Реферативный обзор. Против либерализма

Храбров И. Н. Реферативный обзор книги Алена Де Бенуа «ПРОТИВ ЛИБЕРАЛИЗМА. К ЧЕТВЕРТОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ». С комментариями референта.


Книга А. Де Бенуа «ПРОТИВ ЛИБЕРАЛИЗМА. К ЧЕТВЕРТОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ» содержит в себе тонкий и глубокий анализ либерализма как политической идеологии и экономической теории. Либерализм здесь показывается как способ бытия и мышления человека в истории. Автором анализируются основные исторические последствия, вытекающие из либерального мировоззрения  в разных сферах жизни социума, например, «права человека» в юридической сфере, «рыночная модель» в сфере экономики, «либеральная демократия» в сфере политики. Помимо глубокого проникновения в теоретическую сущность либерализма, автор анализирует исторические условия его возникновения, привлекая в сферу своих рассуждений как широкий спектр научных и философских теорий в качестве метода, так и фактологические комплексы, точно описывающие  реальность рассматриваемой автором той или иной исторической эпохи.


1. К ЧЕТВЕРТОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ

1.1 Определение либерализма как главного врага
1.2 Переосмысление коллективной идентичности
1.3 Служение народу
1.4 Реабилитация политики
1.5 Однообразие или многообразие

Комментарий референта

Отношение символов свастики, пентаграммы и пожирающей саму себя змеи  в истории.

2. КРИТИКА ЛИБЕРАЛЬНОЙ ИДЕОЛОГИИ
Комментарий референта.
Различие либерализма и социализма = различие формальной и диалектической логики. 9
Понятие и сущность рынка. Различие и тождество «невидимой руки» и «прибавочной стоимости».

3. БУРЖУА

Комментарий референта
Запад не как часть света, а как общество потребления-общество всебуржуа.

4. ХАЙЕК: ЗАКОН ДЖУНГЛЕЙ
4.1 «Предоставьте каждого самому себе»
4.2 Абсурдность социальной справедливости
4.3 Союзы должны уйти
4.4 Отрицание национальной независимости
4.5 Обреченность всех политических проектов
Комментарий референта

5. ЛИБЕРАЛИЗМ ПЕРЕД ЛИЦОМ МОРАЛИ

Комментарий референта
Либерализм – рассудочное (неосознанное, внешнее) бытие диалектики, капитализм (марксистское наименование либеарализма) разумное (осознанное) бытие диалектики.

6. КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ИДЕИ ПРОГРЕССА

Комментарий референта

Прогресс это реальность, но не действительность. Страшный Суд как абсолютная идея тождества времени и вечности.

7. ЛИЦОМ К ЛИЦУ С МОНДИАЛИЗАЦИЕЙ

Комментарий референта
Трансестественность диалектического синтеза мондиализации

8. ЕВРОПА И ГЛОБАЛИЗАЦИЯ

Комментарий референта

9. ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЙ ПЕЙЗАЖ ФРАНЦИИ

Комментарий референта

10. ТРЕТИЙ ВОЗРАСТ КАПИТАЛИЗМА

Комментарий референта

Постмодернизм – как снятие марксизма капитализмом – высшая стадия богоборчества.

11. УПРАВЛЕНИЕ

Комментарий референта. Человечество – Фауст или Иов?

12. КОММУНИТАРИСТЫ ПРОТИВ ЛИБЕРАЛОВ

Комментарий референта

Октябрьская революция 1917 года как материализация диалектики истории через сознание (разум, рассудок и душу) В.И. Ленина

13 ВТОРОЙ ЛИК СОЦИАЛИЗМА

13.1 Определение социализма
13.2 Социализм и нация
13.3 Социализм и героизм
13.4 Перспективы

Комментарий референта

Коммунотаризм единство коллективизма и индивидуализма на уровне формальной логики рассудка, марксизм на уровне тождества диалектики и разума, соборность на уровне триалектики человеческого духа и благодати Святого Духа.

14. ДЕМОКРАТИЯ ПРЕДСТАВИТЕЛЬНАЯ И ДЕМОКРАТИЯ СОУЧАСТИЯ

Комментарий референта

15. ПО ТУ СТОРОНУ ПРАВ ЧЕЛОВЕКА

15.1 Введение
15.2 Оправданны ли права человека?
15.3 Церковь и права человека
15.4 В поисках основы
15.6 За пределами прав человека: политика, свобода, демократия
Комментарий референта
Права человека как право на грех переходящее в обязанность совершать грех

16. ИДЕЯ ИМПЕРИИ

Комментарий референта

Верден 843-1916 – начало и конец европейского проекта Третьего Рима – перешедшего в  Третий Рейх и битву  под Сталинградом

17. О РОССИИ

Комментарий референта

Россия — цель всемирной истории

18. МИРОВОЙ ФИНАНСОВЫЙ КРИЗИС
Комментарий референта

1. К ЧЕТВЕРТОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ

Первая глава начинается с фундаментального историософского рассуждения, в котором подобно тому, как в семени заложена информация о будущем растении, так и в нем заложено все содержание книги, которое развертывается в дальнейшем изложении:
«ХХ век стал веком трех доминирующих политических теорий – либерализма, коммунизма и фашизма. Они породили множество промежуточных идеологических течений, но в целом эти три направления сложились, развились, исчерпали свою историческую релевантность и завершились именно в прошлом веке. Сегодня мы действительно подошли к тому рубежу, когда три предыдущие политические теории почти полностью исчерпали себя. Интересно, что теории, которые появились позже, раньше других исчезли. Фашизм, появившись позже всех, погиб быстрее остальных. Потом коммунизм. Либерализм – самая старая из этих трех теорий, – исчезает последним» (стр. 11).

Либерализм, коммунизм и фашизм – три главных гуманитарных теоретических явления истории принадлежат эпохе «Нового времени» – модерна. Переход от эпохи модерна к постмодерну ознаменовывается кризисом либеральной теории, который является сущностью и содержанием кризиса современности в политической, экономической и культурной сферах.


1.1 Определение либерализма как главного врага

Либерализм – главный  враг, потому что коммунизм и фашизм уже исчезли, а он еще существует. Либерализм это скорее антропологическая система в большей степени, нежели социально-экономическая.

Согласно немецкому мыслителю Артуру Мюллеру Ван ден Бруку «либерализм убивает народы» (стр. 12), его главная цель это установление общества, которое будет только рыночным, в котором будет царствовать только количество.


1.2 Переосмысление коллективной идентичности

Либерализм – главный враг еще и потому что это идеологическая система, которая растворяет все идентичности (культурные, национальные, этнические, религиозные, социальные). В этом растворяющем акте участвует идея прогресса, как идея, утверждающая, что прошлое не имеет ничего интересного, «сегодня» всегда лучше, чем «вчера», и «завтра» лучше, чем «сегодня», а новое является лучшим, просто потому что оно новое.

Главная опасность состоит в стирании различий между идентичностями, которые перед лицом тех, кто хочет создать единый, однородный мир, удобный для  транснациональных корпораций, должны быть не просто индивидуальными, но, прежде всего коллективными. Защита укорененности в традиции это защита разнообразия, тогда как декларирование разнообразия либерализмом на словах, есть уход в тоталитаризм отсутствия принадлежности к идентичности на деле. Это приводит к стиранию конкретности бытия личности, оставляя ее растянутой между двумя крайностями – абстрактностью общечеловека и единичностью «эго» индивида, не оставляя особенности (индивидуальной и коллективной), своеобразия личности, как моста между общим и единичным. То есть человек может сказать, что он это он и что он человек, но он не может ответить на вопрос кто он.


1.3 Служение народу

«Новый класс», которому принадлежит власть в большинстве западных стран и который выходит далеко за пределы национальных политических номенклатур боится народа как целостности спаянной духом «common decency» – духом общего благоприличия – согласно английскому писателю Д. Оруэллу, то есть чувством единства своих всеобщих целей и целей власти. В отличие от либеральной демократии, демократии участия, в которой политика подчинена экономике, а экономика финансовой неопределенности, следовательно, и сама политика подчинена неопределенности как принципу, автором предлагается «демократия всеобщего участия»  – более прямая демократия, более непосредственная, более базовая, для создания условий, чтобы национальные правительства на деле, а не на словах служили своим народам.

«Это такая демократия,  в которой решения должны приниматься только тогда,  когда они касаются больших коллективов, когда они не могут быть приняты на низких уровнях» (стр. 16).


1.4 Реабилитация политики

Поскольку мы живем в экономическую эру, и либерализм является доктриной, которая в конкретной жизни нейтрализует политическую волю и жители больше не являются гражданами, они являются потребителями. С точки зрения либерализма не существует общего блага как цели, а существуют только совокупность облагоденствованных индивидов, то есть общее благо есть следствие, а не цель. Целое (общее благо) понимается как механическая совокупность своих частей (облагоденствованных индивидов), тогда как для автора, очевидно, что целое есть нечто качественно большее и иное, не когда часть больше целого. Поэтому необходимо реабилитировать политику, что значит выйти из одержимости экономикой, деколонизировать символическое воображение, которое колонизировано количественными, коммерческими ценностями (стр. 17).


1.5 Однообразие или многообразие

Геополитика связана с тем, что немецкий юрист Карл Шмитт называл номосом    (букв. законом) мира, законом Земли. Первый номос – это номос древности и Средневековья, где цивилизации жили в некоторой изоляции одни от других. Этот номос исчезает с началом модерна, когда появляются современные государства и нации, в период, который начинается в 1648 году с Вестфальским договором и который завершается двумя мировыми войнами, - номос государств-наций. Третий номос соответствует биполярному регулированию во время «холодной войны». Этот номос окончился, когда пала Берлинская стена и был разрушен Советский Союз.
«И здесь мы подходим к теме четвертой политической теории, которая должна родиться» (стр. 17). «Какой будет четвертый номос?» вот один из основных вопросов современности.

Комментарий референта

Мнение автора о том, что после двух мировых войн мир был биполярным и с распадом СССР он перестал быть таковым несколько неточно. Мир не был биполярным полностью. Например, в Германии помимо США и СССР была и третья сила – немцы, также как и в других регионах противостояния были люди. Во всех конкретных регионах противостояли не только идеолого-политические системы и сверхдержавы, построенных на их принципах, но сам конкретный народ, который выбирал исходя из конкретных материальных и идеальных условий какая система-сверхдержава ближе ему. Во многом влияние было не силовым и не информационно-идеологическим, но также и нравственно-этическим. И вот эта борьба нравственное – человек – безнраственное, просто пребывала в формате ;60% нравственности в СССР  – ;30% остальной  мир – и ;10%  США,  ;10%  безнравственности в СССР, ;40% в остальном мире и 50% в США. Конечно, эти цифры условны и умозрительны, но их можно привязать хотя бы к уровню потребления мировых ресурсов и уровню спекулятивного международного капитала национализированного (и приватизированного) гражданами соответствующих стран или просто гражданами мира. 

Поэтому видеть вторую половину 20-го века как борьбу двух сверхдержав не совсем точно, если, соглашаясь с авторским отождествлением либерализма со злом, не отождествлять коммунизм и Россию, а понять что он есть обратная сторона либерализма, накинутый красно-черным саваном на 1000-летную христианскую культуру русского народа. И что либерализм не сменяет свои символы (пентаграммы на флаге США и аллеях Голливуда и на башнях Кремля) именно потому, что главная его цель это именно Россия, а не СССР как политико-идеологическая система. Пять концов пентаграммы символизируют, устремленность в бесконечность своего удовлетворения пять видов чувств, и где из этих бесконечностей эти чувства смыкаются в гедонистическом экстазе эго. Именно поэтому пентаграмма это символ-экстремум плотских наслаждений, удовольствия, является центром схождения либерализма и коммунизма на уровне оккультной онтологии в материалистическом понимании мира. Характерно, что каждый луч звезды представляет из себя треугольник, что обожествляет эти лучи, делает их самодостаточными, что, безусловно, является геометрической пародией на чистую троичность истины – Троицы (хотя треугольник сам по себе, не в составе пентаграммы, вовсе не является такой пародией). Ведь каждый луч пентаграммы символизирует, чувство, (а также землю, воздух, огонь, воду и дух у древних греков, но дух не может быть равным стихиям, также как лучи пентаграммы друг другу) тогда как Бог есть Дух, но не чувство. Изображение перевернутых пентаграмм на иконах «Сошествие во ад» и «Преображения Господня» символизирует победу Христа над смертью (есть богословское мнение о том, что Христос беседовал на горе Фавор о Своей Крестной Жертве с Моисеем и Илией). Поэтому три нижних луча перевернутой пентаграммы означают троичность вечности – неба, Бога в Трех Лицах, по отношению к земле (которую пронизывает в своей победе над смертью свет преображения), а два верхних луча означают диалектичность, двоичность бытия (и ничто) по отношению к небу, к вечности (которые стремятся победить Бога). Но, безусловно, эти пентаграммы актуальны только тогда, когда они исторически конкретны, то есть в момент победы Креста над смертью и в момент Преображения, то есть неразрывно связаны с Христом и Его Жертвой победившей ад и смерть. Вне этих событий, изображенных на иконах, пентаграммы символизируют совершенно иное содержание.
 
У идола тамплиеров – Бафомета на груди изображена «обычная», не перевернутая  пентаграмма. Если в эту пентаграмму вписать человека с расставленными конечностями внутри каждого луча (две ноги внизу, две выпрямленные по бокам  руки и голова вверху), то центром пентаграммы (в пентаэдре) окажется паховая область, (такие изображения использовались в оккультных практиках), что говорит о гедонистической природе геометрии неперевернутой пентаграммы и об экстремальности пяти чувств символизирующих устремление в бесконечность каждого из пяти ощущений этого гедонистического эротического центра. Что, безусловно, соответствует либерально-потребительской философии и поэтому является ее символом.

Перевернутая же пентаграмма вне запечатленных на иконах Священных Евангельских событий является символом высшего отрицания Христа, полное и глубокое толкование которого очень сложно дать, не вдаваясь в соответствующие источники (такие как «Книга Зоар» Каббалы, ключевым термином которых является «зловещая диалектика»). Совершенно возможно, что и данная выше интерпретация пентаграммы на иконах, является результатом вымысла и заблуждения, а то и просто наваждения. Можно (но не факт, что нужно) набраться смелости и предположить следующее: если русский народ, является православно-христианским народом, и в 20-м веке пришло время христианскому народу пострадать за Христа, равно как Христос пострадал за людей из-за любви к ним, то период между двумя мировыми войнами можно было бы представить как сошествие русского христианского народа в исторический ад созданный людьми для людей и пентаграммы уже были изображены не на иконе «Преображение Господне», но на историческом фоне преображения человечества. И по очень смелой, больше художественной аналогии, можно посметь предположить, что пентаграмма в подвиге русского народа перед человечеством в 20-м веке не принадлежит к чисто сатанинской символике.

Тогда как вне этого исторического контекста (также как перевернутая пентаграмма вне тех библейских событий при помощи которой эти события изображаются – «Преображение Господне», «Сошествие во ад», -  хотя в аду перевернутая пентаграмма имеет вполне возможно адекватное место) пентаграмма представляет себя именно то, что и имелось ввиду тамплиерами – матрица земных наслаждений по количеству чувств устремленные в бесконечность.  И попытки спекулировать пентаграммой вне подвига русского народа перед человечеством в первой половине 20-го века, равны попыткам делать тоже самое по отношению к перевернутой пентаграмме вне Иконы «Преображения Господне» и вне других допустимых Святой Православной Церковью канонических контекстов (следует отметить, что Христос изображен на иконе «Преображение Господне» не только на пентаграмме, но и на звездах с большим или меньшим количеством лучей). Поэтому все существующие сегодня в масс-медиа пентаграммы – от голливудских звезд, до работ А. Беляева («Звездолёты над Кремлем» – выставка имеющую откровенно красно-левую оккультно-политическую направленность, прикрывающая себя евразийской доктриной), не могут не отсылать к совершенно конкретным метафизическим богоборческим силам.

Характерно что «звезда шоубизнеса» в мире масс-медиа прочно ассоциирована именно гедонистической пентаграммой, равно как и звезды на башнях Кремля вне советского исторически конкретного снятия (в Великой Отечественной Войне) красно-левого полюса оккультности полит-идеологического символического наполнения пентаграммы (диалектический атеизм), имеют вполне либеральный (гедонистический) оккультный смысл, так как фактическая власть приобрела либеральное наполнение. В контексте этого снятия пентаграмма вполне приемлема, например сейчас это пентаграмма телеканала «Звезда».

 В этом диалектика либерализма и коммунализма в идеальном смысле, ведь полюсы противоположностей противоположны не только по отношению к друг к другу, но и «в себе». Проблема в том, что это только внутренне диалектиеческое умозрение, тогда как существует промысел Божий, присутствие вечности во времени, что корректирует диалектический дискурс ничто в бытии, выражаемый как в либеральных доктрине (в теории и практике), так и в коммуналистской.


Отношение символов свастики, пентаграммы и пожирающей саму себя змеи  в истории.

Если сделать попытку толкования свастики с позиции триалектического реализма, то она есть не более чем попытка сделать Крест диалектиктичным, то есть попытка диалектики ничто в мире ввести вечность во время без Христа. Геометрическая основа свастики это крест, а лучи отходящие от него показывает вращение, движение этой основы по часовой стрелке, что символизирует подчинение вечности Крестной Жертвы, течению времени, тлению. Поэтому присутствие свастики в культурах разных народов может быть объяснено оккультной интуицией деятелей этих культур, создававших системы космогонии и онтологий в том или ином мифологическом образе. Абсолютность Крестной Жертвы подчинена движению времени, что статично (и этим пародийно вечно) символизирует свастика.

После этого свастика онтологически переходит в пентаграмму, (раз дух стал подчинен материи, вечность подчинена движению времени), сначала в пентаграмму гедоническую, потом перевернутую, а потом в змею пожирающее само себя. Если пентаграмма это изображения экстремумов пяти чувств уходящие в ничто, в конечность своих лучей заканчивающихся острием (оргазмом), то пожирающая себя змея, есть духовная пентаграмма, есть символ внечувственно-духовного метафизического самоуничтожения.

Возможно что доказательство Г. Перельманом теоремы Пуанкаре, как раз и означает следующий онтологический факт: змея пожирающая себя превратится в материальную и идеальную точку, но не в ничто, то есть не сможет достигнуть своей цели.
Все эти три символа исторически конкретны и подчинены главному закону отрицания абсолютности, на том или ином онтологическом уровне, ложь, ложно включающая в себя правду, часть, ложно включающая в себя целое  – диалектике.

