиралась замуж в Лондон, заодно выражая животрепещущий интерес к тому, трахался ли я под кокаином. Через пару дней встречаю Славу, и он мне с места:

- Белая приехала, знаешь?
- Да, видел.
- Свихнулась, реально сдвинутая!
- Что такое?
- Встретила меня, и сразу: "Ты трахался под кокаином?" А ей же, как и нам, за 30.
- Н-да, поздновато...

Когда в 2019 г. в последний раз приезжал в родной город, несколько раз видел ее обрюзгшую, оплывшую, опухшую - явно алкоголичку. Так смущался, что даже не поздоровался. 

Когда думаю о Лене, накатывает ускользающее, исчезающее чувство вины, хотя не знаю, в чем и как был не прав. Странно, но прошлое не исчезает, а продолжает жить в нас, как параллельные миры, и на волнах моей памяти мы все еще кружим и кружим в медленном танце, и разноцветный полумрак взирает на меня из глубины ее карих, мерцающих глаз. Стройная, счастливая в россыпи сверкающих блесток, она - моя, прильнувшая ко мне в моих объятиях. Поэтому не верю в посмертное блаженство: оно недостижимо, пока несу в себе несовершившиеся версии моей судьбы, а без них не будет и меня. Лена, Лена... Когда мы встречались, нить, неистребимая временем, вновь стягивала нас, но отрекался от тебя. Пока был молод, казалось, что выбираю я, но все решили годы. Лена, Лена... Прости меня...

До сих пор чувствую, как огромный, жесткий, перепончатый бант врезается мне в руку, когда, давя на нее своим телом и обнимая за шею, целую жадный, мокрый рот. Поставив все на достижение удовольствия, не хочу жить, вспоминая совершенное мною. Но это пройдет. Прости меня, Господи, пока я помню о Тебе.