Станция Небытие

Глава 1

Есть особое, ни с чем не сравнимое уединение — уединение ночного поезда. Это не одиночество пустой квартиры, которое давит и звенит в ушах. Это не изоляция больничной палаты, пахнущая хлоркой и страхом. Уединение поезда — целительно. Оно — как бальзам, который медленно впитывается в уставшую душу. Ты покупаешь билет не до города, а до временного забвения. Ты садишься в вагон, чтобы на несколько часов выйти из самого себя, оставив на перроне надоевшую, изношенную оболочку.

Именно за этим я и был здесь. В последнем вагоне ночного экспресса, идущего в никуда. Для меня, по крайней мере, он шёл в никуда. Имя конечной станции было просто набором букв на картонном прямоугольнике билета, не имевшим никакого значения. Я бежал. Но не от полиции, не от кредиторов и даже не от женщины с разбитым сердцем. Я бежал от оглушительной тишины собственных мыслей, от тягучей, вязкой пустоты, которая разрасталась внутри, как раковая опухоль.

Вагон был похож на чистилище, застывшее во времени. Желтоватый, маслянистый свет потолочных ламп создавал ощущение, будто воздух пропитан старым мёдом. Он не освещал, а скорее консервировал пространство, делая контуры предметов мягкими и расплывчатыми. Велюровые кресла, вытертые до блеска тысячами безымянных пассажиров, казались уставшими от своих бесконечных путешествий. В воздухе висел густой, но не неприятный запах: смесь остывшего металла, дорожной пыли, слабого аромата вагонного чая и чего-то неуловимо-сладковатого, как запах старых книг.

Я был не один, но это не имело значения. Мои попутчики были скорее частью интерьера, чем живыми людьми. Статуи усталости, отлитые из плоти и крови. Напротив, через проход, сидел старик, чьё лицо было похоже на печёное яблоко. Он дремал, уронив голову на грудь, и его тонкие, пергаментные веки мелко подрагивали. Чуть дальше женщина в старомодной шляпе с вуалью смотрела в окно, хотя за ним не было ничего, кроме несущейся мимо тьмы. Она была неподвижна, как восковая фигура в музее забытых судеб. В другом конце вагона двое студентов, похожих на испуганных воробьёв, что-то тихо шептали друг другу, боясь нарушить эту сонную, торжественную тишину. Мы все были членами одного тайного ордена — ордена тех, кто выбрал ночь и движение, чтобы скрыться от дня и неподвижности.

Я откинулся на спинку кресла и прижался лбом к стеклу. Оно было холодным, и эта прохлада приятно студила разгорячённую от мыслей голову. Стекло вибрировало, передавая мне глубокий, клеточный гул всего поезда — многотонного стального зверя, несущегося сквозь ночь. В тёмном отражении я видел призрака — бледное, измученное лицо с тёмными провалами глаз. Мой собственный призрак, мой неотступный спутник. За ним, за этим отражением, проносился внешний мир, превращённый в абстракцию. Огни далёких ферм вспыхивали и гасли, как догорающие угли. Силуэты деревьев сливались в сплошную, зубчатую стену. Мир превратился в смазанный, импрессионистский пейзаж, нарисованный углём на чёрном холсте.

И над всем этим властвовал ритм. Та-дам, та-дам... Та-дам, та-дам... Стук колёс на стыках рельсов. Это не был просто звук. Это был гипноз. Металлическая мантра, которая проникала в самый центр сознания, вытесняя тревогу, смывая мысли, как волны смывают надписи на песке. Этот ритм был обещанием. Обещанием, что всё движется, всё меняется, и эта ночь не будет длиться вечно. Обещанием, которое было сладкой, успокаивающей ложью.

Тяжесть навалилась на плечи, на веки. Я не стал бороться. Я сдался. Позволил этому сонному мареву, этому ритмичному покачиванию, этому жёлтому свету убаюкать меня. Мысли стали вязкими, неповоротливыми. Они цеплялись друг за друга, распадались, теряли форму. Образ женщины в шляпе... отражение моего лица... огонёк в поле... та-дам... та-дам...

Я не столько уснул, сколько позволил себе быть разобранным на части. Сознание, словно старый механизм, остановилось, детали одна за другой прекратили своё движение. Я отпустил себя, позволив поезду нести моё безвольное тело сквозь тьму. Это было похоже на репетицию. Репетицию долгой, окончательной неподвижности, к которой мы все когда-нибудь придём. И под эту стальную колыбельную я шагнул в эту временную смерть, не подозревая, что она окажется куда более глубокой и страшной, чем я мог себе вообразить.