Именно поэтому нельзя назвать вторую половину 20-го века борьбу двух сверхдержав. Равно как современность есть символически ничто более как переход в экстремум онтологической диалектики – переход в мир пожирающего себя ничто, самой себя змеи из либеральной-гедонического полюса оккультности пентаграммы, когда телесное имеет еще значение, как инструмент духовного самоуничтожения.



2. КРИТИКА ЛИБЕРАЛЬНОЙ ИДЕОЛОГИИ


Исторически либерализм не был результатом интеллектуального труда одного человека, некой единой доктриной, однако политэкономические взгляды тех авторов, которые развивали либеральную доктрину, можно назвать именно либеральными, а не какими-либо иными в связи со следующими признаками:

1.«Либерализм является экономической доктриной, стремящейся сделать из саморегулирующегося рынка модель для всех социальных фактов» (стр. 19).
2.«Либерализм базируется на антропологической доктрине индивидуалистического типа, рассматривающей человека как существо фундаментально не-общественное» (стр. 19).

Для того чтобы показать исторические предпосылки возникновения либерализма во внемарксистской интерпретации, автор ссылается на точку зрения Луи Дюмона (известного французского индолога  и антрополога), которая сводится к тому, что либерализм возник в связи с постепенной секуляризацией средневекового мира с одной стороны и национализацией религии и религиозными войнами как следствие этой национализации с другой. В результате основанное на традиционных христианских ценностях холизма (коллективизма, целостности) общество средневековой Европы постепенно эволюционировала в индивидуалистическое общество современности.

«Принцип равенства и индивидуальности, вначале функционировавший только в отношениях человека с Богом и сосуществовавший с органическим принципом иерархии, структурирующим мир, был сведен на землю для того, чтобы воплотиться в современном индивидуализме, который представляет собой его профанную проекцию. Ален Рено пишет, разворачивая тезисы Луи Дюмона: «Для того чтобы родился современный индивидуализм, необходимо было, чтобы индивидуалистская и универсалистская составляющие, существовавшие в христианстве, слились в современной жизни, изначальный думализм исчез и жизнь в мире стала рассматриваться как идеально соответствующая высшей ценности». В конце этого процесса «индивид не от мира сего» становится современном индивидом в мире» (стр. 21-22).

Важной вехой на пути этой эволюции стала победа в XIV веке номинализма Уильяма Оккама, согласно которому не существует никакого бытия за пределами единично сущего. Другой ключевой момент соответствует картезианству смоделировшему на философском поле индивида, который позже в юридической перспективе станет обладателем прав человека, а в интеллектуальной – познающим субъектом эпохи Просвещения.

Далее автор рассматривает сущность либеральной свободы.
Либеральная свобода, согласно автору, предполагает, что люди могут абстрагироваться от своего происхождения, своего окружения, от культурно-исторического контекста, в котором живут. Она предполагает, как говорит Джон Ролз, первичность индивида по отношению к его предназначению. Свобода либералов – это прежде всего свобода собственности. Она коренится не в бытии, но в обладании. Человек свободен в той мере, в какой он является собственником – и, прежде всего, собственником самого себя.

Ален Ролан определяет свободу как «онтологическую обособленность, первейшей целью которой являются поиски собственного счастья».

Однако подобно тому как самые зверские племена каннибалов имеют рудементарные представления о морали, также и либерализм вынужден обращаться к социальности, понимая общество как совокупность атомизированных субъектов взаимозависымые друг от друга, ровно постольку, поскольку они стремятся уйти от этой зависимости. Общество, согласно либеральному его пониманию, является продуктом индивидуальных воль, простым собранием индивидов стремящихся защитить свои индивидуальные интересы. Его сущностная цель состоит в регулировании отношений обмена. «Это общество может быть понято либо как последствие изначального волевого акта («общественный договор»), либо как результат системной игры индивидуальных деятелей. Либеральный анализ общественных процессов основывается либо на «договорном подходе» (Локк), либо на «невидимой руке» (Смит), либо на идее спонтанного порядка, не подчиненному какому-либо определенному замыслу (Хайек). Рынок представляется, прежде всего, как «техника организации» (Анри Лепаж) (стр. 28).

Понимая рынок больше как сеть, чем пространство, а, также понимая нацию как рынок, Адам Смит совершил фундаментальный разрыв между понятиями государства и территории. «Парадокс последствий» Макса Вебера (когда результаты действий людей отличны от их расчетов) идеей Адама Смита о «невидимой руке» трактуется очень оптимистично: «Изыскивая собственную выгоду, индивид руководствуется невидимой рукой, ведущей его к цели, которая часто не имеет ничего общего с его намерением». «Изыскивая свой личный интерес, он часто работает наиболее эффективным способом для общества, как будто в этом и состояла его цель» (стр. 30). Концепция «невидимой рука рынка», которая кармическим путем отрегулирует экономическую деятельность, имеет вполне очевидные богословские ассоциации: «невидимая рука» является профаническим аватаром Провидения» (стр. 30).
Если Адам Смит еще одобряет общественное вмешательство, как только индивидуальные действия не могут привести к общему благу, то неолибералы вообще сомневаются в существовании общего блага как такового, например, экономист Фридрих Хайек в принципе утверждает что «никакие политические институты, никакая власть не должны вмешиваться в идеально отлаженные механизмы функционирования «спонтанного порядка».

Последствия теории «невидимой руки» являются решающими в моральной сфере. В нескольких фразах Адам Смит реабилитирует поведения, которое в предыдущем веке заслуживало проклятия. Согласно теории «невидимой руки» «нет ничего аморального в преследовании собственного интереса, поскольку в конце концов эгоистическое действие каждого случайно, но неизбежно завершается в интересах других. Фредерик Бастиа резюмировал эту формулу: «Каждый работая для себя, работает для других». Эгоизм, таким образом, - не более чем правильно понятый альтруизм. А эпитета «аморальные» заслуживает как раз действия общественных властей каждый раз, когда под предлогом солидарности они противоречат стремлению индивидов действовать только в частных интересах» (стр. 31).

Общество может сэкономить на всякой лишней органичной общности (политического, социального института), которая существует не на основе  принципа рыночного прагматизма. В связи с этим, согласно Алену Кайе,  происходит отождествление «государства рыночного и правового государства», что является стержневым принципом либеральной политэкономии.

Автор настроен скептически к данным выкладкам и ставит следующий окончательный диагноз  теории либерального индивидуализма:   «Человек остается общественным существом. Холизм еще встанет в полный рост, когда вместо «гармонии естественных интересов» будет признано превосходство общего блага над частными интересами (стр. 45).


Комментарий референта.
Различие либерализма и социализма = различие формальной и диалектической логики.

Закон прибавочной стоимости К. Маркса и «невидимая рука рынка» А. Смита по сути представляют собой принципиальные аспекты одной и той же сущности, но выраженные разными логическими методами познания. Если закон прибавочной стоимости представляет из себя описанный диалектической логикой принцип воспроизводства капитала, то «невидимая рука рынка» означает тот же самый принцип, но выраженный через формальную логику. Строго говоря, борьбу так называемых буржуа и антибуржуа, можно выразить как борьбу рационалистов  и диалектиков. И те и другие объединены материализмом как главной фундаментальной онтологической и теологической аксиомой.  Но раз буржуа и антибуржуа, это как бы борьба двух видов логик, то есть формально-логического материализма, и диалектического материализма, то логика самой этой борьбы не является, ни формально-логической, ни диалектической, а составлена из их обоих. Поэтому с точки зрения гносеологической либерализм можно назвать скорее формально-логическим материализмом,  а социализм диалектическим материализмом, что, в конце концов, и получило свое историческое подтверждение в мальтузианстве и в марксизме. На протяжении 2-х веков, системную роль играла диалектическая логика, классовый подход, тогда как формально-логический был подчинен ему и назывался буржуазным. Теперь неомальтузианство, либерализм Хайека возрождает формально-логический подход к объяснению, в том числе феномена марксизма  и диалектики в истории. Это совпадает с аксиоматикой современного либерализма, который использует диалектику как метод, допустим в теории прогресса и эволюции, тогда как ход рассуждения строго дедуктивно-научный. Поэтому буржуазию (буржуазных идеологов) можно уже вычленить из чисто марксисткого контекста, но условно обозначать этим наименованием приверженцев формально-логического метода объяснения экономических законов, то есть либерало-рыночников. Не надо забывать, что формально-логический метод граничит с софистикой и диалектикой очень тонко и разграничение по этому признаку очень условно. Но для примера можно сказать, что либерал-формалист будет строить дедукции от главной аксиомы «невидимой руки рынка», тогда как социалист-диалектик будет синтезировать понятие современности через противопоставление экономических категорий (прибавочная стоимость – рабочее время) по лекалам классовой теории (через классовый разрыв он оценит, допустим, потенциальную революционность политической ситуации).


Понятие и сущность рынка. Различие и тождество «невидимой руки» и «прибавочной стоимости».

Теперь необходимо попытаться дать понятие рынка.
Рынок, согласно марксистской теории (диалектической логики) – воспроизводство капитала с максимально возможным извлечением прибавочной стоимости.  Прибавочная стоимость, по сути, означает то, что называется в либеральном, формально-логическом дискурсе называется финансами, то есть спекулятивную функцию капитала. В финансах содержится одновременно и инвестиция и прибыль, и оно подобно векселю стоит в настоящем меньше самого себя в будущем, хоть эта будущая цена зафиксирована в настоящем. Точно также и рабочая сила, существующая только в возможности уже оплачивается меньше чем произведет в действительности.  В таком виде рабочая сила как товар весьма напоминает вечно непогашенный вексель, где в качестве векседателя перед рабочим выступает капиталист, когда берет  у рабочего в долг его рабочую силу. Выплачивая заработанную плату по факту произведенной продукции, капиталист покрывает номинал векселя, но вовсе не выплачивает проценты по нему. Ведь сначала рабочий произвел товар, а только потом капиталист оплатил работу. И если первую секунду рабочего времени считать заключением договора векселя, то именно начиная от нее должен идти процент по этому векселю и быть погашен в условленный срок, не считая номинальной стоимости этой секунды рабочего времени (то же можно сказать и о каждой последующей секунде). Тогда как капиталист платит только номинал по векселю, номинальную стоимость рабочего времени, а процентную стоимость присваивает себе.

Рынок, согласно диалектической модели, представляет из себя межклассовый динамический баланс в социально-экономической и политической сферах. В рабочего инвестируется ровно столько, сколько необходимо для поддержания его работоспособности. Соответственно государство и СМИ существуют лишь в качестве инструмента подавления революционной энергии производящего класса силовыми и информационными средствами. Эксплуаторский класс играет в свободную конкуренцию, хотя на стадии позднего капитализма монополизируются целые отрасли. Коммерческий ценовой сговор, коррупция политических структур представляющих интересы рабочих, временные уступки на фоне дальнейшего более сильного закручивания гаек, вот далеко неполный арсенал средств манипулирования революционной энергией рабочих буржуазией. Рынок в диалектической модели является инструментом, прежде всего идеологического манипулирования сознанием работников. Обещание карьерного роста, соревнование способностей, столкновение частных интересов, бесконечные рейтинги и бонусы, все это направлено на создание всеобщего конкурентного поля, где каждый может чувствовать себя главным, фактически выполняя работу, которая стоит намного больше, чем фактически оплачивается, желая чтобы было наоборот – как можно меньше работать и как можно больше получать. Играя на этих конкурентных инстинктах, эксплуататоры пользуются тем, что эксплуатируемые хотят стать такими как они, и иллюзорно давая такую возможность, они удерживают баланс степени угнетенности эксплуатируемых и революционности текущей ситуации. Этот баланс и есть текущая прибавочная стоимость.

Рынок, согласно либеральной формально-логической модели, является трансцендентным принципом саморегуляции обращения (воспроизводства капитала на языке диалектической логики) товаров и услуг на основе двух базовых рассудочных аксиом: закон спроса и предложения и свободная конкуренция. Первое означает необходимость (в формально-логическом понимании), второе свободу. Согласно формально-логической модели классовые антагонизмы не являются сущностью прибавочной стоимости, то есть центральным фактором воспроизводства, однако это не значит, что данная модель отрицает классовость социальной структуры (особенно если учесть, что эта классовость была введена французским историком Гизо в 19-м веке). Главный идол рынка – «невидимая  рука»  это как раз синтез категорий «свободной конкуренции» и «закона спроса и предложения».  Основные теории формально-логической модели выводятся через дедукцию выводов из этих категорий, которые лежат в основе больших посылок соответствующих силлогизмов.

Свободная конкуренция лежит в плоскости спроса и предложения. Напрягая максимально свои возможности конкуренты исследуют и удовлетворят спрос, выступая консерваторами, либо создадут предложения выступая инноваторами, наиболее умные находятся в синергии с наиболее сильными. Таким образом и происходит саморегуляции «невидимой руки».

Будучи материалистами, либералы и социалисты (формалисты и диалектики), отличаются друг от друга во взгляде на первичность в отношении техник и технологий и социально-экономической модели (производительных сил и производственных отношений). Диалектические материалисты считают, что первична скорее эволюция социальная, которая определяют эволюцию технологическую. Тогда как формально-логические материалисты считают, что скорее технологии определяют социальную эволюцию. И те и другие считают, что все взаимосвязано, и нельзя отделить одно от другого, но именно это фундаментальное акцентирование и отличает принципиально, но очень тонко «прибавочную стоимость» и «невидимую руку». Это понимание эквивалентно формам мышления: раз материя причина сознания, следовательно, техника – как материя, причина социальной структуры – вот формально-логический взгляд; раз материя причина сознания, но все же желудок его целеориентатор, то именно он в синтезе сознания и материи определяет технологии. Можно назвать, поэтому формально-логистов материалистами ума, а диалектиков материалистами желудка.

Теперь можно попытаться дать такое определение рынку, которое как-то объединяет две вышеописанные модели.

Рынок это процентная (диалектическая внутри себя) система взаиморасчетов между экономическими субъектами.  По сути, конкурентная борьба и закон спроса и предложения это внешняя диалектика социального бытия, объективная диалектика, тогда как классовая теория, это рефлексия этой диалектики, тождество разума и диалектики.

Все дело в том, что по фундаментальным онто-гносеологическим причинам переход из субъективной, рассудочной (формально-логической) внешней диалектики «невидимой руки» в объективную диалектику понятия «прибавочной стоимости» неуловим, также как отношение рассудка и разума. Если отношение спроса и предложения и свободной конкуренции рассмотреть не методом формальной логики, но диалектической, то придется необходимо вывести классовую теорию, которая подобно кольцу Мебиуса включит в себя отношение спроса и предложения перейдя в это отношение уже во внутреннем, то есть прорефлексированном, а не только внешнем диалектическом качестве.

Плановость как вершина организации экономики это снятие диалектики самой себя в теории и в практике в социализме, когда уже диалектический объект – социалистическую экономику – планируют  формально-логически. СССР стал эпицентром тождества теории и практики рыночности и плановости, то есть пост- и до-диалектической рассудочности-разумности.

Таким образом «невидимая рука» есть тождество рассудка (противопоставлении в дедуцирующем рассудке категорий (в разных комбинациях и следствиях) свободной конкуренции и спроса и предложения) и диалектики, тогда как «прибавочная стоимость» как понятие есть тождество разума (то есть снятие этих противопоставлений через единство классовой теории и диалектического материализма) и диалектики, то есть более высокая ступень развития рефлексии. Но теперь, на современном этапе диалектика как дискурс ничто в истории снята во второй мировой войне, следовательно, она сняла самое себя и в мышлении оставив место формальнологическому-рассудочному дискурсу, который ей исторически предшествовал. И теперь классово описанное общество (исторический ленинизм), переходит (возвращается) в рассудочную, либерально-софистическую фазу своей саморефлексии. Диалектический контур этой фазы выродился в софистику, во внешнюю диалектику истины и лжи, а методологическим ядром, стала формальная логика (по сути, формальная логика это стерильно-эмпирическая сфера диалектики истины и лжи). То есть в социальной и экономической гносеологии мы имеем единство внешней диалектики и рассудочной формальной логики, вместо диалектического материализма и идеализма (внутреннего тождества разума и диалектики, результатом которой и стала теория прибавочной стоимости – главного труда К. Маркса «Капитал»). Под внешнюю диалектику подходят все современные философские течения – постмодернизм, структурализм, экзистенциализм, герменевтика. Методом этих течений – является силлогизм, содержанием внешняя, рассудочная диалектика категорий предмета исследования. Из этого следует, что рынок как способ бытия социума исчерпал свою трансцендентоемкость и «невидимая рука» как главный принцип рынка, терпит кризис своей теории. Внешние закономерности этого кризиса хорошо описаны теорией А. Барда в книге «Нетократия». Но главный момент самоснятия «невидимой руки» является интернет, в котором сущее обрело дискурс и принцип стал пространством и бытием. Этот феномен невидимой руки из теоретической идеи переформатируется и синергируется с метафизической оккультной энергией, природу которой уже невозможно уловить интеллектуальным сенсором. В уже постдиалектической истории, но еще в диалектическом мире, человеческая душа является метафизическим полем борьбы интернета и морали.

Главный признак рыночности это количественность, которая через деньги  (всеобщий количественный эквивалент) открывает путь для процентности (рынок ценных бумаг) – дурной бесконечности, символом которого является пожирающая свой хвост змея. Процентность можно сравнить с растягиванием времени и удовлетворения, «овечвление» прекрасного мгновения удовольствия. То есть процентность это чрезмерность потребления, тогда как основа, на которой паразитирует процентность – производство и созидание.


3. БУРЖУА

Уход из политического лексикона термина «буржуа», бессознательное социальное табу, наложенное на его широкое употребление, вовсе не означает исчезновение социального феномена обозначаемого этим термином. Более того, согласно автору, общество растворилось в буржуазности: «Если мы не видим буржуа, то это не говорит об его исчезновении. Возможно, он распространился повсюду и не поддается локализации» (стр. 47). Табуированность употребления термина «буржуа» обусловлено его бессодержательностью, однако эта бессодержательность имеет причину в том, что содержание к которому отсылает термин «буржуа» переполнило собой реальность.
В нескольких штрихах автор описывает становление буржуазного класса.

«Во Франции буржуазия обязана своим развитием династии Капетингов, заключившей с ней альянс для уничтожения феодальных порядков. В XI в. Происходят масштабные завоевания. В течение последующих двух столетий развивается движение коммун: коммуны (городские общины), являющиеся ассоциациями городских «буржуа», воспринимают феодальные порядки как угрозу своим интересам. Буржуа, которые не являются ни нобилями (знатью), ни сервами (зависимыми), а фактически единственными свободными людьми в феодальном обществе, начинают прибегать к королевскому покровительству, чтобы освободиться от власти своих сеньоров» (стр. 48).