Глава 2

Пробуждение было не толчком, не звуком, не внезапным озарением. Оно было похоже на медленное, тягучее всплытие со дна глубокого, тёмного озера. Сначала вернулись ощущения: затёкшая шея, сухость во рту, лёгкий озноб, пробежавший по коже. Затем — звуки. Вернее, один-единственный, неизменный звук — всё тот же гипнотический перестук колёс. Та-дам, та-дам... Он никуда не делся, он был константой, осью, на которую нанизывалось моё возвращение в реальность.

Я открыл глаза.

Свет в вагоне был таким же — желтоватым, сонным, маслянистым. Но что-то изменилось. Воздух. Он стал плотнее, неподвижнее. Словно из него откачали не только кислород, но и само движение, саму жизнь.

Я выпрямился, разминая затёкшие мышцы, и огляделся.

И сердце моё сделало холодный, неприятный кульбит.

Вагон был пуст.

Абсолютно, стерильно пуст.

Старик, похожий на печёное яблоко, исчез. Его место было аккуратно прибрано, словно он здесь никогда и не сидел. Женщина в шляпе испарилась, оставив после себя лишь едва заметную вмятину на велюре. Студенты-воробьи улетели, не оставив ни крошки, ни пёрышка.

Я был один.

Первой мыслью, рациональной и до смешного обыденной, было: «Станция». Должно быть, была остановка, пока я спал. Длинная остановка. Все просто вышли. Я проспал свою станцию? Я посмотрел на билет, лежавший на соседнем сиденье. Нет, до моего безымянного пункта назначения было ещё несколько часов. Значит, они вышли раньше. Все вместе. Это было странно, но возможно.

Я снова попытался устроиться поудобнее, прислонился к окну. Но сон больше не шёл. Беспокойство, маленькое, холодное семечко, было посеяно в моей душе, и оно уже начало давать ядовитые ростки. Тишина в вагоне больше не была умиротворяющей. Она стала звенящей. Давящей. Я слышал гул крови в собственных ушах, слышал, как скрипит обивка кресла под моим весом. Каждый звук был преувеличенно громким, неуместным.

Та-дам, та-дам... — продолжал свой монотонный рассказ поезд. Но теперь в этом звуке не было покоя. В нём слышалась какая-то механическая, бездушная неотвратимость. Словно гигантские челюсти перемалывали время.

Я встал. Ноги были ватными, непослушными. Нужно было развеяться. Пройтись. Может, в вагоне-ресторане остались люди? Или проводник? Должен же быть хоть кто-то.

Я сделал шаг в проход. И тут же замер.

Пол. Он был идеально чистым. Ни соринки, ни брошенного билета, ни случайной крошки. Словно его только что вымыли. Словно по нему никто и никогда не ходил.

Это было уже не просто странно. Это было неправильно.

Я медленно пошёл по проходу, заглядывая за спинки кресел, словно ожидая увидеть там спрятавшегося ребёнка. Но везде была лишь аккуратная, нетронутая пустота. Я подошёл к двери в тамбур. Тяжёлая, обтянутая кожзаменителем, с круглым окошком, в котором отражалось моё бледное, встревоженное лицо.

Я толкнул дверь.

И оказался в следующем вагоне.

Он был точной копией моего. Тот же жёлтый свет. Те же ряды пустых велюровых кресел. Та же стерильная чистота. И та же звенящая, неживая тишина, нарушаемая лишь неумолимым та-дам, та-дам.

Меня охватил холодок. Я прошёл и этот вагон, и следующий, и ещё один. Они были как отражения друг друга в бесконечном зеркальном коридоре. Пустые. Безмолвные. Идеально чистые. Ни забытого журнала, ни брошенной сумки, ни единого признака того, что здесь когда-то были люди.

Где все?

Вопрос больше не был простым любопытством. Он стал криком, застрявшим в горле. Где проводники? Где машинист? Где хоть одна живая душа на этом поезде-призраке?

Я дошёл до вагона-ресторана. Столики были накрыты свежими скатертями. На каждом стояла вазочка с одним-единственным, идеально белым, искусственным цветком. Бутылки в баре блестели, выстроенные в идеальном порядке. Но ни бармена, ни официантов, ни посетителей. Лишь моё собственное отражение в зеркальной стене за стойкой — одинокая, потерянная фигура в царстве мёртвого порядка.