С появлением нового класса, который ни производил, ни управлял, а торговал, происходила постепенная смена феодально-сеньориональой дифференциальной системы в абсолютной монархией, где буржуазия выступала в качестве цементирующей опоры этой абсолютизации. За счет этого были объединены земли Франции в конце XV в. «Без поддержки, которую буржуазия спонтанно оказывала королевской короне, последней было бы очень трудно собрать воедино те земли, которые сегодня составляют Францию», - Пишет Пьер Луций» (стр. 49).

В дальнейшем государство становится главным генератором условий для становления рыночной системы. Внутриобщинные неденежные обмены, основанные на взаимозависимости становятся обременительными для тотальной фискальной системы и поэтому их необходимо свести  к минимуму. Образование рынка, ставшее возможным благодаря демонтажу феодальной системы, повлекло за собой и появление новой системы ценностей, в рамках которой человек был обречен изыскивать прежде всего свой частный интерес. Внедряя повсюду промышленную свободу, государство атаковало традиционную общинную солидарность. «Дюркгейм говорил: «Этатизм и индивидуализм идут рука об руку»» (стр. 51).

В XVI в. великие географические открытия позволили наладить постоянный приток драгоценных металлов в Европу из Нового Света и тем самым освободили ее от зависимости от Востока. Прежде всего, Они открыли возможность для неограниченного накопления богатств и безграничной экспансии. Это привело к детерриторилизации экономической деятельности. Это привело к возникновению рынка ценных бумаг и первых бирж, а также к приобретению самостоятельной функции денег.
Магистральным процессом становления капитализма выступила также и Реформация. «В то время как Лютер яростно нападал на рождающийся капитализм, Кальвин, напротив, пытался согласовать его с христианской моралью. Пуритане Англии и Голландии, а затем Америки считали большие прибыли знаком богоизбранности. Осуждая досуг (otium), католическая Церковь призывала к не-досугу (neg-otium), т.е. к «негоцианству», торговле» (стр. 54).

На смену религии приходит учение о прогрессе, о земном счастье, которое находится на расстоянии вытянутой руки. В XVII и XVIII в. буржуа изобрел идею о том, что он появился на земле, чтобы стать «счастливым». Это была наиболее естественная идея. Так возникло учение о прогрессе.

«Прогресс – это прежде всего продолжающееся экономическое развитие. Развитие более уже ни созревание до состояния полноты, ни достижение какой-либо нормы или цели. Отныне это неопределенное прибавление определенных количеств. Развиваться – значит «достигать состояния, которое нельзя определить ничем иным, как способностью переходить к новым состояниям» (Корнелиус Касториадис). Другими словами, буржуазия привнесла понятие «бесконечность»: сегодня является лучшим, чем вчера, но худшим по отношению к завтра. В то же время, помещая бесконечность в мир, буржуазия, независимо от своего отношения к религии, приводила к духовной зашоренности. Об этом очень хорошо сказал Николай Бердяев: «Буржуа, в метафизическом смысле этого слова, это человек, который верит только в вещи, которые можно увидеть и потрогать, человек, стремящийся к стабильности и уверенности. Он не дает себе отчета в тщетности и ничтожности благ этого мира. Он принимает во внимание только экономическую мощь. Буржуа живет в конечном, он отвергает путь в бесконечное. Он признает бесконечность увеличения благосостояния, он не видит границ для перекраивания жизни, но тем самым конечное все больше его порабощает». Бердяев заключает: «Именно буржуа создал царство вещей, но именно вещи его порабощают и им управляют». В мире, превращенном в объект, человек тоже становится вещью» (стр. 56-57).
Долгое время у буржуазии был союз с монархией. Однако очень скоро буржуазный класс перестал удовлетворяться простой благосклонностью государства. В отношениях буржуазии с государством автор выделяет три этапа. На первом этапе буржуазия видит в покровительствующей ей политической власти только инструмент для создания рынка. На втором этапе благодаря достигнутым ранее позициям она создает оптимальный для нее тип экономического господства. На последнем этапе она стремится к господству политическому. Начиная с 1750 г. богатая, могущественная, проникнутая идеями Просвещения буржуазия уже не нуждалась в короле, ставшем препятствием для ее целей. Монархия, со своей стороны, выродилась в абсолютизм.
Буржуазия взяла власть в Англии в 1688 г., в 1789 г. это повторилось во Франции. Лидеры революции были буржуа, однако они прикрывались правами человека для достижения своих целей, для получения власти над толпой. Это были первые проявления политики как средства манипуляции общественным мнением.
Свергнув монархию буржуазия захотела подчинить себе народ, для того чтобы получить абсолютную власть. «Для того чтобы это сделать было изобретено понятие «нации», абстрактного единства, позволяющего отнять у народа суверенитет, который ему был торжественно обещан» (стр. 59).

Буржуазия стала мишенью общественного мнения, ее окарикатуренный образ, обруган и осмеян всеми. Но, тем не менее, она остается, несмотря на свою пошлость и низость она фактически главным объектом вожделения и мечтания. Обвиненная в безвкусии и бескультурье, в отсутствие интеллектуальности и в самых грязных пороках, она подобно запретному плоду, все равно привлекала на службу себе все слои общества, прежде всего благодаря гедонистической основе своего социального бытия. Постепенно образ буржуа как яростный хапуга тускнеет, потому что становится более социально приемлемым, потому что рынок проникает и растворяется в общественном сознании и ценности буржуазного класса становятся всеобщими ценностями. Пока традиционные институты нравственности были сильны, карикатурность буржуазии была единственным социальным компромиссом ее бытия внутри патриархальной системы, но по мере ослабления традиции необходимость в карикатурности отпала. Новое воспринималось с юмором, чтобы не пугать своей отвратительностью.

Рабочее движение, направленное против буржуазии, моментально разделилось по своим стратегическим установкам. Нарождающийся социализм раскололся на оппортунистов и революционеров, на «коллективистов» и «ревизионистов». Его реформистское крыло решило сыграть в парламентские игры. Революционный синдикализм, напротив, утверждал, что буржуазию невозможно победить на ее поле. Он проповедовал прямое действие и клеймил «посредников», не позволявших рабочему классу выдвигать свои требования напрямую» (стр. 62).

Автора интересует отношение К. Маркса к этому вопросу, потому что оно во многом является ключевым. С одной стороны К. Маркс обвинял буржуазию по довольно общепринятым фразам: «Повсюду, где буржуазия захватила власть, она сбросила феодальные, патриархальные и идиллические отношения. Она безжалостно разбила все связи, соединявшие феодального человека с высшими ценностями, чтобы не оставить другой связи между людьми, кроме холодного интереса, жестких требований платежа в срок»(стр. 63). С другой стороны К. Маркс констатирует подчиненность деревни буржуазии и фактически, по мнению автора не дает определение буржуазному классу, а только показывает основной признак буржуазии, который заключается в том, что она является держателем капитала. Маркс практически ничего не говорит об историческом и социологическом происхождении этого класса, видя в нем, прежде всего «человека экономического». Именно поэтому Марксу не удалось совершить радикальную критику буржуазии, так как его экономизм дает ему проводить критику в собственном смысловом поле и это мешает ему провести критику буржуазных ценностей в историческом и социологическом, а также в нравственном контекстах.
Далее автор анализирует фашистскую идеологию. Приверженные принципу «ни правое, ни левое» на словах, на деле фашисты приверженцы есть крайняя степень буржуазного национализма «Противопоставляя «промышленный и производительный» капитализм капитализму «спекулятивному и финансовому», они ограничивались борьбой с «жирными», с представителями потомственных буржуазных фамилий, не ставя вопрос о логике капитала (стр. 65). Очень удачно обрисовал феномен фашизма, его онто-социологическую матрицу Эмманюэль Мунье: «Они боролись с индивидуализмом внутри своих границ и в то же время яростно отстаивали его на уровне нации» (стр. 65).
Буржуазию можно рассматривать и как класс, и как представительницу определенной ментальности, носительницы своеобразной системы ценностей. Это подчеркивают лучшие гуманитарные мыслители 20-го века:

«Макс Шелер рассматривал буржуазию как биофизический тип, извращенная витальность которого подпитывается неудовлетворенностью и расчетливым эгоизмом». Эдуард Шпрангер различает шесть типов личности, среди которого буржуа соответствует «человеку экономическому»: тому, кто не принимает в расчет ничего, кроме полезности вещей. Для Николая Бердяева буржуазность – это главным образом духовная категория. Эдмон Гобло говорил: «Буржуа это тот, кто перенял нравы буржуазии». И наконец, Андре Жид заключает: «Меня мало занимают общественные классы. Буржуа можно увидеть среди аристократов, так же и среди рабочих и бедняков. Я распознаю буржуа не по его социальному уровню или костюму, а по уровню его мыслей. В буржуа прослеживается ненависть к не приносящему прибыль, к незаинтересованному. Он ненавидит все, что выше его уровня» (стр. 67).
Далее автор рассматривает метафизическую сущность моральных ценностей буржуа. Главная ценность это околичествование всех сфер жизни, для того чтобы подчинить себе мир вещей, мир материальных ценностей, что и будет определять новую мораль – нравственно то, что полезно, полезно то, что приятно. Данная максима противоречит классическому выражению Аристотеля: «добродетели невозможно достигнуть с помощью внешних благ, но внешние блага, достижимы с помощью добродетели» или жизненному кредо Цицерона: «важно не то, полезно ли нечто, но то, чем оно является». Само время становится товаром в буржуазном обществе, равенство индивидов перед законом, заменяется равенством и взаимозаменяемости чисел и индивидов как их товарных эквивалентов. Даже моральные идеалы старой буржуазии основаны на идее выгоды и рентабельности: нечестный коммерсант может растерять свою клиентуру, таким образом, чтобы преуспевать нужно не обманывать («Honesty is the best policy»).

В заключение главы автор задается вопросом о том, является ли эпоха постмодерна концом эпохи классической буржуазности, а также о том, так ли уж бесконфликтно наше будущее социальное бытие. Сейчас мы наблюдаем раскол между крупной финансовой буржуазией мондиалистского типа и мелкой буржуазией, ассоциировавшей на протяжении десятилетий с «национальным» капитализмом, исчезающим у нас на глазах.

Но главным путем выхода из кризиса капитализма автор видит в возрождении аристократии и народности, то есть некий неофеодализм. «Может быть для того, чтобы выйти из пошлости капитализма, нужно восстановить в одно и то же время аристократию и народ?» (стр. 81).

Комментарий референта

Запад не как часть света, а как общество потребления-общество всебуржуа.

Возникновение буржуазного (среднего) класса явление скорее западно-европейское, чем всемирное. Исторически благоприятные условия для его становления общеизвестны: великие географические открытия (колонизация мира, приток капитала (человеческого и ресурсов, драгоценных металлов и камней), религиозные войны (национализация религии, возникновение государств-сект, основателями которых были те или иные общественные деятели (Лютер, Кальвин)). Западная Европа (подобно грекам и римлянам в соответствующие эпохи)  стала центром мировой культуры, тогда как Византия, а примерно  с Х века и Россия (Киевская Русь, Московская Русь, Российская Империя, СССР, РФ(СНГ)) оставались центром Священной Всемирной истории, подобно тому, как в свое время ветхозаветный Израиль (как народ-государство) был центром истории по отношению к великим культурам в эпохи их государственного и цивилизационного внешне-материального могущества (Египет, Вавилон, Рим, Греция, Персия).

Главной политической предпосылкой для абсолютизации монархий и усиления национальных буржуазий (что послужило основой для возникновения как транснациональных буржуазий так и транснациональных пролетариев), что впоследствии привело к революциям и секуляризации, была вначале каноническая, а вслед и политическая независимость от Папы Римского (одной из претензий М. Лютера к католичеству был запрет перевод Библии на национальные языки).
 
Абсолютные монархии в государствах Европы это предел отрицания римо-католицизма национальными европейскими элитами, а по сути православного христианства всем западным миром, поскольку Папа все же представитель вселенской Церкви, даже после раскола 1054 г. Если до 1441 г. мир делился на христианство и не-христианство (до ферраро-флорентийской унии, католики и православные пытались найти почву для объединения), то после формирования Московской Руси мир стал делиться на православие и не-православие. Смутно чувствуя неудовлетворенность в католической религии представители интеллектуальных и творческих элит народов Европы искали путь к совершенству, но без благодати Святого Духа, не смогли найти его. Приходя в лучших образцах культуры и науки к истине, они не смогли преодолеть (потому что это невозможно) пропасть между человеком и истиной – рассудок. Показав глубину в научных и философских исследованиях, западный человек отказался сделать тоже самое в области практического (молитвы) и теоретического богословия. Пойдя по пути М. Лютера, в поверхностном понимании и изучении литургических и богословских традиций православия маятник истории и амбиций качнулся в сторону окончательного разрыва с православием. В переписке греческих православных богословов и протестанстких обнаружилось полное непонимание, православие стало казаться западному человеку, забывшему свои корни, культурным реликтом (это было почти преодолено в диалоге с англиканской Церковью в конце 19-го века, но к сожалению только теоретически, но не практически).

Протестантские богословские системы, созданные в период Реформации представляют из себя объект отчасти справедливой критики мыслителей Нового Времени (Вольтер, К. Маркс). Религия в протестантском варианте почти перестала быть христианской и хоть и обеспечивала связь со сверхъестественным, но уже не с Богом. Религия стала инструментом политики, инструментом капитализма. Капитализм подобно лукавому помыслу проникший в душу Европы и сумевший прельстить и воспламенеть губящим пороком в заблудшей душе. Эпоха Возрождения, по сути, означает начало духовно-нравственной деградации европейского христианства, ведь на фоне возрождения греческой античности (язычества) в Италии, а потом во всей Европе, проводилась идея гуманизма, замены человеком Бога. Именно этот «Хомо хуманикус» и есть буржуа, человек-тавтология, человек-карикатура на самого себя, но уже как светский человек, классовая сущность которого состоит в отрицании христианских ценностей. С введением процентов (диалектики в денежные отношения), экономика стала определять политику и частично историю. Будучи воспринят как небольшой недостаток, безопасный нарыв, гуманист-буржуа и был подобен помыслу в душе общества. Он был воспринят с юмором, над ним смеялись, его презирали и он это с удовольствием терпел, становясь чем карикатурнее, тем сильнее. Европейская интеллигенция стала мелкобуржуазной, обыватели стали мещанами, крестьяне стали фермерами (кулаками), а рабочие стали пролетариатом (то есть транснациональной общностью).  Наука и религия стала на службу капитала. Процент (прибавочная стоимость) вошла как принцип в общественную жизнь, поражая все общественные отношения – западное общество стало всеборжуазным обществом потребления, перейдя из переходной эпохи модерна (переходный период от христианства к неоязчеству Запада) в постхристианский постмодернизм. В этом контексте Западом можно назвать любое общество, независимо от географического положения, которое можно охарактеризовать как общество потребления, а еще точнее – фактическое антихристианство (такое общество может прикрываться христианством)+общество потребление.

Православие в первом тысячелетии нашей эры  в Европе представлял Папа Римский, но в связи с ослаблением всей Империи, в связи с коренным противоречием христианства и язычества, которое выразилось в противостоянии греческого и римского цивилизационного духа, смещения центра Империи на Восток, в Византию (символически к Богу, на восход солнца) у папства не было другого выхода, как представлять императора на Западе. Кризис христианства, выразившийся в иконоборчестве был параллелен созданию антипода, попытке создания христианской империи Карлом Великим, что было синхронно усилению папства – папы тоже вынашивали идеи симфонии духовной и светской властей. Видя, что центр общемировой силы сместился в Западную и Центральную Европу из Востока, в связи с Великим Переселением народов, которое закончилось ориентировочно в 6-м веке, папы понимали, что необходимо расширять свое влияние для христианизации известного им мира, для сохранения своей религиозной и цивилизационной идентичности, необходимо было реализовать миссионерскую контрстратегию. Этому стал мешать  Константинополь, который (оставаясь культурным центром и центром всемирной истории), перестал быть геостратегическим центром из-за того, что постоянная угроза с Востока для всей Империи исчезла после завоевания Рима готами в 4-м веке. Пассионарная энергия варварских племен погасла и перешла в инертную стадию ассимилируясь с культурой завоеванного народа. Дальнейшие войны имели локальный характер, за завладение территориями и ресурсами, но это не было войной цивилизации и варварства, эти войны переросли в войны христианства и язычества (Первый Рим – угнетает христианство язычеством, Второй Рим –переплавляет языческую культуру Первого Рима в православную культуру Третьего Рима).  Константинополь теперь оказался щитом Европы от южно-восточных народов объеденных исламом. Византия, находясь в кризисе богословия, ведя духовную войну с ересями, ослабевала материально. Находясь между молотом ислама и треснувшей наковальней папского псевдо «Третьего Рима» Византия сняла себя в Святой Руси, подлинном Третьем Риме, принеся себя в жертву ему. Но это снятие не диалектично, оно вечно. Вершина человеческой плоти и духа, Византия оказалась единством высшей культуры и высшей духовности принесла этот дар любви Святой Руси.
Папа направил крестоносцев для освобождения Гроба Господня, косвенно настроив ислам против православия (завоевание мусульманами Греции и Балкан в 15-м веке, во многом было спровоцировано поведением крестоносцев по отношению к исламу во время крестовых походов) и католичество само уже открыто оппозиционировало себя к православию после нападения на Константинополь в 1204 году, а также на Русь в это же в 1241г. В дальнейшем ислам был одним из инструментов давления на православие на протяжении сотен лет. Однако он выступил в качестве межконфессионального арбитра в вопросе хранения ключей от Храма Гроба Господня, сохранив очень тонкий баланс всеисторической экклезиологической истины.

Процентно-диалектический дух иудазима выразился в возникновении Венецианской республики. Венецианские купцы с молчаливого согласия папы, одолжили транспорт крестоносцам только с условием ограбления Константинополя.

Выбирая подчиняться ли императору Второго Рима, либо стать духовным императором Рима Третьего, папство за счет богословских фальсификаций, выбрало последнее и результатом этого выбора стал более чем через 1200 лет попытка построения окончательной обезьяны Третьего Рима – Третьего Рейха – попытка всеобщего самоубийства человечества. Папство отказалось от православия, но не отказалась паства, и буржуазия (средний класс) есть результат гниения с головы католического общества, католической паствы, которая была слишком далека от идеала совершенства в своей варварской дикости и непосредственности, чтобы выдержать атаку гуманизма Возрождения (язычества) и его искушений, которые полностью представлены в обществе потребления.