Паника начала затапливать меня, поднимаясь ледяной водой от самых пяток. Я бросился к окну, в отчаянной попытке найти хоть какой-то ориентир, хоть что-то живое во внешнем мире.

Я прижался лицом к стеклу, вглядываясь в ночь.

И то, что я увидел, было страшнее пустых вагонов.

За окном не было ничего.

Не просто темнота. Не ночь, в которой можно различить силуэты холмов или далёкие огни. Это была абсолютная, непроницаемая, бархатная чернота. Пустота. Словно поезд сошёл с рельсов и теперь летел сквозь беззвёздный космос. Словно сам мир за окном перестал существовать.

Та-дам, та-дам... — стучали колёса.

Но по чему они стучали, если вокруг не было ничего?

Я отшатнулся от окна, как от удара. Дыхание перехватило. Я был заперт. Заперт в стальной коробке, которая неслась сквозь небытие. И я был в ней совершенно, абсолютно один.

Нет. Не один.

Со мной был этот звук. Та-дам, та-дам...

И я вдруг понял, что это не просто стук колёс.

Это стук сердца.

Огромного, металлического, неживого сердца самого поезда. И он был единственным, что осталось в этой вселенной.


Глава 3

Первая волна паники — это чистое, животное желание бежать. Но куда бежать, когда ты заперт в стреле, летящей сквозь ничто? Я отпрянул от окна, от этой бархатной, всепоглощающей черноты, и мой мозг, отчаянно цепляясь за остатки логики, выбросил спасательный круг: «Это сон. Ты спишь. Сейчас ты проснёшься».

Я ущипнул себя. Больно. До синяка. Потом ещё раз. Боль была реальной, острой, но она ничего не меняла. Пейзаж за окном оставался непроницаемой пустотой. Ритм поезда — та-дам, та-дам — продолжал отбивать свой безжалостный такт. Это был не сон. Это было что-то гораздо хуже.

«Хорошо», — прошептал я в звенящую тишину, и мой собственный голос показался мне голосом незнакомца. — «Хорошо. Объяснения. Должны быть объяснения».

Может, это какой-то новый тип поезда? Сверхскоростной, идущий по тоннелю глубоко под землёй? Но тогда были бы хоть какие-то огни, хоть случайные технические лампы. А тут — ничего. Абсолютный ноль.

Я снова бросился к окну. Но на этот раз не смотреть, а действовать. Я попытался поднять раму. Она была заварена намертво, слившись с корпусом вагона. Я ударил по стеклу кулаком. Звук получился глухим, отвратительным, как удар по куску мяса. Стекло даже не дрогнуло. На нём не осталось ни единой трещины, но костяшки пальцев вспыхнули острой болью. Это было не стекло. Это был какой-то неизвестный, прозрачный, как лёд, и твёрдый, как алмаз, материал. Это было не окно. Это был глаз. Иллюминатор в батискафе, погружающемся в бездну.

Аварийный стоп-кран!

Я метнулся к стене, где под стеклянным колпачком висела красная рукоятка. Она была там, как обещание спасения. Я разбил стекло, не обращая внимания на порезы, и с силой дёрнул рычаг вниз.

Ничего.

Ни скрежета тормозов, ни толчка, ни изменения в ритме движения. Поезд продолжал своё неумолимое, плавное скольжение сквозь пустоту. Рычаг был муляжом. Декорацией в этом театре абсурда.

Я был на грани крика. На том тонком, как лезвие бритвы, лезвии, что отделяет панику от полного распада личности. Нужно было двигаться. Двигаться вперёд. К голове поезда. К машинисту. К источнику движения. Там должен быть ответ. Там должен быть кто-то.

Я побежал.

Вагон, ещё вагон, ещё вагон. Они мелькали, как кадры зацикленной киноплёнки. Пустые, чистые, одинаковые. Но по мере моего продвижения что-то начало меняться. Сначала неуловимо. Мне стало казаться, что вагоны становятся длиннее. Расстояние между дверями увеличивалось с каждым шагом. Проход вытягивался, искажался, словно я смотрел на него через кривое зеркало.

Свет тоже изменился. Он стал ещё более густым, жёлтым, почти оранжевым. Он больше не просто освещал, он давил, налипал на кожу, проникал в лёгкие вместе с неподвижным, спёртым воздухом.

И звук. Та-дам, та-дам... Он стал громче. Глубже. Теперь я чувствовал его не только ушами. Я чувствовал его всем телом. Вибрация шла от пола, по ногам, вверх по позвоночнику, прямо в основание черепа. Это было похоже на то, как если бы моё собственное сердце начало биться в унисон с этим гигантским, металлическим органом. Поезд не просто вёз меня. Он переваривал меня. Подстраивал мой ритм под свой.

Я пробежал, казалось, десяток вагонов, но всё ещё не видел ни конца, ни изменения. И тут в одном из вагонов, в самом дальнем его конце, я увидел мерцание. Что-то нарушило монотонность жёлтых ламп.

Я замедлил шаг, приближаясь с опаской. Это была одна из потолочных ламп. Она мигала. Включалась и выключалась, бросая на стены дёрганые, судорожные тени. Свет... тьма... свет... тьма...

И в короткие мгновения света я увидел это.

Вагон не был пуст.

Все кресла были заняты.

На каждом месте сидел человек. Неподвижно. Спиной ко мне.

«Люди!» — мысль была как вспышка молнии, как разряд тока, вернувший меня к жизни. — «Наконец-то!»

Я бросился вперёд, перейдя на бег, и крикнул: «Эй! Эй, вы меня слышите?!»

Никто не обернулся. Они сидели, как каменные истуканы, не реагируя на мой голос.

Я подбежал к ближайшему и схватил его за плечо, чтобы развернуть. «Проснитесь! Что здесь...»

Слова застряли у меня в горле, превратившись в беззвучный хрип.

Человек, которого я развернул, был мной.

Бледное, с восковым отливом лицо. Приоткрытый рот. И глаза... глаза были широко открыты, но они ничего не видели. Они были как два мутных, грязных стекла. Это было моё лицо, но оно было мёртвым. Пустой оболочкой.

Я отшатнулся, споткнулся и упал в проход. Мой взгляд метнулся по вагону.

На каждом кресле. На каждом. Сидел я.

Десятки моих копий. Моих трупов. В разной одежде — в той, что я носил вчера, неделю назад, год назад. Некоторые были моложе, некоторые — старше, с сединой на висках, которой у меня ещё не было. Целый вагон моих мёртвых версий, моих несбывшихся и уже прошедших жизней.

И все они, все эти пустые глаза, были устремлены в одну точку.

Вперёд.

В конец вагона, куда я так стремился.

И в этот самый момент, в такт мигающей лампе, в такт грохочущему сердцу поезда, из-за двери в следующий вагон, медленно, очень медленно, показалась фигура.

Это тоже был я. Но живой. С безумной, отчаянной надеждой в глазах. Он увидел меня, сидящего на полу, и его лицо исказилось от ужаса. Он открыл рот, чтобы закричать.

Точно так же, как я сам, должно быть, сделал это всего несколько минут назад, ворвавшись в этот вагон.


Глава 4

Мир схлопнулся до двух состояний: слепящего жёлтого света, в котором я видел свои бесчисленные смерти, и абсолютной, оглушающей тьмы. Свет-тьма-свет-тьма... Мигающая лампа была метрономом моего безумия.

Я смотрел на него — на того, кем я был всего несколько минут назад. На его лице был мой собственный, ещё свежий ужас. Его беззвучный крик был моим криком. Я был зрителем в партере, наблюдающим за собственной агонией.

Тьма.

И в это мгновение темноты, длящееся не дольше удара сердца, всё исчезло. Пропал не только мой двойник у входа. Пропали и мёртвые копии в креслах. Когда свет вспыхнул снова, вагон был пуст. Стерилен. Идеален. Словно и не было этого паноптикума мёртвых "я".

Поезд навёл порядок. Он стёр следы, убрал со сцены лишних актёров, подготовив её для следующего акта.

Я сидел на полу, и ледяное понимание начало прорастать сквозь панику. Это была не просто ловушка. Это была машина. Механизм, работающий по своим, непостижимым законам. И я был не жертвой. Я был деталью. Сырьём, которое эта машина перерабатывала.

Цель — добраться до головы поезда — перестала быть просто идеей. Она стала единственным, что удерживало меня от полного распада. Я поднялся на дрожащих ногах. Боль в сбитых костяшках, боль в порезанных пальцах — всё это было якорями, удерживающими меня в этой кошмарной реальности.

Я пошёл вперёд, толкая дверь в следующий вагон.

И оказался в том же самом вагоне.

Я узнал его по мигающей лампе. Я снова стоял у входа, а в дальнем конце, на полу, сидела съёжившаяся фигура. Моя фигура. Я сделал шаг, и она подняла голову, и на её лице отразился тот же ужас, который я только что испытал.