4. ХАЙЕК: ЗАКОН ДЖУНГЛЕЙ

Фридрих фон Хайек (р. 1899), доктор права и политических наук Венского университета, получивший в 1974 г. Нобелевскую премию по экономике стал одним из самых цитируемых автором среди апологетов рыночной экономики. Согласно этому экономисту человечество создало две социокультурные системы: «родовой строй» - характеризуется патриархальной, тоталитарной замкнутостью.  «В таком обществе инстинкт, согласно Хайеку играет главную роль, а человеческие взаимоотношения основываются на чувстве групповой солидарности и бескорыстных отношениях внутри группы (стр. 87)». Цели индивида подчинены коллективным целям. В ходе прогресса этот строй сменяется – «расширенным обществом» или «расчлененным строем», социальные структуры становятся более беспристрастными, а взаимосвязь между индивидуумами становятся менее интенсивными. В таком обществе, доказывает Хайек, инстинкт становится бесполезным, а непосредственное инстинктивное поведение сменяется абстрактным следованием договору, сохраняясь лишь в таких микроскопических социальных группах как семья.

«Расширенное общество Хайека – такая общественная система, где спонтанно формируется отсутствие общих социальных целей» (стр. 88).

Социальные связи выступают в роли мутаций в эволюционном потоке, который подчинен законам теории Ч. Дарвина (естественный отбор, борьба за существование). Родовое общество более примитивная модель, нежели прогрессировшее из него расширенное общество, с его открытыми для мутаций и развития институтами. Главным доказательством этого, по мнению Хайека, является успех либеральной модели в современном мире.

4.1 «Предоставьте каждого самому себе»

На уровне историческом (во времени) Хайек выделят «родовые» и «расчлененные» общества, на синхронном (в пространстве настоящего) уровне он выделяет противостоящие друг другу понятия «таксис» и «космос». Таксис из себя представляет экспликацию тенденций плановости «родового строя», тогда как «космос» представляет из себя закон спонтанный закон упорядочивания и самооптимизации эффективностей прогресса. Главным гносеологическим аргументом Хайека для социологических обобщений является ограниченность познания и как следствие планирование каких-либо полностью управляемых экономических процессов, некое либеральное «авось».

Ключевым  интегратором в таких условиях выступает «невидимая рука рынка» как матрица социальной самооптимизации.

4.2 Абсурдность социальной справедливости

Идея социальной справедливости подвергается Хайеком яростной критике. Он называет эту идею «онтологическим абсурдом», «антропоморфной иллюзией» и миражом. Общество состоит из выигравших и проигравших, а рынок это глобальная игра.

4.3 Союзы должны уйти

Новый философ Ф. Немо, ученик Хайека, утверждал, что социальная справедливость «глубоко аморальна». Идея «справедливого распределения» является примитивным родовым требованием и совершенно неприменима в расширенном обществе в котором исключено равенство возможностей, которое ликвидирует различие между игроками и искажает эффективную работу общества. «Союзы должны уйти, они несовместимы с основополагающими принципами общества свободных людей» (стр. 93).

Принципы «рынок всегда прав», «все для лучших» запрещает критиковать как-либо рыночную модель, потому что всегда неясно кто такие эти лучшие, и всегда апологетам рынка можно свалить всю вину на пережитки родовых отношений, которая тормозит развитие свободного общества.

Государство, по мнению  Хайека, как и, по мнению Адама Смита, должно быть вытеснено рынком. Власть должна принадлежать закону, но не государству, а лучшее общество это общество без лидера.

4.4 Отрицание национальной независимости

Демократия как описывается Хайеком в исключительно правовых терминах. Как и рынок, демократия представляется им как поле действие безликих сил. Эта концепция отрицает понятие народа как органического целого, идею национально независимости и какие бы то ни было надежды на прямую демократию.

Критика Хайеком «конструктивизма» основывается на аргументе о том, что невозможно получить целостное представление о социальной реальности, поэтому нельзя спланировать какой-либо адекватный текущей объективной ситуации социально-экономический проект, направленный на общее благо. Ахилессова пята, критики «конструктивизма» по мнению Алена де Бенуа,  непонимание того, «что вопрос не в «справедливости» или «несправедливости» невыносимой ситуации, а в том, каким образом ее разрешить» (стр. 95).


4.5 Обреченность всех политических проектов

Поскольку у человека нет возможности начать с чистого листа планирование каких-либо политических проектов, необходимо и вовсе отказаться от них, так как объективная ситуация всегда внесет свои деструктивные коррективы в планируемое, что приведет к снижению эффективности и торможению всех созидательных процессов самоорганизации.

«Человек никогда не будет господином своей судьбы – говорит Хайек. Он может делать все что ему вздумается, но ни в коем случае его желания не должны переходить в социальную плоскость. «Согласно Хайеку, общество нормально функционирует лишь тогда, когда никто за него не ответственен; человеческая свобода, реализованная в никем не контролируемом обществе, по существу означает бессилие и покорность человека обществу, которое дало ему его свободу: вот она, свободная рыночная экономика! Другими словами, человеческая свобода может существовать только тогда, когда человек подчиняется ей, когда его социальный выбор отрицается. Не будет преувеличением сказать, что теории Хайека лишают человечество самих человеческих качеств, ибо если что и отличает человека от остальных животных, так это его способность задумывать и осуществлять коллективные проекты» (стр. 97).

Комментарий референта

Теория Хайека представляет из себя процесс диалектики истории, выразившейся в форме буржуазного экономического постмодернизма и релятивизма. Хайек отказывается от рассудка, как от того что породило условия для возникновения его теории, которая по сути является снятием эпохи тождества разума и диалектики в диалектическом материализме, то есть возврату к тождеству рассудка и диалектики – постмодернизму. Диалектика стала для рассудка внешней объективностью самооптимизации, поэтому необходимо отменить коллективный рассудок (науку), не говоря о коллективном разуме (национальности) и духе (культуре), для того чтобы диалектика окончательно определяла жизнь и историю общества. Однако объективная диалектика истории была снята в Великой Отечественной Войне, теперь эта диалектика на фундаментальном уровне обслуживается постмодернистской теорией Хайека, цель которой окончательный переход к рыночному оккультизму – окончательному следствию отказа Запада от православия. Диалектика как дискурс «ничто» в мире, развилась до самоорганизации всемирного духовного самоуничтожения.

5. ЛИБЕРАЛИЗМ ПЕРЕД ЛИЦОМ МОРАЛИ

В XVIII столетии либерализм стремившийся покончить с религиозными войнами начинает применяться для политического и идеологического «умиротворения» общества.

Их «Как блистательно выразился Жан-Клод Мишеа, «постепенно устанавливается идея, что единственным способом воспрепятствовать возвращению гражданских идеологических войн является установление некоторого ценностно нейтрального Государства, то есть такого Государства, которое исключает всякую апелляцию к моральным, религиозным или философским нормам и допускает лишь дискурс «экспертов» (стр. 98).

Государство не выступает в качестве арбитра между конкурирующими ценностями, не акцентирует свое идеологическое предпочтение ни в малейшей мере. В реальности этот принцип нейтральности никогда не соблюдается, выбор нейтральности сам по себе не является чем-то нейтральным и желание либералов удалить моральное, само по себе является неким моральным выбором (не либерализм включает в себя мораль, в свои теоретические построения, но мораль включает в себя либерализм – как аморальность).

Автор далее критикует либеральное понимание свободы: «Главной свободой для либерала является свобода выбора, не соотносимая ни с какой ценностью и ничем не руководимая. Однако если бы все было в равной степени ценно, то в чем бы был смысл свободного выбора? Не потому ли, что есть вещи, которые стоят большего, чем другие, обретает смысл свобода выбирать? Свобода не могла бы осуществляться в нормативной пустыне, но лишь в пространстве ценностно дифференцированном. Таким образом, не существует никакого свободного выбора, не направляемого никакими ценностями: в реальной жизни не существует экономики одинаково признаваемого всеми нормативного пространства» (стр.103), а также одну из центральных идея либерализма, идею прогресса: «не менее симптоматичная и либеральная приверженность к идее прогресса. Будущее как таковое наделено способностью приносить нечто лучшее. Человек, как предполагается, также изменяется к лучшему по мере повышения уровня его жизни. Это потому, что он мыслится одновременно как постоянно совершенствующийся и бесконечно пластичный. Моральное же совершенствование человека это результат исторической необходимости, результат повышения всеобщего уровня жизни и поэтому нельзя критиковать результаты этого совершенствования, пока не решен вопрос экономического благосостояния.
 
Также автор исследует третью главную категорию либерализма – права человека, которые принадлежат человеку от рождения, неотъемлемы от его природы, в том числе и первобытной природы. Понимая мораль как усложненную систему регуляции индивидуальных природных инстинктов в коллективе для повышение эффективности коллектива в его жизнедеятельности, либерализм предполагает, что перейдя определенную стадию технического прогресса и биолого-социальной эволюции эти моральные табу стали не нужны для общества, более того начинают мешать его развитию, так как уровень благосостояния достаточно высок чтобы обеспечить удовлетворение самых первобытных потребностей большинства членов общества потребления – среднему классу.

Ритуальная апелляция к правам человека является привилегией власти, которая ради благой цели может отступать от принципа нон-дискриминации по отношению к отсталым пережиткам прошлого стоящими на пути прогресса. В этой связи Жан Бодрияр отмечает по поводу идеи «столкновения цивилизаций» Самюэля Хантингтона: «Речь не идет о столкновении цивилизаций, но о противостоянии, почти антропологическом противостоянии между одной универсальной гомогенной культурой и всем тем, что сохраняет в какой бы то ни было области некую не сводимую ни к чему инаковость. Для мирового господства, столь же всепоглощающего, как и религиозная догматика, всякое отличное и особенное сам по себе уже представляется ересью. Выступая в таком качестве, особенное обречено либо волей-неволей интегрироваться в мировой порядок, либо исчезнуть (стр. 105). Либерализм представляет ислам как традиционное общество угнетения и предрассудков, последний оплот средневековья, который заменил собой соцлагерь.  В этом контексте США видят себя как «Народ Божий», еще один псевдо- «Третий Рим», направленный на полное духовное самоубийство человечества в вечности (в отличии от Третьего Рейха, где это самоубийство было физическим во времени).

Автор различает кантовский и аристотелевский тип этики. Первый представляет из себя деонтологизацию этики, то есть лишения ее атрибута объективности. Аристотелевский же тип представляет из себя классический образец этики как принципа примата блага над справедливостью, тогда как кантовский тип представляет из себя примат справедливости над благом через деперсонализацию нравственного субъекта и трасцендентализацию всеобщности нравственного закона. Общественные нормы перестают быть продолжением частных интересов и ценностей, что соответствует требованию Бенжамена Констана: «Попросим, чтобы власть не выходила за границы справедливости, а там мы уже сами постараемся быть счастливы»(стр. 107).

Таким образом, Ален де Бенуа предполагает, что мораль И. Кант предтеча либеральной морали, морали приоритета справедливости над благом. Данному фундаментальному постулату он противопоставляет моральную доктрину коммунотаристов, которые вдохновляясь Аристотелем и Гегелем, показывают, что реальный человек осознает свои цели лучше, чем меньше он выбирает их.
Для того чтобы избежать упрощения автор обращается к проблеме зла и делает очень глубокое сопоставление богословских и либеральных постулатов относительно моральной антропологии человека. Согласно христианскому богословию источником зла в мире является человека, а не Благой Бог, но согласно либеральной морали внеморальности источником зла является общество, навязывая индивиду свои схемы морали и отнимающего у него свободу. Правильно показывает автор, что свобода выбора без свободы от выбора является рабством.


Комментарий референта

Либерализм – рассудочное (неосознанное, внешнее) бытие диалектики, капитализм (марксистское наименование либеарализма) разумное (осознанное) бытие диалектики.
Буржуа – средний термин между рассудочным и разумным качествами (ступенями) диалектики (экономики), то есть между капитализмом и либерализмом. Коммунотаризм это социализм вне марксизма и после марксизма, то есть рассудочная рефлексия диалектики социума с принципом коллективной моральности.

Обвинение автором И. Канта в деонтологизации морали противоречит системе И. Канта в самом фундаментальном смысле. И. Кант вывел моральное доказательство бытия Бога на основе рассуждений о сущности разума, на основе неспособности разума познать категории «свободы», «Бога» и «бессмертии души». Свобода начинается с субъекта, но только в сфере выбора между добром и злом, а не между сладким и страстным. Тогда как разум по Гегелю может преодолеть диалектику рассудка и соответственно познать истину объекта, что стирает грань между практическим и теоретическим разумом И. Канта, положенной им в его системе. Вся система Гегеля была направлена в конечном счете на стирание этой грани, что и выразилось в истории развития его системы.

Справедливость как грань между разумом и моралью в либеральной трактовке лишь чучело постгегеловской философии, прикрывающейся Кантом. Джон Ролз выстраивая кружева рассуждений о высшей ценности истины в теории, и справедливости в морали представляет из себя диалектическую изнанку великого кантовского смирения выражающегося в принципе невозможности априорно-синтетических суждений (диалектического синтеза сверхпонятия) и как следствие морального доказательства бытия Бога. Вся история посткантовской эпистемологии это результат не-смирения перед расслоением объекта и субъекта познания, псевдопреодоленной Гегелем-Марксом. Система И. Канта является по большой части интеллектуальным православием, тогда как система Гегеля интеллектуальным оккультизмом. К сожалению этого не понял Ален де Бенуа, и смешал великого философа с грязью либерализма, то что либералы вкладывают в «вещь в себе» «невидимую руку» (плод своего воображения), ничем не отличает их от Карла Маркса, который синтезировал свой разум с этой вещью в себе и вывел понятие прибавочной стоимости, тогда как И. Кант предложил не искать ответ в вещи в себе, а, наоборот, в морали и религии, то есть не в вещах, а в человеке и в Боге.



6. КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ИДЕИ ПРОГРЕССА


Идею прогресса не без причины называют «подлинной религией западной цивилизации». Возникнув примерно в 1680 г. (в ходе спора «ревнителей древности» и «модернистов», в котором участвовали Террасон, Перро, аббат де Сен-Пьер и Фонтенель), эта идея явилась главным принципом борьбы с традиционными ценностями, именно она является фундаментальным основанием идеи естественного права, прав человека, рынка, а также либеральной демократии. Идея прогресса имеет следующие сущностные черты:
«1) Линейная концепция времени и идея о том, что история имеет смысл устремленный в будущее; 2) Идея фундаментального единства человечества, эволюционирующего в одном и том же направлении; 3) Идея о том, что мир может и должен быть изменен, подразумевающая, что человек является полноправны хозяином природы» (стр. 121).
По мнению автора эти три идеи обязаны своим появлением христианству, так как с расцветом науки и техники они переформулируются в светском ключе.
Для древних греков реальна только вечность, аутентичное бытие неподвижно и если и существует прогресс и упадок, то только внутри одного цикла, который неизбежно будет сменен другим (чередование веков у Гесиода, возвращение Золотого века у Вергилия).

В Библии история становится объективным феноменом, динамикой прогресса, который ведет в мессианской перспективе к наступлению нового мира. Книга Бытия наделяет человека статусом венца творения, хозяином природы. Время является тем вектором в котором лучшее последовательно раскрывает себя в мире. Темпоральность направлено к будущему: от Творения ко Второму Пришествию, от Райского Сада к Страшному Суду. Золотой век уже находится не в прошлом, но в конце времен: история закончится, и закончится благополучно, по крайней мере, для избранных.

Линейная, не-цикличная концепция времени и истории, была прообразом идеи прогресса, постепенного накопление лучшего в мире. Но начиная с Нового Времени это понимание времени, было секуляризовано и представлено вне религиозного контекста. Идея рая небесного, было заменена идеей о материалистическом рае на земле, то есть идеей прогресса. Первым мостом секуляризации было учение Иоахима Флорского, секуляризировшего теорию Августина.

Далее бурное развитие науки и техники вкупе с открытием Нового Света породили иллюзию существования бесконечного поля для улучшения жизни.
«Фрэнсис Бэкон был первым, кто использовал слово «прогресс» во временном, анне в пространственном значении. Он утверждал, что человеку предназначено господствовать над природой, познавая ее законы. Декарт также предлагал людям стать господами и хозяевами природы. Последняя, записанная на «математическом языке» Галилея, становится отныне мертвой и бездушной. Космос сам по себе уже не является носителем смысла. Он теперь не более чем механизм, который надо разобрать, чтобы инструментализировать и лучше использовать. Мир становится чистым объектом для человека субъекта» (стр.123).

«Время становится гомогенным, измеряемым. Это «время торговцев», замещающее «время крестьян» (Жак Ле Гофф)(стр. 123).

Теории классических экономистов: Адама Смита,  Бернара Мондевиля, Дэвида Хьюма, реабилитировали примат физиологических потребностей над потребностями религиозными, по сути, настаивая на правоте человека перед Богом в совершении первородного греха.

Присущий теории прогресса оптимизм распространился на все сферы общества. Рассудок стал определять всю жизнедеятельность. «Приятная коммерция» (Монтескье), считавшаяся желанной для всех слоев общества, должна была заменить конфликт торговым обменом. Аббат де Сен-Пьер еще до И. Канта выступил с проектом «вечного мира», жестко раскритикованным Ж.Ж. Руссо. Кондорсе призывал рационально усовершенствовать язык и орфографию. Мораль должна была отучить детей от всех «предрассудков», которые понимались как источник всякого социального зла, и научить их действовать только с помощью рассудка.

Движение к экономическому благополучию «к счастью» было проинтерпретировано и как движение к моральному совершенству.

Социум становится неживым механизмом, которым если и возможно управлять монархически через государство (Огюст Конт и Сен-Симон), то только на промежуточной ступени развития к бесклассовому обществу К. Маркса или к рыночному всеобщему среднему классу А. Смита – Ф. Хайека.

Наука отныне является сущностью социальных процессов. Это выражено в промышленной модернизации Запада в XIX веке, когда теория прогресса достигла своего апогея. «Наука является отныне матрицей всех феноменов. Это тема, к которой постоянно возвращаются Фурье со своими фаланстерами, Сен-Симон со своими технократическими принципами, Огюст Конт со своим «Катехизисом позитивизма» и «религией прогресса» (стр. 128).

Термин «прогресс» и «цивилизация» становится почти синонимами и это служит моральным обоснованием колонизации. Понятие прогресса переосмыслено в свете дарвиновского эволюционизма. Эволюция живого существа было проинтерпретирована как прогресс от простого к сложному (Герберт Спенсер). Прогресс теперь становится селекцией наиболее «способных» («лучших») в перспективе конкуренции. Такое  понимание устраивает западный империализм: цивилизация Запада самая лучшая, потому что она наиболее развитая.

Однако тоталитарные режимы ХХ века и две мировые войны подорвали оптимизм двух предшествующих веков. Утрата иллюзий и крушение революционных надежд привели к идее о том, что современное общество, каким бы бессмысленным и безнадежным оно ни казалось, является единственно возможным. Однако в связи с кризисом в науке, философии и искусстве продолжающимся более века, прогрессивная ориентация на будущее остается доминирующей. Культ новизны, обретший новую опору виде интернета, IT-технологий, смены мод диктуемой масс-медиа, сегодня сильнее чем когда-либо. Очень многие продолжают верить в то, что человек тем свободнее чем больше он независим от своего прошлого и окружающего мира, чем более он космополитичен и внеморален, тем более он свободен.


Комментарий референта

Прогресс это реальность, но не действительность. Страшный Суд как абсолютная идея тождества времени и вечности.

Нельзя согласиться с автором по поводу того, что библейская концепция времени строго линейна, хотя можно согласиться с тем, что из-за секуляризации именно такого, не совсем верного понимания библейской концепции времени, могла возникнуть идея прогресса. Вечность соприсутствует в бытии наряду со временем, время есть диалектика бытия и ничто в реальности, тогда как действительность, есть соучастие морально-религиозной абсолютно свободы человека, человечества и реальности, а также промысла Божия. Действительность это вечность плюс время в истории. В истории происходит нечто увековечивающее себя (подвиги, гениальные творения, проявление любви, добродетель, православная Церковь).
Прогресс же видит только диалектику бытия и ничто в реальности, не видя абсолютности нравственного поступка как абсолютную цель вселенной, как полноту действительности в истории.

Христианская концепция времени, поэтому обращена не только в будущее, но и в вечность, которая параллельна времени, настоящему, а не только будущему. Люди через смерть уже приходят к вечности, а не ожидают ее только после Страшного Суда. После Страшного Суда не будет времени, следовательно, не будет «после». Совершенно абсурдно рассматривать вечность, только как продолжение времени после Страшного Суда, тогда можно будет вообще предположить, что время существует до вечности, а потом и вовсе, что вечность создана временем. Страшный Суд поэтому нельзя рассматривать только как нечто будущее, предмет рассмотрения Судии – история, творится уже сейчас в действительности. В действительности же и терпят люди определенные наказания. Когда будет Страшный Суд не может быть известно, но именно это и говорит о нелинейности времени, поскольку по причинам, которые содержатся в настоящем, нельзя сделать вывод о будущем через цель настоящего. Страшный Суд «будущ» во времени, но настоящ в вечности. Когда время преодолеет свои модальности (будущее, настоящее, прошлое) оно отождествится со Страшным Судом. Но когда это произойдет невозможно узнать, также, как невозможно узнать, когда в поле пшеницы дуновением ветра свободы в едином порыве воль подавляющее большинство колосков обратится к Сеятелю, это может знать ни один из колосков, но Сеятель, который создал ветер и землю и колоски. По-видимому, это будет тогда, когда колосков будет больше чем сорняков ровно, настолько, насколько сорняки уже не могли бы не давать размножаться колоскам  (Евангелие будет проповедовано всем народам). Поэтому линейность времени это прежде всего рассудочное отрицание вечности, и подчинение мира и истории диалектики времени, не оставляя места для триалектического смирения времени вечностью. Это означает окончательное вытеснение веры из области рассудочного познания. Отождествление времени с вечностью через тождество разума и времени, разума и диалектики в гегелевской системе не осуществилось, это тождество возможно только через Страшный Суд, когда настоящее отождествится со своим прошлым, а будущего уже не будет, поскольку «ничто» будет вытеснено собою даже из самого себя.

Через абсолютизацию диалектики, то есть времени, то есть прогресса мир пришел к ХХ-му веку и к его катастрофам, эта диалектика была сломлена подвигом русского народа в Великой Отечественной Войне.

Прогресс это диалектика технологий, эволюция это диалектика жизни. Прогресс в понимании эволюционистов это технологическая стадия эволюции. В книге братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу» делается предположение, что возможно вся биологическая эволюция имела цель для эволюции технологической.
Это максимальная аморальность прогрессистов, когда говорится то, что машина важнее человека, мертвое есть конечная и бесконечная цель живого. Но сам по себе прогресс это конечно, рассудочная диалектика, тогда как разумная диалектика – это учение исторического материализма. Просто разные ступени тождества разумной и рассудочной рефлексии с диалектикой.



7. ЛИЦОМ К ЛИЦУ С МОНДИАЛИЗАЦИЕЙ
 
Феномен мондиализации представляется в качестве движения, трансформирующего мир, которому никто не в силах противостоять. Однако, несмотря на большое количество работ по теме мондиализации данный термин остается неясным. Для некоторых мондиализация это феномен преодоления национального государства. Для других она, прежде всего. – новый отношений между трудом и капиталом, представляющим собой «офинансовление» капитала и новый раскол между квалифицированный и неквалифицированным трудом.

По мнению автора необходимо отличать культурную мондиализацию от мондиализации экономической и финансовой. Эти два понятия во многом накладываются друг на друга, но не смешиваются.

Одна из характерных черт экономической мондиализации состоит во взрывном росте обменов и финансовых потоков. Другой характерной чертой является увеличение роли информационных технологий. Новые технологии информации и коммуникации способствуют беспрецедентной мобильности финансовых потоков. Мондиализация не является ни извращением капиталистической системы, ни принципиально новым явлением или результатом заговора, оно вписывается в саму суть капитализма. «Тенденция к созданию мирового рынка входит в саму концепцию капитала», -  писал Карл Маркс еще в XIX веке (стр. 136).

Филипп Энгельгард, по-видимому, прав, когда пишет, что «глобализация является последней попыткой искусственно раздуть пламя западного модерна» (стр. 136). Мондиализация является развитием и углублением серии метаморфоз, задавших ритм капиталистической экономике с самого начала, когда с открытием ценности обменов она стала функционировать на основе индивидуализма и универсализма в атмосфере метафизики субъективности и придания ценности исключительно извлечению материальной выгоды.

Капитализм изначально обозначил себя как кочевника, обосновываясь лишь там, где наиболее выгодно. Мондиализация является результатом растянутого во времени процесса, но не является механическим повторением, она привносит с собой ряд новых характеристик.

Первая из них это всеобщее распространение рынка. Рынок проник даже в те сферы, которые долго от него ускользали. Это, прежде всего культура  и мир искусств, продукты интеллектуальной собственности.

Вторая характеристика состоит в том, что изменились сами игроки рынка. Еще недавно главными действующими лицами являлись государства, теперь ими являются транснациональные корпорации. Усиливается агрессивно-паразитическая позиция банков в производственном секторе экономики. «Происходит переход от мира, организованного вокруг национальных государств, к «миру-экономике», структуированному новыми игроками» (стр. 138). Если раньше капитализм был территоризирован внутри национальных государств и сами эти государства конкурировали друг с другом, то теперь произошла сущностная трансформация – капитализм вышел за пределы национальных буржуазных структур на транснациональный уровень. «Сегодня мировая интеграция капитала вызвала разрушение национальных производительных систем и предопределила включение их на правах сегментов в глобальную производительную систему. Различные составляющие производства настолько рассеяны в пространстве, что расположены часто очень далеко от его финансового контроля. Конечный продукт включает в себя столь разные технологические составляющие, что невозможно определить ни вклад каждого государства в это производство, ни национальную принадлежность тех или иных изделий» (стр. 139).

Мондиализация вызывает реорганизацию планетарную пространства, ведущую к детерриториализации капитала, «происходит переход от фиксированного пространства к «текучему пространству», т.е. к сетевой организации. Сеть не соответствует никакой территории, но, вписываясь в рынок, позволяет ему эмансипироваться от государственных и политических ограничений» (стр. 139).

Мондиализация не смогла полностью отменить государства, она является как бы компромиссом глобализации и национальных государств. В настоящее время она корректирует конкуренцию между государствами. Отныне конкурентоспособность предприятий различных государств не совпадает с конкурентоспособностью самих государств.

Феномен мондиализации приобретает черты фрактальной изнанки «текучего пространства», выражаемой в виртуальной реальности глобальных сетей. Оппозиция космополитизма и шовинизма приобретает реликтовый характер. Бессмысленно искать «дирижера оркестра» мондиализации. Мондиализация в той мере, в какой она состоит в размножении сетей, не имеет ни центра, ни командного пункта. Причина развития мондиализации заключается в ней самой.

Однако, по мнению автора глобальный характер мондиализации составляет не только ее силу, но и ее слабость. Фактор уязвимости системы мондиализации состоит в высокой коммуникации и распространении сетевых структур, которые одновременно дают оружие борьбы против последствий мондиализации.

Главным вопрос для автора состоит в том, как ликвидировать разрыв между необыкновенным взлетом мировой экономики и отсутствием политической организации, способной контролировать и регулировать этот процесс.

«Если мы в принципе признаем, что политика должна контролировать экономику, то, учитывая сегодняшний исторический момент, логично ли будет предположить необходимость политического воздействия на экономику на глобальном уровне. Иными словами, если экономика глобализируется, не должна ли и политика пройти соответствующий процесс? Известно, однако, что мировое государство – это химера, а его установление на более или менее туманных основах вызовет еще больше трудноразрешимых проблем» (стр. 165).

В заключение главы автор  дает рекомендации по защите Европы от мондиализации, считая, что необходимо объединяться по принципу свободного обмена в суверенную общность с единством культуры и истории. Таким образом, мондиализация является результатом универсализации западных ценностей и экспансией их на весь мир. Согласно Ж. Бодрияру «Любая культура, универсализирующая себя, теряет свою единичность и умирает. Мы культурно мертвы не потому, что нам навязали другой культурный код, но именно из-за нашей собственной неудавшейся претензии на универсальность» (стр. 167).

Комментарий референта

Трансестественность диалектического синтеза мондиализации

В ходе изложения автор не дает четкого разделения мондиализации и глобализации. Различение прослеживается только по национальному признаку – термином глобализации предпочитают пользоваться англо-саксы. Совершенно очевидно, что открытая в МГУ кафедра «глобалистики» представляет какой-то отблеск процесса мондиализации.

Однако стоит попытаться проникнуть в сущность мондиализации с позиции системы-метода триалектического реализма, то есть дать понятие мондиализации-глобализму. Точно также как так называемая «синтетика» в швейном деле представляет из себя материал, дающий статическое электричество и какой-то неживой в своей внутренней природе, точнее представляющие нечто, чистую внешность, чистое «для себя», также транснациональная корпорация представляет из себя синтез из многих естественных наций сплавленном в каком-то трансестественном механизме, на выходе дающий электрическую сеть интернет. Такую трансестествественность синтеза, дает доведенная до крайности рассудочность (субматериальность эмпирической рефлексии) диалектики невидимой руки рынка. Агностицизм Ф. Хайека неверен в случае марксизма с точки зрения познания диалектики экономического бытия (марксизм верно рефлексирует этот уровень диалектики), но далее марксизм бессилен, перед пониманием триалектики диалектики бытия и ничто – автономии воль человека и человечества – промысла Божия (вечности), то есть триалектики действительности. Так называемая мондиализация есть прорефлексированная постлиберальным рассудком Алена де Бенуа диалектика бытия и ничто в пост- теоретическо-марскиской (до 9.05.1945 г.) реальности и пост-практическо-ленинистской (биполярного мира) реальности. В этом смысле под рассудочной категорией бытия является экономичный (производство, созидание), тогда как под «ничто» понимается процент, то что называется финансами.

Если отбросить постимперские слезы и комплексы Алена де Бенуа по поводу того, что мондиализация это не-американская (читай европейская) глобализация, то можно все же попытаться понять, почему США, англо-саксонский мир стал глобализатором планеты.   

США как флагман Запада, представляет из себя, прежде всего постиндустриальное общество, общество потребления, где средний класс – является буржуазией по отношению к югу, к более дешевой рабочей силы в других регионах мира. Английский язык максимально приспособлен к выражению сложных смыслов обслуживающие обращение финансовых потоков, по самым витиеватым венчурным и фьючерсным схемам. Неких потоков «ничто», выражаемых во фрактализации (трансестественном синтезе) традиционных отношений, в основном через интернет и частную собственность. Трансестественность мема это шрам смысла в сознании, ожог впечатления, несущего в себе метафизическую структуру духовной смерти. Диктатура пролетариата не является больше понятием определяющим историю. Марксистксая интернациональность пролетариата и смитовский космополитизм буржуазии сняты в бартовской транснациональности постиндустриальных нетократических структур. Но все же главными мемами, эпицентрами симулякров дальнейшего дискурса ничто в форме диалектики мондиализации, нетократии, будет выступать игра в рынок и бизнес, игра в историю и войны (конечно же, с реальными жертвами и изощренной жестокостью). Актеров играющих палачей будут играть палачи.


8. ЕВРОПА И ГЛОБАЛИЗАЦИЯ

Европа сегодня является первым торговым и вторым экономическим могуществом в мире. Европейский союз производит четверть мирового внутреннего продукта (ВВП), его финансовый резерв в долларовом измерении уже тоже на втором месте. После своего расширения в центр и на восток, опираясь на 372 миллиона своих граждан станет также и первом в мире сообществом по численности населения. Образовательная система ЕС способствует созданию научной элиты во всех областях фундаментального знания. Идеи и представления Европы как «матери философии», по мнению автора, составляют непрерывную трехтысячелетнюю интеллектуальную традицию.
Сегодня, по мнению автора, «в руках Европы есть все необходимые козыри для того, чтобы свергнуть американскую гегемонию и без колебаний стать главной мировой силой. Но она не хочет – все еще не хочет – взять на себя связанную с этим историческую ответственность» (стр. 171).

Лучшие мозги Европы уезжают в США, вопросы европейской обороны также решаются в Вашингтоне. Падение Берлинской стены стало вехой не только конца послевоенной эпохи или даже ХХ века, оно стало вхождением в постмодерн.
«В мире постмодерна все политические формы, унаследованные от модерна, выходят из употребления. Политическая жизнь более не сводится к конкуренции партий. «Ленинская» модель, в соответствии с которой партии приходят к власти, чтобы осуществить свою программу, сильно устарела, ибо пределы маневра правительств с каждым днем все более сужаются. Государства-нации одновременно теряют централизацию и легитимацию» (стр. 177).

Говоря об отношении Европы и глобализации, автор говорит практически то же что говорил в главе о мондиализации, например, о том, что глобализированный мир это, прежде всего мир сетевой. Автор также делает замечание о том, что логика описания мира сетей – вирусная. Вирус это результат существования сети. Также как нельзя было найти дирижера оркестра мондиализации в предыдущей главе, также невозможно найти такого же дирижера глобализации.

Однако наиболее важной проблемой для автора является нахождение формулы идентичности Европы. Базовые моральные, религиозные ценности, по мнению автора недостаточны для этой обретения этой идентичности. Необходимо отказаться от этатистской и абсолютистской оптики, очень долго мешавшей видеть демократию иначе, чем в рамках Государства-нации, ибо то последнее, так или иначе, несет униформизацию, утраты в области субстанционарных связей между членами различным сообществ, подавление укорененности его составных частей, концентрацию сил в руках «нового класса» управленцев и технократов. «Малые государства Европы должны организоваться в федерации, а крупные – федерализироваться внутри своих границ. Речь идет о подавленных веками якобинства опосредующих инстанций и о восстановлении местной жизни на основе общих ценностей, поставленных сегодня под угрозу анонимной рациональностью, давлением рынка и глобализации» (стр. 182).

В заключении автор призывает к глобализации основанной на поддержке культурного разнообразия, в отличие от глобализации финансов  и рынка, которая стремится стереть эти различия.

Комментарий референта

Не принижая заслуг европейской цивилизации перед человечеством, все же стоит отменить что европоцентризм как классическая западная концепция всемирной истории был раскритикован самими же европейскими интеллектуалами (например, О. Шпенглер).
Когда Ален де Бенуа говорит  о «трехтысячелетней традиции в области философии», не может не вызвать недоумение данное мнение уважаемого интеллектуала. Если взять работу Н.Я. Данилевского «Россия и Европа» созданную в XIX-м веке, то именно поэтому вопросу Данилевский отмечает то, что в области философии Европа не может считать наследницей Греции, где философия в современном (то есть в научном) смысле этого слова зародилась. Фалес как основатель греческой философии, жил на территории современной Сирии. Сама греческая цивилизация территориально опять же располагалась на южном побережье Средиземного моря, в Египте (Александрии) и там же прекратила свое существование, будучи завоеванной римлянами. Если Аристотеля европейцы прочитали благодаря арабам, которые перевели его на арабский язык, в конце первого тысячелетия, а Святых Отцов, благодаря разграблению Константинополя, то речь идет о паузе более чем в 1000 лет между Аристотелем и Европой, которая и дала высокую схоластику и по сути науку Нового Времени, но однако все же о трехтысячелетней преемственности говорить при паузе в 1000 лет все же необъективно. Факт того что императором Константином был подарен орган королю Людовику в IX веке, тоже говорит о многом, равно как и вклад в искусство и науку. Европейская литература представляет из себя большое достижение человечества, но все же она не может сравниться с русской литературой ни по степени глубины поставленных вопросов и ответов на них, ни по художественности и тонкости психологии образов и характеров. Над всей литературой воссияли имена классиков Пушкина и Достоевского, Лермонтова и Гоголя. Русские прочитали античность через Византию духом, европейцы через арабов интеллектом. 
Конечно, европейцы сразу после чопорно-чернушного фи, дадут перечень великих имен в области науки, философии, литературы, таких как Шекспир, Ньютон, Гете, Шиллер, Бальзак, Маркс, Гегель, Кант и очень многих других, совершенно забывая, что все эти имена при всем их величии, представляют из себя только великие попытки духа найти ответы на вопросы рассудка-разума. Но ни один из этих великих людей не поставил вопрос как это сделал Достоевский: «Если дадут выбирать между истиной и Христом, я выбираю Христа». Это следует из системы И. Канта (не надо забывать, что он был определенный период своей жизни русским подданным) но нигде это не упоминается у него. Европейский интеллектуальных дух не сумел возвыситься до этого вопроса и ответа. После «Науки логики» Гегеля, Европа навсегда осталась в тисках диалектического разума, и все гениальные прозрения художников эпох оставались лишь иррациональным глотком святости.

Говоря об экономическом могуществе, Ален де Бенуа забывает о полной идеологической и экономической зависимости Европы от своих идеологических порождений – капитализма и коммунизма (в историческом контексте коммунизм это попытка православия без Бога). Причем Европа не перестает быть энергетически зависимой от России. Совершенно очевидно, что Европа может сохранить иллюзию единства, только тогда когда она слаба, когда она была сильна, она была раздроблена и объединялась только против России, а также в идее колониального имперского фашизма.