Тьма.

Свет вспыхнул. Я снова был один.

Петля. Я попал во временную петлю, в замкнутый круг одного-единственного вагона. Поезд не просто не пускал меня вперёд. Он заставлял меня снова и снова переживать момент осознания ужаса, смакуя его, как гурман смакует редкое вино.

«Нет», — прорычал я, обращаясь к невидимому режиссёру этого спектакля. — «Нет!»

В следующий раз, когда свет погас, я не остановился. Я бросился вперёд, в темноту, наощупь, размахивая руками. Я должен был разорвать этот круг. Я пробежал сквозь тьму, ожидая, что свет зажжётся, и я снова окажусь в начале.

Но он не зажёгся. Я бежал в кромешной, густой, как дёготь, тьме, и только стук сердца поезда — та-дам, та-дам — был моим проводником. Я бежал, пока не врезался во что-то твёрдое. В дверь.

Я нащупал ручку и толкнул.

Дверь открылась, и я, спотыкаясь, выпал в... тишину.

Звук. Он изменился. Вернее, почти исчез. Грохот колёс стих, превратившись в далёкий, едва уловимый гул, словно я надел звуконепроницаемые наушники. И свет. Жёлтый, болезненный свет сменился холодным, белым, почти голубым сиянием, как в операционной.

Я находился в вагоне, не похожем на другие. Здесь не было кресел. Вдоль стен, уходя в бесконечность, тянулись ряды высоких металлических шкафов-картотек. Тысячи, десятки тысяч выдвижных ящиков, на каждом из которых был маленький латунный номерок. Воздух был холодным, стерильным и пах озоном, как после грозы. Это было похоже на архив. На гигантский, бесконечный морг для документов.

И в центре этого зала, за высоким металлическим столом, стоял он.

Проводник.

Он был неестественно высоким и худым, одетый в идеально отглаженную, иссиня-чёрную форму, на которой не было ни единой пылинки. Его руки в белоснежных перчатках двигались с выверенной, механической точностью. Лица я не видел. Он стоял ко мне спиной, склонившись над столом.

Я замер, не в силах издать ни звука. Я нашёл его. Источник. Центр. Мозг этого летящего сквозь пустоту мира.

Он не обращал на меня никакого внимания. Он был занят работой.

Слева от него на столе лежала аккуратная стопка пустых билетов — таких же картонных прямоугольников, как мой. Он брал один, клал его под массивный, старинного вида компостер, нажимал на рычаг. Щёлк. Затем он брал билет, не глядя, открывал один из тысяч ящиков за своей спиной, клал билет внутрь и закрывал ящик. Щёлк.

Он повторял эти действия снова и снова. Взять билет. Щёлк компостера. Открыть ящик. Положить билет. Щёлк ящика.

Ритм его работы был таким же мерным и неотвратимым, как стук колёс, который теперь казался лишь далёким эхом.

Я медленно, боясь нарушить эту механическую идиллию, начал обходить стол, чтобы заглянуть ему в лицо, чтобы увидеть, что он там компостирует.

Лица не было.

Там, где у человека должно быть лицо, была гладкая, бледно-серая, лишённая каких-либо черт поверхность. Ни глаз, ни рта, ни носа. Просто овал.

Но это было не самое страшное.

Я заглянул на стол.

На билетах, которые он брал, не было ничего написано. Они были чистыми. Но после того, как он нажимал на рычаг компостера, на билете появлялось изображение.

Фотография.

Крошечный, но идеально чёткий портрет.

Я присмотрелся к билету, который он только что прокомпостировал, прежде чем убрать его в ящик.

На меня смотрело моё собственное лицо. Испуганное, измученное, с безумием в глазах. То самое лицо, которое я видел в отражении несколько часов или вечность назад.

Он не компостировал билеты.

Он компостировал души.

Он брал пустую заготовку, отпечатывал на ней слепок личности — страх, воспоминания, саму суть человека — а затем подавал его в архив. В бесконечный морг прожитых и непрожитых жизней.

Проводник взял следующий чистый билет. Он положил его под компостер. Он не смотрел на меня, но я знал, я чувствовал, что сейчас он отпечатает моё нынешнее состояние. Мой финальный, выпотрошенный ужас.

Его рука в белой перчатке медленно опустилась на рычаг.


Глава 5

Щёлк.

Звук не был громким. Он был сухим, окончательным, как щелчок замка на крышке гроба. Но его эффект не был звуковым. Он был внутренним.