Научный потенциал Европы исчерпан. Мы живем в ньютоновской парадигме физики, и менделеевской парадигме химии, а также дарвиновской парадигме биологии. Дальнейшее развитие науки, по-видимому, подчинено только усовершенствованиям, но не принципиальным открытиям. Вариант Ефремова-Циолковского в освоении космоса, хоть и осуществим на современно существующей материальной базе, не содержит в себе принципиального смысла, кроме поиска внеземных цивилизаций и добычи полезных материалов, также в связи с гипотетическим перенаселением планеты. По данным современной физики, достижение сверхсветовой скорости невозможно, а, следовательно, и преодоление межзвездных расстояний.

Развитие возможно в сфере психотропных веществ, биохимии и биофизики, нанотехнологиях. Но согласно Ж. Алферову, перейти на субатомный уровень в нанотехнологиях невозможно – нет необходимой группы теорий-гипотез для создания соответствующей экспериментальной базы. Поэтому остается только самая главная сфера рынка – виртуальная реальность, интернет. Но и здесь с точки зрения hard-технологий нет принципиальных открытий – есть только усовершенствование созданного. Поэтому прогрессировать будут soft-технологии. Это усовершенствование визуальных и аудиальных эффектов включенности в виртуальность. К этим эффектам будут добавляться и другие виртуализированные каналы ощущений (вкус, обоняние, осязание).

Вирусность сетей, представляет собой бесконечную завершенность пародии диалектики ничто на жизнь. Вирус это и есть, та самая несущая смерть мертвая механическая жизнь, структурно-идеальная завершенность развития ничто в мире. По сути, постмодернизм это бесконечная структура социального ничто (диалектики) в бытии, не могущая реализоваться, если учесть совершенство творения от совершенного Творца.

Конечно, вирусность это идея абсолютного паразитирующего отрицания Бога присуща постмодернизму, как эпохе и сущности.



9. ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЙ ПЕЙЗАЖ ФРАНЦИИ

За последние 30 лет интеллектуальный пейзаж Франции значительно изменился. В начале 60-х годов существовала интеллектуальная гегемония марксизма, слегка смягченная фрейдисткой сектой. Все интеллектуалы были, естественно, «левыми». Интеллектуалы справа были либо отброшены катакомбы, либо их терпели в либерально-атлантической версии.

Марксизм еще вчера мог ответить на все вопросы, сегодня же упоминать имя Карла Маркса – дурной тон в интеллектуальных кругах. Интеллектуальная среда перестала производить что-либо интересное и существенное. Лингвистика перестала всех интересовать, а психоанализ свелся к дискуссиям о догмах фрейдистских течений.
15 апреля 1980 не стало Ж. П. Сартра, перешедшего от атеистического экзистенциализма к еврейской спиритуальности, Лакан, Фуко, Барт, Янкелевич, Арон ушли либо несколько раньше, либо сразу за ним. Среди великих остался только Клод Леви-Стросс. Но случай Сартра эмблематичен. Тот, кто после 1968-го был наиболее престижным авторитетом воинствующего левачества, умер, не оставив интеллектуальных наследников. Его имя не забыто, но кто из современных философов мог бы назвать себя «последователем Сартра»? Никто» (стр. 186).

Кризис левого движения во Франции ознаменовалась кризисом атеистического экзистенциализма. По кризис философии, показывают кризис науки в целом как в ХХ-м веке вообще, так во Франции в частности.

С падением левой идеологии возрождаются правые течения.
«3 июля 1978 года «Нувель обсерватер» объявил в статье Пьреа Вьянссон-Понте: вэтим было сделано новое открытие – «Новые правые возрождаются среди нас». Многие леваки становятся моралистами: ниспровергатель всего и вся Филипп Солерс превращается в рьяного апологета католицизма, Пьер Виктор возвращается к талмудической традиции предков и т.д.» (стр. 187).

На смену левому движению пришел либеральная идеология, которую когда-то правые упрекали за утопизм, а левые за мистификаторство. В либерализме есть два направления. Первое направление представлено бывшими левыми, которые видят в нем разумную версию «модернизма». Второе направление состоит из убежденных приверженцев рынка и его парадигмы.

На интеллектуальном поле, однако, за ХХ-й век во Франции не произросло практически ничего собственно французского. Все значительное заимствовалось. Два немецких мыслителя Люк Ферри и Ален Рено разоблачают «французское ницшеанство» (Фуко), «французское хайдеггерианство» (Деррида), «французский марксизм (Бурдье), «французский фрейдизм» (Лакан) (стр. 195).

Целый архипелаг островков сопротивления противостоит правящей либеральной идеологии. «Деконструкционизм», тематика «постмодерна», права и левая критика «торгового строя», «общества и потребления», возрождение персонализма, утверждение коллективно-общинной идентичности, перманентная актуальность ницшеанско-хайдеггерианской мысли, подъем экономических идей, постановка под сомнение всех сторон «экономической рациональности» и «технической целесообразности». Также пережила кризис марксистская мысль благодаря некоторым талантливым мыслителям – Мишелю Клуксару, Жаку Биде, Жаку Тексье и других. Левая мысль маргинализировалась, освободив политическую нишу правым, чья идеология никогда не выдерживала либеральные парламентские игры. Вместо левацкой формулы «все-политика», возобладала либеральная «все – экономика». «Отныне подлинное разделение происходит между холизмом и индивидуализмом, коммунитаризмом и универсализмом, технократией и экологией, рыночностью и антиутилитаризмом. В сущности, есть только два лагеря: те, кто приемлет товарную вселенную и рыночную логику, и те, кто их отвергает. Или еще: те, кто верит в конец истории, и те, кто считает, что она все еще открыта» (стр. 202).


Комментарий референта
Франция выпала из истории в ХХ-м веке, играя роль ведомого, некоего страдательного залога политики.

Фрейдо-марксо-хайдеггеро-ницшеанство – духовный монстр пангерманской цивилизации – по сути, является секулярным продолжением раскола от католической Церкви в эпоху Реформации, а еще глубже, продолжением отделения католичества от православия, говоря историко-культурологически, раскола постварваров-европейцев средневековья, от пост-Рима. Этот духовный монстр, безусловно, способен питать как либерализм, как и коммунизм, в зависимости от аксиоматического акцентирования комбинатора смыслов.

Единственное что дала Франция философии в ХХ-м веке это экзистенциализм Сартра, что, по сути, является материализацией диалектики в пику диалектическому материализму (диалектизации материи). Всеобъектность и бессубъектность хайдеггерианской онтологии, тождества бытия и рефлексии. «Бытие и время» тождественно «Бытию и ничто», по той причине, что само время есть бытие и ничто и бытие и время. Хайдеггеревская экспликация времени в «Бытии и времени» отсылает к Гегелю и Аристотелю, сартровская же в «Бытии и ничто», к апориям Зенона – то есть и Сартр и Хайдеггер отсылают к диалектике, поэтому их системы при всех их монументальности несут инерционный характер. Если онтология Хайдеггера более идеалистична в своей бессубъектности бытия – сущего, и метафизика есть стирание различия между бытием и сущим, то сартровская онтология наиболее психологична, если не образно-психиатрична, что обусловлено фрейдизмом.


10. ТРЕТИЙ ВОЗРАСТ КАПИТАЛИЗМА

Согласно книге Люка Болтански и Евы Шапелло капитализм можно разделить на три периода своего развития. В каждом из периодов капитализм по-разному мотивировал людей стремиться к накоплению капиталов.

В первую эпоху классического капитализма (XIX в.) капиталистический строй воплощен в фигуре буржуа, фигуре предпринимателя и «рыцаря индустрии», характерной чертой которого является вкус к риску и к инновациям. Это капитализм патерналистский и семейный, держащийся на солидарности в рамках класса буржуазии, осуществляющего власть. Элемент привлечения построен на воле к открытию и предпринимательству, дискурс легитимации совпадает с культом прогресса.

Во второй эпохе капитализм развивается начиная с 30-х годов. Это капитализм крупного предприятия и фордисткого компромисса, в рамках которого пролетариат отказывается от социальной критики в обмен на гарантии вхождения в средний класс. Рост зарплат стимулирует потребление смягчающее конфликты. Символической этого типа капитализма является генеральный директор предприятия или акционерного общества. Однако этот период, соответствующий перераспределению, осуществляемому Государством-Провидением, заканчивается вместе с концом славного тридцатилетия, примерно в середине 70-х, что совпадает с нефтяным кризисом 1973 г.

Современное человечество сейчас живет, по определению Эдварда Лютвака в эпоху «турбокапитализма». Его базовой фигурой является шеф проекта (coach) или работник сети (net-worker), ограниченный в своей активности необходимостью работы в структурах с коротким сроком существования. «Его ключевыми ценностями являются автономия, мобильность, креативность, выживаеомсть» (стр. 204).

В связи с ускорением процессов производства продукции и услуг, а также интенсификацией конкуренции компании все меньше действуют «внутри»: она выносит вовне свои службы, которые характеризуются субпотрядным принципом и ненадежностью. «Предприятие фордистского или тейлорского типа все более уступают место фирме-сети, феномену, параллельному появлению «коннексионистского» мира постмодерна» (стр. 205).

Основной чертой нового капитализма является главенствующая роль финансовых рынков. Рынок освобожден от всех правил, кроме правила стремиться к получению наивысшей прибыли. Это приводит к уничтожению национальных государств, государство как форма управления эксплуатируемым классом, становится нерентабельным посредником между транснациональной буржуазией и транснациональным пролетариатом.

Комментарий референта

Постмодернизм – как снятие марксизма капитализмом – высшая стадия богоборчества.

Можно сказать, что данный взгляд излишне «западен». Подобно тому, как в марксистскую систему не входила «азиатская формация», также и сейчас  линейную систему эволюционного усиления капитализма невозможно выстроить как будто К. Маркса и ХХ-го века никогда не было. На первый взгляд кажется что капитализм преодолел свою моральную реакционность внутри себя в форме марксизма, основная предпосылка которого моральна в конечном счете. То есть марксизм это как бы одна из стадий капитализма, которая была им преодолена. Однако это означило бы тоже самое, что сказать, что более примитивное включает в себя более совершенное (это и пытается сказать либерализм).  Если рассматривать марксизм как морально-диалектическую контртенденцию капитализму, то уже не получится видеть капитализм линейно, как это делает Ален де Бенуа. Трагедия Маркса во многом напоминает трагедию Сократа, Сократ не был Христом и поэтому не мог дать нравственное совершенство во всей его полноте людям, равно и Маркс вместе со своим учением не мог заменить православную Церковь, но при этом он хотел победить несправедливость мира. Поэтому можно назвать марксизм светской религией, где абсолютом, Богом, объявлена прибавочная стоимость – существующая диалектика.

Но тогда этот общий процесс – теоретического капитализма – внутри исторического марксизма, и теоретического марксизма внутри практического капитализма, не может иметь означенные Аленом де Бенуа стадии. Теоретический марксизм и капитализм развились в исторический ленинизм – в состояние глобальной оппозиции социализма и капитализма ХХ-го века, теоретического марксизма, – доведенное до практики. Эти стадии являются только внешней, рассудочной рефлексией истории капитализма, рассудочной рефлексией марксизма, как стадии капитализма. Но если марксизм кажется стадией более общего процесса капитализма в исторической переспективе, а наоборот капитализм кажется таковой в теоретической, то это не значит что таково положение вещей на деле, и что капитализм при отсутствии теоретических моральных тормозов перешел в окончательную цель своего развития – в ту самую свою третью стадию. Можно ли третью стадией называть постмарксисткий капитализм, капитализм имплементировший в себя марксизм? Думается что нет, что все это игра уровней рефлексии и глубины проникновения в предмет, но по существу, это не играет принципиальной роли, равно как рыночный капитализм (невидимая рука), так и моральный капитализм (марксизм), все это просто та или иная степень богоборчества, просто теперь это богоборчество будет искать новые покровы для симуляции морали. Главный такой суррогат морали это постмодернизм – продукт «снятия» марксизма капитализмом – высшая стадия богоборчества во всемирной истории.


11. УПРАВЛЕНИЕ

Несмотря на то, что слово «управление» употребляется достаточно широко, неясно, что оно означает. Во французском языке это слово встречается в XIII-XIV столетиях в значении «искусство управлять». Понятие governance начинает употребляться экономистами в 30-е годы ХХ века, в ходе обоснования необходимости стратегического анализа процесса управления в больших торговых индустриальных обществах.

В конце 60-х годов исследование «управляемости» обществ получило продолжение в ряде значимых работ, в которых дается обоснование либеральной доктрине, в частности в текстах Карла Дойча, Роберта Даля и Дэвида Истона. «Для Роберта Даля политический плюрализм имеет смысл лишь при условии, что он репрезентует социальные группы, интересы которых не исключают друг друга, но, напротив, проявляют склонность к постоянному взаимодействию приводящему в конечном счете к компромиссу. Поскольку экономическое развитие в определенной степени уже устранило противостояние социальных классов в пользу среднего класса, он делает вывод, что хорошо то управление, которое способствует возникновению среди социальных агентов и некоторых групп некоторой игры, сравнимой с игрой рыночных сил, в которой всякий стремится найти совместное решение с риском оказаться в убытке» (стр. 232).

Теория управления в конечном счете пытается провести анализ сложившейся обстановки так, как будто марксизма до сегодняшнего дня не существовало, а существовала только та реальность, которая соответствует либеральной рыночной идеологии – материальный мир с жестокой борьбой существования за право жизни в нем.

Ключевым процессом управления является описанная ранее мондиализация, которая разгосударствляет все сферы социальной жизни на планетарном уровне.
Неправительственные организация является главным флагманом реальной политики в демократических государствах. Будучи не избираемыми внутри себя по демократическим процедурам, они оказывают все более существенное влияние на политику правительств. Теория управления непосредственно связана с либеральным проектом, поскольку основана на двойном постулате: о рациональном интересе агентов и о прагматическом превосходстве рынка.

«Сегодня управление позиционируется как универсальная форма администрирования общества. Не будучи связанной «ни с каким народом, ни с какой территорией, ни с каким обычаем», она позиционирует себя как теория социального регулирования, работающая на всех уровнях: местное управление, городское управление, европейское управление, всемирное управление» (стр. 246).

Принцип законности заменяется принципом целесообразности. Международное право начинает определять внутреннюю политику национальных государств. В системе управления уже не говорится о «народе», а только лишь о «гражданском обществе». Гражданское общество, согласно либеральной идеологии, означает сферу, где индивиды выступают не в качестве граждан, а лишь как векторы частных интересов. Под предлогом реализма большинство политических партий пытается уловить социальную реальность исходя из концепта «гражданского общества», а не из конфликтного видения политики, что лишь снижает их способность к мобилизации сил для преобразования общества.

Другой формулой управления, часто встречающейся у теоретиков управления, является «социальная связность». Это выражение нацелено на то, чтобы внушить убеждение, будто бы связность общества может мыслиться по ту сторону подлинной социальной связи. Эта формула выражает новый способ понимания социальности, состоящий в поиске форм объединения и сотрудничества между социальными агентами без появления коллектива как субъекта.

В условиях актуального кризиса государства-нации, интерпретированного как результат его «неэффективности», управление определяет руководство общественными делами просто как процесс все более интенсивной интеграции общественного в частной в целях повышения «рентабельности» государства.


Комментарий референта. Человечество – Фауст или Иов?

Теория управления как таковая есть концепция выродившиеся из кибернетики и теории государства и права. Не сумев дать исчерпывающую типологию государств и правовых систем, теория государства и права и кибернетика выродилась в теорию управления вообще. Мутация всеобщей социальной структуры из вертикальных иерархий в сетевые требовало всеобщую теорию управления для обслуживания базовых ценностей сетевого администрирования.  Теория управления это способ нивелирования национальных различий на уровне политики, экономико-правовая теория, направленная на тотальную, окончательную экономизацию политики, и построение всеобщего гражданского общества, то есть вытеснение из социума понятия публичности, общего блага, а значит политики вообще. Политика перестает быть исторической энергией и смыслом. Управление обществом автоматизируется, децентрализуется и обезличивается, политика превращается в игру в политику, формой развлечения и ностальгию.

Глобализация (американизация) или мондилизация (европетизация), а все вместе – вестернизация мира, это дискурс диалектики ничто в мире на духовном уровне, тогда как до второй мировой войны, диалектика была тождественна с историей на физическо-интеллектуальном (идеологическом) уровне. И только от воли человечества зависит по пути Фауста или Иова оно пойдет.



12. КОММУНИТАРИСТЫ ПРОТИВ ЛИБЕРАЛОВ

Либеральная идеология тесно связывает упадок общинности с эпохой модерна: чем более современный мир заявляет о себе, тем более общинные связи должны ослабевать в пользу связей более добровольческих и договорных, предполагающих индивидуалистическое и рациональное поведение. Согласно либеральной идеологии, в обмен на утрату старинных общин граждане обретают свободу и растущее, в конечном счете до бесконечности,  благополучие, условием которого является устройство общества на рациональных началах его атомизации.

Термин «община» имеет сложную историю. В конце XIX и в начале ХХ веков в нарождающейся немецкой социологии категория общины все чаще противопоставляется категории «общество». Такое противопоставление было обосновано в работах Фердинанда Тённиеса. В своих работах Тённиес дал два определения в отношении различных типов воли – Wessenwille или «основная воля», естественная и спонтанная, и Kurrwille или «дополнительная воля», рациональная и рассудочная. Мартин Бубер, уточняя такой подход, вводит в 1900 году новое различение между «кровным сообществом» (Blutverwandtshaft) и новым «сообществом по выбору» (Wahlverwandshaft), а Макс Вебер использует определение «коммунотаризация» (или «коммунализация») для описания процесса взаимной ориентации, рождающей ощущение общности между членами конкретного политического образования. Примерно та же дихотомия лежит у Дюркгейма в основе концептуального противопоставления солидарности механической и органической (эту линию продолжают Георг Зиммель, Хельмут Плеснер, Тэлкот Парсонс, а также Луи Дюмон).

На уровне интеллектуального метода коммунотаристская точка зрения представляется близкой к герменевтике, в том смысле, что коммунотаристы в рамках интеграции социальных фактов настаивают на их «сконструированности». Коммунотаристы утверждают, что всякое человеческое существование включено в сеть естественных и социальных условий, создающих ее индивидуальность и определяющих, по крайней мере частично, ее представления о благой жизни. Эта концепция, добавляют они, желательна не потому, что она есть результат «свободного выбора» индивида, но потому, что адекватна линиям и вовлеченностям, определяющим его бытие.
Однако коммунотаризм по общему мнению с трудом поддается политической квалификации. «В некоторых своих аспектах, таких как важное значение, уделяемое традициям и нормам «премодерна», коммунотаризм кажется близким к какому-то виду республиканского консерватизма. Тем не менее, с другой стороны, в нем живы многие политические чаяния классического социализма: постановка на первое место социальных факторов, впереди индивидуальных определений, сближает построение его представителей с молодым Марксом. «Как проект социальной реконструкции, - дает свою оценку Поль Пикон, - коммунотаризм не связан ни с левыми, ни с правыми. В 30-е годы он был проектом левых, кульминацией которого стал New Deal, в то время как 80-е годы его усвоили уже правые, и во многом ему обязана своим успехом избирательная кампания «рейгановской» революции» (стр. 298).