Я почувствовал это как толчок в самый центр моего существа. Не физический, а метафизический. Словно из меня вынули стержень, на который было нанизано всё — воспоминания, страхи, надежды, сама способность чувствовать. Мир на мгновение потерял цвет, превратившись в выцветшую, серую фотографию. Звуки отдалились, став глухими, как будто я слушал их через толщу воды.

Я был пуст.

Это не было похоже на опустошение после трагедии. Это была не метафора. Это было физическое ощущение вакуума. Я был выпотрошенной куклой. Оболочкой, из которой аккуратно, хирургически точно, извлекли всё содержимое.

Проводник, не обращая на меня никакого внимания, поднял компостер. Под ним лежал билет. Мой последний билет. На нём, как на дагерротипе, проступило моё лицо — искажённое финальным, всепоглощающим ужасом.

Он взял билет двумя пальцами в белоснежной перчатке. Он не посмотрел на него. Для него это был не портрет души, а просто очередной документ, подлежащий архивации. Он повернулся к стене-картотеке. Его рука двигалась с плавной, нечеловеческой уверенностью. Он нашёл нужный ящик — один из десятков тысяч. Номерок на нём гласил: "734-Б".

Он выдвинул ящик. Внутри, в идеальном порядке, лежали сотни таких же билетов. Сотни лиц, застывших в своём последнем чувстве. Он положил мой билет поверх стопки.

Щёлк. — Ящик закрылся.

Моя жизнь, моя личность, мой страх — всё это стало файлом 734-Б в бесконечном архиве Пустоты.

И в тот же миг всё изменилось.

Далёкий, почти неслышимый гул, биение сердца поезда, — та-дам, та-дам — стих. Он не оборвался. Он просто затух, растворился, словно его никогда и не было. И вместе с ним исчезла вибрация. Поезд больше не двигался. Он замер.

Абсолютная, мёртвая, оглушающая тишина.

Проводник повернулся. Его безликий, гладкий овал был направлен в мою сторону. Он ничего не сказал. Он просто стоял, неподвижный, как статуя, его работа была выполнена.

И тут раздался тихий, шипящий звук.

Сбоку, в стене вагона, там, где не было ни окон, ни дверей, что-то пришло в движение. Металлическая панель плавно, без единого скрипа, отъехала в сторону, открывая прямоугольный проём.

Выход.

За ним не было ни черноты, ни пустоты. За ним был тусклый, серый свет. Свет без источника. Свет рассвета в мире, где никогда не было солнца.

Я увидел платформу.

Длинная, идеально ровная полоса серого бетона, уходящая в обе стороны в туманную, молочную дымку. На платформе не было никого. Ни единой скамейки, ни фонаря. Лишь на одинаковом расстоянии друг от друга стояли столбы, на которых висели таблички.

Я прищурился, пытаясь прочесть надпись на ближайшей. Буквы были простыми, чёрными, без засечек.

СТАНЦИЯ «НЕБЫТИЕ»

Я прибыл.

Проводник сделал едва уловимое движение своей рукой в белой перчатке. Жест был неторопливым, элегантным и бесконечно окончательным. Он не приказывал. Он просто указывал на единственно возможный путь. Ваше путешествие окончено. Выходите.

У меня не было сил спорить. У меня не было воли. Воля, вместе со всем остальным, теперь лежала в ящике 734-Б. Я был пассажиром, достигшим конечной станции.

Я пошёл к выходу. Ноги двигались сами, как у марионетки. Я не чувствовал страха. Я не чувствовал ничего. Я просто выполнял последнюю, самую простую инструкцию.

Я шагнул из холодного, стерильного вагона на холодную, стерильную платформу. Воздух здесь был таким же неподвижным и мёртвым. Он не пах ничем.

Я сделал несколько шагов и обернулся.

Дверь в поезде так же бесшумно закрылась. Проводника не было видно. На мгновение поезд постоял, чёрный, гладкий, абсолютно чужеродный в этом сером мире. А затем, без гудка, без толчка, без единого звука, он плавно тронулся и начал растворяться в тумане, отправляясь на поиски нового пассажира. Нового беглеца.

Я остался один.

Один на бесконечной серой платформе под беззвёздным, бесцветным небом.

Я бежал от самого себя. И я, наконец, убежал.

Теперь от меня не осталось ничего, кроме пустой фигуры, стоящей на станции с названием «Небытие». И впереди была только вечность. Вечность тишины и серого света.