Комментарий референта

Октябрьская революция 1917 года как материализация диалектики истории через сознание (разум, рассудок и душу) В.И. Ленина

Коммунотаризм как идеология представляет внемарксистско-рассудочный вариант антилиберализма, а еще точнее антидиалектики, и этим объясняется его колебание между главными идеологическими полюсами. По своей сути он представляет эмпирическое восприятие социума как организма. 
Скептицизм как чистая диалектика рассудка снят системой Гегеля, в которой отождествились разум и диалектика.  По сути, система Гегеля это проникновение диалектики в разум, но не снятие диалектики разумом.
Когда диалектический разум материализовался в теории В.И. Ленина, то диалектика природы и истории объединилась с теорией себя в сознании и душе и разуме В.И. Ленина.

Но диалектика, как чистое зло, отождествилась только с разумом В.И. Ленина, тогда как она была тождественна с душой и духом таких лиц как Л.Д. Троцкий, Я.М. Свердлов, Я.Г. Шифф, то есть не на интеллектуальном, но на духовном уровне.
В этом смысле В. И. Ленин отличался от Я. Шиффа – тем как разделял типы характеров И. Ильин – он выделял сатанинский и демонический тип характеров – и тот и другой служит сатане, но первый сознательно, второй бессознательно.  Но поскольку у сатаны ограниченные силы в мире, равно как и у диалектики во всей своей монументальности есть ахилессова пята служению морали, так и ленинизм вынужден был быть последовательным в своей системе и служить хотя бы на уровне теории интересам хотя бы одного класса – пролетариата, то есть быть моральным по отношению к нему (в теории, но не на деле). Именно это оказалось тем принципиальным пунктом, по которому шло расхождения Ленина и Троцкого-Свердлова, будучи теоретическим адептом диалектики, но не финансовым, Ленин стал в оппозицию Троцкому и К;, что в конечном счете породило русскоориентированную линию во главе со Сталиным. 

Находясь в эмиграции в Швейцарии во время первой мировой войны, Ленин штудировал «Науку логики» Гегеля, схватив основные законы диалектики, совершилось историческая встреча диалектики бытия и тождества диалектики разума и бытия в сознании В.И. Ленина. Но поскольку равно как диалектика Гегеля имеет выход на моральность, равно как и диалектика Маркса имела абсолютность моральности угнетенного класса – пролетариата – так и Ленин не мог быть аморальным по отношению к рабочему классу с позиций диалектической теории бытия. Что не мешало быть ему таковым на практике, в частных целях, ради достижения абстрактной общей цели. Но будучи зависим от интеллекта он был вынужден все, же на практики в целом следовать развитию диалектики в своем сознании, главными противоположностями которой был пролетариат и буржуазия.

Понимая это (поверхностно-рассудочно) в смысле интеллекта, но очень глубоко в стихии души и духа, американские заказчики революции (Я. Шифф, Морган, Томпсон, Хаус, президент В. Вильсон), ее реализаторы – А.Ф. Керенский, Л.Д. Троцкий, Я.М. Свердлов и другие использовали большевистскую диалектику как портал, некую метафизическую воронку, для «морально»-идеологического оправдания террора-геноцида русского народа, а по сути религиозной войны против православия. Если признать что диалектика субматериальна (в отличии от над-, до- материальности понятия, идеи, и духа), то через систему Гегеля-Маркса-Ленина, субматериальность диалектики была снята в тождестве разума В.И. Ленина и его исторических возможностей.

Таким образом, был свергнут Царь, через самые субматериальные стихии диалектика проводила сверхидею себя в поступках и действиях наиболее приближенных к субматериальности ключевых персон политики. Это генеральская военная ложа, которая потом предала русского Царя и монархию. Однако стихии духа которыми управляла диалектика внутри них, это дух и рассудок.

Либеральная рассудочность республиканских категорий структурировала в сознаниях политических деятелей поверхностные рассудочные схемы об устройстве государства, эта диалектика рассудка не поднималась выше софистического скепсиса, не доходила до синтеза рассудочных категорий в понятии разума и веры. Поэтому либерально-демократические модели были провальны, и служили лишь ширмой для передачи власти большевикам. Так как диалектика в их теоретических построения была синтезирована в суперпонятии диктатуры пролетариата – что позволяло делать все ради этого чистого синтеза, в том числе и использовать все существующие политические возможности.

Но проблема в том, что субъективная диалектика внутри теорий и мистических практик, в отличие от объективного желания заказчиков русской революции уничтожить абсолют – православие, имело внутренний предел, это моральность, неприкосновенность рабочего класса, в этом была единственная логика диалектики марксизма-ленинизма, всемирной теоретической диалектики. Если опустить эту именно моральную аксиому, классовая борьба теряет смысл. Поэтому В.И. Ленин не мог допустить уничтожение рабочего класса вместе со всем русским народом, как этого хотели Л.Д. Троцкий и Я.М. Свердлов и их клиенты.

Это привело к снятию интерсубъективной диалектики (прорефлексированной Гегелем-Марксом-Лениным) и объективной, внешней диалектики борьбы Ленина и Троцкого (и его клиентов). Змея диалектики, пожирающая себя превратилась в точку, в тотальную сингулярность истории, принцип невозможности самоуничтожения которой был моральный иммунитет рабочего класса, что породило И.В. Сталина и Р. Меркадера который впоследствии устранят Л.Д. Троцкого. То есть В.И. Ленин, в конечном счете, ради реализации своих идей пошел в оппозицию с Троцким, но в желании уничтожить все, диалектика потеряла бы оппозиционность как принцип своего бытия, поэтому ей был необходим прорефлексированный В.И. Лениным абсолют морали пролетариата, хоть ему и противоречили более глубокие слои диалектического духа. По сути это вынужденная сделка диалектики духа с диалектикой разума, на вынужденное в дальнейшем самоограничение вылившееся в конечном счете в И.В. Сталине, в построении социализма в отдельно взятой стране, и в прекращении уничтожения России и православия, через победу во второй мировой войне. Так как у палачей России не было бы никакой внутренней логики лжи в виде марксистско-ленинской теории, оправдывающие их геноцид и богоборчество, русское общество восприняло идею коммунизма и сняла ее аморальность путем построения великого государства СССР.

Уничтоженная большевиками, Керенским и закулисионерами русская промышленность, искусственный голод, ограбление России НЭПом, санкционированный голод 30-х годов, когда Запад готов был скупать только хлеб у России, для дальнейшего уморения голодом населения, которое вынуждено было восстанавливать свое хозяйство, путем коллективизации и индустриализации, вследствие того, что другую форму восстановления диалектическим материализм никак не предполагал. Но все же в 1937 году были уничтожены последние интервенты России (троцкисты), ценой жертв ГУЛАГа, коллективизации и будущей Великой Отечественной Войны. Фашизм это консолидированная реакция банкиров с Уолт-Стрит на сталинизм как таковой, на пошедшую по пути Маркса-Ленина Россию. Оккультизм фашистского режима пангерманского мира был снят, вместе с оккультизмом диалектики классов в Великой Отечественной Войне. Устроив Великую Депрессию в США, банкиры спровоцировали голод и ГуЛАГ в СССР и усиление реваншистски настроенной Германии.


13 ВТОРОЙ ЛИК СОЦИАЛИЗМА

13.1 Определение социализма

Не существует четкого определения социализма. По Прудону «социализм – это всякой стремление к улучшению общества», однако данное определение безусловно недостаточно, так как тогда, социалистом можно считать почти каждого человека. Противопоставление социализм индивидуализму не совсем верно, так как, например у Маркса социалистическое общество описывается весьма индивидуалистичным во многих аспектах. Прудона также своим мэтром считают как анархисты, так и социалисты. В своей книге «Конструктивный социализм» (1933) Генри де Манн определил социализм как «современную форму вечного восстания против всякой эксплуатации, против всякого угнетения, против всякой несправедливости».

Во Франции социалистическое движение всегда разделялось на «государственников» (Луи Блан) и антигосударственников (Фурье, Виктор Консидеран, Прудон). Ярый противник государственного вмешательства в частную жизнь, Прудон предлагал идею «мутуализма», которая не предполагала отмены частной собственности на средства производства. Связь между социализмом и демократией тоже неочевидна. Не только демократии не обязательно быть социалистической, но и социализм отнюдь не всегда бывает демократическим.

По мнению автора ближе к истинному определению социализма стоит Вернер Зомбарт, который противопоставляет социализм как принцип системы или особого общественного строя социализму как стилю определенной ментальности, с одной стороны, и социализму как синониму «прогресса» и «теории классовой борьбы» c другой. В конечном счете он определяет социализм как «общественный нормативизм» или "такое состояние общественной жизни, при котором поведение индивидуума диктуется в принципе обязательными нормами, проистекающими из интересов политической общины и воплощающимися в «номосе» (качественном традиционном порядке).

13.2 Социализм и нация

Единого социализма не существует, есть разные «социализмы». Уже в 1835 году один из первых социалистов, Виктор Консидеран, выдвинул следующую проблему: «связаны ли между собой физиологические различия разных народов и различие социальных систем, соответствующих каждому из них», а также вопрос изучения «исторических корреляций между расовыми особенностями и разнообразием социальных систем» (стр. 319). Шарль Монтескье называл это «общим духом каждой нации», Эдмон Ласкин, знаменитый французский социалист, писал «Есть столько же «социализмов», сколько и народов. Социализм не может полностью передаваться от народа к народу без того, чтобы полностью не поменять свое содержание. Социализм от страны к стране, от народа к народу облекается в самые неожиданные, самые разнообразные и подчас противоположные формы. У одних – либерален, у других авторитарен. У одних демократичен, у других автократичен. У одних – религиозен, у других атеистичен. Все зависит от среды, расы и национальной традиции» (стр. 320).

В своих книгах «Социализм у разных народов» и «Национальный социализм» Ласкин различает британский социализм фабианского типа – традиционный и реформистский; эгалитарный и «революционный», подчас «путчистский» французский социализм; легалистский и парламентский социализм немцев; прагматистский американский социализм, отмеченный «лихорадочным кельтским энтузиазмом».

Для автора объективно совершенно очевидно, что интернационального социализма просто не может быть, но на теоретическом уровне существует фундаментальная оппозиция между национальным социализмом и интернационалистским социализмом. Социальный вопрос и национальный вопрос – это один и тот же вопрос, рассмотренный под разными углами зрения. Таким образом, социализм по мнению автора, определяется как сфера обязательств индивидуума в отношении той общины, той нации, к которой он принадлежит.

«Обездоленные подлежат защите не только тогда, когда они принадлежат к самым неимущим экономическим слоям общества, но и тогда, когда они представляют собой угнетенный народ. Таким образом, с капитализмом надо вести отчаянную борьбу не потому лишь, что он «эксплуатирует» трудящихся, но и потому, что он по своей природе является интернациональным и космополитическим» (стр. 322).

13.3 Социализм и героизм

Так как построение социализма зависит от энергии и темперамента каждого народа, никакой исторической неизбежности в этом вопросе просто не существует. По мнению автора, история не сводится к борьбе классов, у нее нет заданной цели и конца, поэтому мессианизм К. Маркса необходимо полностью отбросить, также как и примат экономики над политикой, что характерно для интернационализма в целом.
Согласно книги В. Зомбарта «Торгаши и герои» существует две ментальности которые и определяют главные типы социализма. Это ментальность торгаша которой присущи умеренность, сдержанность, лояльность, смиренность, терпение, и ментальность героя добродетели которой созидательные: самоотреченность, верность, честность, чувство почитания, смелость, уважение, подчинение, доброта. Торгаш и герой – вот два полюса великого противостояния, два экстремума противостояния человечества.
 
Идеал социализма автор видит в национальном социализме, где национальное государства фиксируя социальные условия производства по мере общественной потребности сможет найти золотую середину в противоречиях капиталистов и наемных рабочих.

13.4 Перспективы

Борьба между национальным социализмом и социализмом интернационалистским является исторической константой. Полемика по этому поводу все еще не закончена и автор, к сожалению, не предлагает свое видение перспектив по этому принципиальному вопросу.


Комментарий референта

Коммунотаризм единство коллективизма и индивидуализма на уровне формальной логики рассудка, марксизм на уровне тождества диалектики и разума, соборность на уровне триалектики человеческого духа и благодати Святого Духа.

Внемарксистский социализм представляет из себя по-большому счету тот самый коммунотаризм, о котором велась речь в предыдущей главе. Нужно также сказать, что так называемый интерсоциализм, то есть марксизм, являет собой диалектический взгляд на историю, последовательно профлектированный процесс исторического развития социума через диалектический разум. Национальный социализм представляет из себя прежде всего не-диалектический, формально-логический взгляд на социализм, но в отличие от либерально-рыночной модели, ключевой категорией здесь оказывается общество, но не индивид на уровне рассудка. Именно на уровне рассудка существует тривиальная оппозиция индивидуализма и коллективизма в либерализме и социализме и на уровне рассудка же коммунотаризм является серединой между ними. В отличие от соборности, которая является серединой между индивидуализмом и коллективизмом на уровне духа, а марксизм является таковой серединой на уровне диалектического разума – без веры.

Соборность содержит в себе как аристократию – на уровне среднем между государственным и местным, как демократию – на уровне местном (земство) – так и монархию на уровне государственном.


14. ДЕМОКРАТИЯ ПРЕДСТАВИТЕЛЬНАЯ И ДЕМОКРАТИЯ СОУЧАСТИЯ

Демократию и представительство обычно рассматривают как синонимы, между тем истории политико-правовых идей показывает, что это совсем не так. Согласно главным теоретикам представительского правления Т. Гоббса и Д. Локка, народ по взаимному соглашению делегирует правителям свой суверенитет. Причем у Гоббса такое делегирование вообще носит всеобщий характер. При этом ни о какой демократии речь не идет: напротив, в результате абсолютной властью наделяется монарх («Левиафан»).  Тогда как Ж.Ж. Руссо со своей стороны, видит в демократических требованиях противоположность любому представительскому режиму, по его представлениям, никакого контракта между народом и правителями нет: их отношения проистекают исключительно из закона. «Аргументация Руссо очень проста: если существует представительство, То власть уже в руках представителей, а не народа; в этом случае он более не есть суверен – «коллективное существо», представлять которое может только он сам. Отказывать ему в суверенитете означает то же самое, что отказывать в свободе, то есть обрекать на саморазрушение. Как только народ избрал своих представителей, «он раб, ничто» (Об общественном договоре 3, 15)» (стр. 329).

Демократия согласно Алену де Бенуа, есть форма правления, соответствующая принципу идентичности управляемых и управляющих, то есть народной воли и закона, то есть по сути исключающий принцип какого бы ни было представительства. Управленцы есть лишь исполнительные агенты, тогда как субстанциональное равенство всех членов общества не подлежит какому-либо сомнению. Однако все это строго противоположно тому, что есть сегодня. В либеральных демократиях предпочтение отдается прямому представительству, точнее, «представительству-воплощению». Представитель, далеко не просто «уполномоченный» выражать волю своих избирателей, одним фактом своего избрания сам воплощает эту волю, результате избрание как таковое оказывается оправданием его действий уже не в соответствии с волей тех, кто его избрал, но со своей собственной. Все это закономерно привело к непрерывной критики  парламентаризма и его кризису в связи с «дефицитом демократии» и «кризисом представительства».

Выход из сложившейся ситуации автор видит в переходе из демократии представительства, в демократию соучастия (или в том, что называется непосредственной, прямой демократией). «Такая «базовая демократия» имеет целью не обобщение  идущих на всех социальных уровнях дискуссий, но прежде всего определение – через изучение и апробирование – новых, наилучших процедур принятия решений, согласующихся с непосредственными ожиданиями граждан. Она уже не будет сводиться к простой оппозиции «гражданского общества» по отношению к сфере публичной власти, что было бы возвращением к господству частного интереса и возвращением политических инициатив к устаревшим властным формам. Напротив, речь идет о том, чтобы индивидуумы ощутили себя как граждане, а не как субъекты частной сферы настолько, насколько возможно раскрытие и приумножение новых публичных пространств инициативы и ответственности» (стр. 334).

Качественная характеристика гражданина не вмещается в его голос, поэтому количественный принцип определения общественного мнения является фикцией, так как политический принцип нельзя сводить к чисто арифметической, количественной идее.
 
Демократия соучастия помимо политического значения имеет значение социальное. «В той мере, в какой демократия соучастия есть производительница элементарной социальности, она сопровождается возрождением живой общинности, воссозданием соседских, профессиональных и иных связей, основанных на солидарности людей» (стр. 335).

Французский республиканский девиз «Свобода, равенство, братство» эксплуатируется по-разному. Если либералы эксплуатируют слово «свобода», «архаические народные демократии» владеют «равенством», то согласно Алену де Бенуа, демократия соучастия, основанная на активной гражданской позиции и суверенитете народа, могла бы стать лучшим воплощением воли к братству.


Комментарий референта

Представительство классов и представительство сословий, исторически различные принципы концентрации противоречий в сфере управления. Политическое и правовое управление социумом есть выражение, прежде всего его нравственного состояния. Сословный принцип представительства выродился в классовый ровно тогда, когда ремесленничество заменено было мануфактурой и фабрикой, а формально-логический принцип логики перешел в диалектический экономизм, то есть тогда, когда экономика, материализм, стал доминировать в ценностно-гносеологическом ядре западной цивилизации. После снятия диалектики истории победой русского народа в Великой Отечественной Войне, классовый диалектический принцип представительства, сменился постклассовым-псевдосословным представительством страт, что представляет еще одну грань инерционной стадии снятия диалектики истории, наряду с постмодернизмом истории  вообще. Демократия, таким образом, невозможна с точки зрения экономических механизмов ее построения.


15. ПО ТУ СТОРОНУ ПРАВ ЧЕЛОВЕКА

15.1 Введение

Единственное специфическое, что дала Европа человечеству это понятие объективности. Все остальное можно вывести из этого понятия: идея личности и свобода личности, общее благо и то, как оно достигается в частных интересах. Универсализм – это деградировавшая объективность, в то время как объективность призвана отойти от частностей, универсализм стремится определить частность через произвольно выбранное абстрактное понятие. Понятие объективности неизбежно дало понятие субъективности, противоречие которых и породило идеологию прав человека, которая универсальная в той мере, в какой она внедряется без учета национальных различий, традиций, контекста, и субъективна, потому что определяет права как субъективные атрибуты единственного индивидуума.

Как пишет Марсель Гоше «Сакральность прав человека, - пишет Марсель Гоше, - вот главный факт, определяющий политические и идеологические тенденции последних двадцати лет. Права человека являются центром идеологического притяжения всех сил, которые мы наблюдаем сегодня. Они призваны заменить все политические и социальные дискурсы, выражавшиеся прежде с помощью понятий, ныне заезженных и дискредитированных (традиции, нации, прогресса, революции), стать единственным компасом дезориентированной эпохи, минимальной моралью в мире аморализма» (стр. 338).

Сегодня дискурс прав человека призван не только заменить идеологию после крушения «больших повествований». Стремясь распространить на весь мир единые моральные нормы, он должен вернуть Западу его господство. Вкупе с расширением рынка права человека являются идеологическим каркасом глобализации.


15.2 Оправданны ли права человека?

Идеология прав предусматривает, что права человека присущи каждой личности от рождения, вне всяких общественных связей. Права человека необходимо индивидуальны, индивидуум может осуществлять их согласно собственной воле. Права человека не могут быть отчуждены каким-либо государством, как-то дискриминированы какой-либо ситуацией, так как они до-политичны, и до-социальны.
Хотя права человека не принадлежат определенному историческому периоду, они имеют свою историю. Вначале термин «право» означал не совокупность норм поведения (выведенных из морали), но скорее дисциплину, призванную определить наилучшие способы установления справедливости в обществе.  Цицерон говорит по поводу закона, что «его целью является поддерживать между гражданами справедливую пропорцию, основываясь на законах и установлениях». Человеческая натура не рассматривается независимо от социальных отношений. Наивысший рассвет прав человека в фактическом, а не демагогическом смысле этого слова, наступает в эпоху греческой античности. «Греки, - замечает Жан-Пьер Вернан, - были абсолютно лишены идеи отдельного индивидуума, носителя универсальных и неотчуждаемых прав». Заметим, что это не помешало им изобрести демократию и поднять ценность свободы на небывалую до них высоту» (стр. 342).

Согласно автору христианство обусловило развитие индивидуализма как такового. Идея человек – венец творения, по мнению Алена де Бенуа, если откинуть религиозную догматику (аксиоматику), по сути, сформировала индивидуалистическое мировоззрение с центром в несуществующем Боге, то есть, оставив фактический индивидуализм. Идея внутренней свободы выродилась в индивидуализм в сознании европейского общества.

Это привело к зарождению субъективного права, которое связано с появлением на  исходе Средних веков доктрины номинализма, которая, в отличие от доктрины универсализма, отрицала реальное существование в горнем мире общих идей, признавая лишь существование отдельных объектов. «Первостепенное внимание начинает уделяться существованию индивидуума, коллектив теперь рассматривается как среда развития индивидуума, а индивидуальные права легитимизируются» (стр. 345).

Потом наступает эпоха испанской схоластики, которая под влиянием политического августианства пытается свести право и юстицию к нормам, извлеченным из морального закона. Право отныне становится индивидуальной способностью к действию. Вся философия прав человека является философией субъективности, но субъективности претендующей на универсальность, несмотря на то, что она изначально была признана индивидуальной и уникальной. Библейский завет замещается общественным договором, каждая из сторон равна друг другу, что порождает абсолютизацию индивидуальных прав, а эта абсолютизация возможно лишь через то, что у людей, похоже – то есть их инстинкты, тогда как сублимированные формы особенного, на деле подвергаются нивелированию и уничтожению.


15.3 Церковь и права человека

23 апреля 1791 года папа Пий VI проклял Декларацию прав человека, заявив, что ее статьи «противоречат религии и обществу». Подобные анафемы продолжались все следующие столетие. Положение начало меняться начиная с энциклики Rerum novarum 1891 г. После второй мировой войны положение стало меняться с небывалой скоростью, Католическая Церковь взяла курс на сближение своей социальной доктрины с концепцией прав человека. Традиционалисты от католичества рассматривают это как знак прельщения Церкви современными идеями, но реальность, по мнению автора гораздо сложнее.

15.4 В поисках основы

Во время создания Всеобщей декларации прав человека Международный комитет провел опрос 150 интеллектуалов из всех стран мира, но они не смогли придти к единому мнению по вопросу прав человека.
 
«Жак Маритен писал: «Что касается прав человека, то можно прийти к практическому согласию в их трактовке, но теоретическое согласие между различными умами поэтому вопросу не может быть достигнуто». Декларация, - констатирует Франсуа Флахо, - пытается оправдать то, о чем никогда никого не спрашивали. А это уже попахивает навязыванием авторитета» (стр. 354).

До сих пор не существует философского или доктринального консенсуса по поводу определения прав человека. «Какую ценность несут в себе права: изначально присущую, абсолютную или инструментальную? Должно ли право осуществляться без учета всех остальных обстоятельств или оно может быть оспорено? Является ли право властью или привилегией? Кто разрешает пользоваться этими правами, и кто обеспечивает им иммунитет?» (стр. 355).

Права человека также часто противоречат друг другу. Это нередко случается, когда вступают в противоречие позитивные и негативные свободы. Например, право на труд  вступает в противоречие с правом на собственность и правом на свободной предпринимательство. В условиях современности трудно отделить истинные права человека от ложных, трудно помешать им превратиться в общее место, в нечто меняющее свой смысл и вечно приспосабливающееся к обстоятельствам.

На всем протяжении развития философской мысли обслуживающую теорию прав человека не удалось подвести единый философский базис и дать понятие прав человека как внеоппозиционное по отношению к идее Бога, и по своей сути является ни чем иным, как доказывание общих мест, которые без религиозно-этического содержания являются лицемерно-абстрактным морализаторством.


15.5 Права человека и разнообразие культур

Универсальность прав человека, по мнению автора, входит в противоречие с конкретностью исторических условий возникновения каждой из Деклараций прав человека. Абстрактность универсального субъекта прав оппозиционна тем или иным культурным установлениям, всему естественно-своеобразному в культуре, что является выразителем и проводником рыночного принципа социального бытия.
Но исторически термин право – далеко не универсален, в разных культурах человеку было отведено особое место и смысл существования. При этом чисто в юридическом смысл термину права был присущ только западной цивилизации. В других культурах право, даже на языковом уровне, неразрывно связано с духовным и этическим бытием человека. Универсальность прав человека, их распространение в мире, это просто доказывание истинности определенной философской аксиомы (материализма) силовым путем. Реакцией на это было разработка идеологии прав народов, прав этнических меньшинств. Всякого рода экуменистические диалоги не имеют успеха в связи с невозможностью примирить эти два принципа – прав человека и прав народов, в этой же связи терпит кризис международное право.


15.6 За пределами прав человека: политика, свобода, демократия

Совершенно не понимают доктрину прав человека те, кто настаивает на абстрактном равенстве, так как не существует действенных прав без признания различий между людьми. Современная тенденция состоит в том, чтобы конвертировать в права любое жизненное проявление, любое желание и интерес. Индивиды в пределе получат право удовлетворять любое свое требование, если они смогут его сформулировать. Тотальная атомизация индивидов полностью приватизирует публичную политику, и таким образом, права человека, будучи простой юридической формулой, вытесняет из правового поля государство как правовой, а потом как политический субъект и объект.

В то же время проблемой прав человека является различие между человеком и гражданином, между естественным и позитивным правом. «Напряженность между правами человека и правами гражданина, т.е. члена определенного политического сообщества, проявляется и в дебатах вокруг так называемых «прав второго порядка», т.е. прав коллективных или общественных» (стр. 405).

Автор также подвергает сомнению синонимичность прав человека и демократии, показывая, что права человека синоним либеральной демократии, но не демократии в целом. Теория прав человека неразрывно связана с либеральной идеологией, всякая попытка интерпретировать ее в рамках иной идеологии терпит неудачу.


Комментарий референта

Права человека как право на грех переходящее в обязанность совершать грех

Теория прав человека как абсолютизация индивида в отрыве от абсолюта, от Бога, источника абсолютности, представляет из себя окончательную стадию отрицания Бога уже не на уровне рассудка и разума, но на уровне души в целом. Выбирая свободу не в Боге и не через Бога, душа ограничивает свободу выбора, до выбора как такового, до права на самоуничтожение, на самоубийство. Пользуясь ограниченностью эмпирического рассудка эта теория постулирует бесконечность возможностей развития и совершенствования индивида, этим она обосновывает моральный релятивизм, пользуясь релятивизмом интеллектуальным.

В своей сущности права человека представляют из себя диалектику в до-материальной, идеальной сфере бытия. Диалектика преодолев материальный уровень бытия через снятия себя в Великой Отечественной Войне перешла в идеальный уровень бытия, то есть в до-бытийныственность человеческого духа.

Основные диалектические идеологии сняты, поэтому диалектика действуя сначала в сфере инстинктов (страстей), потом в сфере разума, теперь в сфере души, на макроисторическом глобальном уровне, не переставая по инерции владеть инстинктами и умозрениями отдельных субъектов, не переставая экзистировать в бытии на уровне природы (в качестве экстремальной зимней и летней оппозиции температур например), на уровне идеологий и оккультно-духовных практик, создавая и определяя эти феномены в их бытийственной конкретности, через фундаментальную диалектику бытия и ничто = изменение.

Материя, тело, не является больше метафизическим центром судьбы вселенной и каждой личности, теперь диалектичность действует через интернет, создавая воронку для бесконечности духа, генерируя и легитимируя соблазны, диалектика стремится к абсолютному в себе оправданию греха-удовольствия. Через построение идеологических схем, она стремится найти моральное оправдание порока, начиная от Эпикура заканчивая интернетом как главным порождением материальной стадии бытия диалектики, то есть диалектики истории. Интернет это над-, до-материальное бытие диалектики, тогда как права человека это фундаментальный суррогат морали стремящийся к абсолютности отрицания Бога, как источника морали и блага.


16. ИДЕЯ ИМПЕРИИ


На протяжении истории Европы были выработаны две модели «политии»: нация, формирование которой предшествовало королевство, и Империя. Последний император латинского Запада Ромул Августул был низвержен в 475 году, осталась только Восточная Империя. Начиная с 795 г. папа Лев III издает свои буллы не от имени Константинопольского императора, но от имени Карла Великого, в рождество 800-го, Лев III возлагает на главу Карла Великого императорскую корону, что по мнению автора является обновлением Империи, так как согласно пророчеству Даниила Римская Империя наследуя Вавилону, Персии и империи Александра, - последняя, после нее следует конец мира.

Дальнейшее преобразование-обновление Римской империи согласно автору имеет следующий вид:

«Верденский договор (843) узаконил разделение Империи франков между тремя внуками Карла Великого, Лотарем I, Людовиком Германиком и Карлом Лысым, а затем в свою очередь императором был коронован Генрих I, король саксов. Империя становится чисто германской и с середины ХIII века она будет официально преобразована в Sacrum Romanum Imperium – Священную римскую империю. Начиная с 1442 года добавят – «германской нации»» (стр. 438).

6-го апреля 1806 года Наполеон завершает Революцию разрушением того, что еще остается от Империи. Франциск II отказывается от титула Романо-германского императора. Путь Священной империи завершился (стр. 439).

Дать понятие империи непросто, согласно автору, лучшим способом выявить суть понятия империи остается его сравнение с понятием нации или Государства-нации как результата процесса формирования национального самоопределения и национальной принадлежности. Сама идея нация в полном объеме складывается в ходе Французской Революции. Эта идея объединила тех, чья политическая и философская мысль вела к тому, что более не король, а «нация», должна воплощать в себе политическое единство страны. «Нация» это больше абстрактное место, где народ может осуществлять свои права. Но с течением времени смысл понятий изменились и теперь империя и нация противопоставляются друг другу в новом смысле.

Согласно автору Империя это не территория, а принцип, идея, ее политический порядок на самом деле определяется не материальными факторами и не протяженностью территории, но духовной или политико-юридической идеей. Нация, напротив, проистекает из претензии королевства связывать прерогативы своего суверенитета не с принципом, а с территорией. Это начинается с разделением Каролингской империи по Верденскому договору, в этот момент Франция и Германия, уже разделенные, разошлись в исторических судьбах.

«Германия сохраняла имперскую традицию, в то время как королевство франков, отделяясь от германского мира, стало медленно, через все большие уступки со стороны монархии превращаться в современную нацию. Первым королем, избранным в 987 г., стал Гуго Капет, о котором мы уже можем с уверенностью сказать, что он не понимал старого языка франков. Он был уже сувереном, находившимся вне имперской традиции, которому Данте в «Божественной Комедии» влагает в уста такие слова: «Я посадил могильный корень, который проросшим из него древа затмил всю землю христиан!» (стр. 445).

Процесс формирования нации и имперская идея исторически противоположные процессы:
«Когда Людовик ХIV произнес: «Государство – это я», он имел ввиду воплощенное в лично в нем государство. Именно государство породило во Франции нацию, каковая породила в свою очередь французский народ, тогда как в Новое время в странах с имперской традицией народ создает нацию, а та в свою очередь – государство. Эти два процесса исторического строительства полностью противоположны, и в этой противоположности – различие между нацией и Империей» (стр. 446).

Имперский принцип призван примирить единство и множественность, универсальное и частное. Единство империи не механическое, но сложносоставное, органическое, охватывающее совокупность государств. Империя требует поддержания общностей; нация, по собственной логике, знает только индивидов.

К империям в авторском смысле этого слова относятся Римская, Оттоманская, Византийская, Германская, тогда как наполеоновскую Францию или бисмарковскую Германию, равно как и современные сверхдержавы нельзя назвать империями, а лишь нациями стремящимися к расширению своего господства.


Комментарий референта

Верден 843-1916 – начало и конец европейского проекта Третьего Рима – перешедшего в  Третьий Рейх и битву  под Сталинградом

Основание Франции и Германии в 843 г. в Вердене и битва при этом же городе в 1916 г. в первой мировой войне между народами этих государств является окончательным падением Европейской Империи, как попытки создания Третьего Рима, оппозиционирующей себя к Византии. Континентальный католико-протестантский мир бессознательно оппозиционирующий себя к Византии и России как духовному продолжению Византии, уступил место англо-саксонскому миру оппозиционующему себя к России и поддерживающий руками ислама в рабстве Византию по сей день. Первый государственный банк в Англии, основанный в 1695 году, воплотил диалектический принцип торговли во всемирный принцип истории и создал Запад в современном смысле этого слова. Богатея на ограблении колоний, наркоторговле, и индустриализации Европа находилась в противоречии христианской морали и аморальности буржуазных ценностей.

Проникающий через Индию в Европу оккультизм, вместе с опием и каббалой, одурманил христианский мир, потопил его в крови революций и религиозных войн. Диалектика, будучи только объектом философских исследований, вырвалась из субматериальности в историческую плоскость борьбы идеологий и народов друг против друга, а всех их вместе против католической Церкви, что стимулировало эту Церковь расширять свое влияние против православного христианства, что выразилось в Брестской унии, результаты которой действуют и по сей день – искусственное создание украинского языка и государства Западом.

Рим до принятия христианства был монархичен. Многие утверждают, что падение Рима как языческой империи было обусловлено как раз принятием христианства, которое деморализовало пассионарных языческий дух населения.  Рим создал историческую материю, социум, который подобно процессу брожения, должен развиться в христианскую империю.

Подобно тому как человек телесно был создан подобно творогу из молока, как сказано в книге Иова (10-ая глава, 10-й стих),  также и Третий Рим, Христианская Империя добра, подобно творогу сгустится из материи истории, из лучших идеологий и наций объединиться вокруг христианской православной веры.
Россия не была идеальным государством, она накапливала духовное могущество параллельно с материальным. Интеллектуально же русская интеллигенция в своем мещанстве отставала от своей духовности, от собственной нравственности. Пытаясь понять, общество перестало верить, вместо того, чтобы с верой обрести понимание.
Сейчас, когда Церковь проникает в политику, а политика и экономика в Церковь, происходит непосредственное война врат ада, диалектики, с Церковью, без опосредования материи, то есть экономики. Проявляется это в расколах и ересях, в обмирщении Церкви  и в то же время в клерикализации общества с другой стороны.
Что победит процесс клерикализации или обмирщения – вопрос открытый. Совершенно очевидно, что при развале государства или при его усилении, но на фоне отказа от истинных добродетелей, Церковь и народ не смогут сопротивляться фабрике искушений Запада, то есть рынку.

Либеральная идея, последовательно проводимая в жизнь будет неизбежно включена в христианскую догматику, если только софистика как метод либерализма, не будет навязываться исключительно силовым путем. Ценности прав человека и гражданина, также логически включены в христианскую догматику. Таким образом, все зависит от воли Бога и от воли народа Церкви, захочет или нет народ поддаться соблазнам, прельститься либеральными ценностями, служащими ширмой оккультизму и кабализму.


17. О РОССИИ

Россия была жертвой стереотипов, ярлыки «варварская страна», «тюрьма народов» сопровождали ее на протяжении столетий. В целом автор видит Россию как аграрную страну развившуюся на стыке Европы и Азии, находившейся на протяжении многих лет на периферии всемирной истории. «Русская идентичность является наложением киевской культуры, появившейся в результате контакта варягов со степными народами и пропитанной византийским христианством, и культуры московской, в значительной мере (особенно в сфере политической культуры) унаследованной от татаро-монголово. Эта идентичность не могла утвердиться иначе как в борьбе со всеми попытками западнических реформ, проводившихся в стране начиная с Петра Великого. Россия является не европейской, а евразийской державой» (стр. 465).
Европа, по мнению автора, должна решительно выйти из западного мира и повернутся лицом к России.


Комментарий референта

Россия - цель всемирной истории в качестве Святой Руси - абсолютного Третьего Рима

Россия оболганная и ограбленная, ненавидимая за любовь ко Христу столетиями, своей культурой смирения преодолеет собственное несовершенство, собственную интеллигентность (интеллигентность в смысле мещанского богоборчества). Диалектика осуществив себя в истории, в ее политических и экономических уровнях, приступила непосредственно к душам людей. Но равно как марксизм был побежден Россией через СССР, также и сейчас либерализм как идеологическое обоснование легитимности оккультизма и неоязычества, должен быть триалектически снят в абсолютном Третьем Риме. Либеральная толерантность дает возможность волкам в овечьей шкуре, под личиной добра и нравственности соблазнять людей предать Христа, поэтому создаются этические философии на основе оккультных систем имеющих в своей основе диалектику как принцип.


18. МИРОВОЙ ФИНАНСОВЫЙ КРИЗИС

Капитализм называют синонимом кризиса, говоря о том, что он подпитывается кризисами, которые сам же и вызывает. Согласно автору на сегодняшний день мы столкнулись с тройным кризисом: кризисом капиталистической системы, кризисом либеральной мондиализации, кризисом американской гегемонии. В современном кризисе работает принцип либерализма – приватизация доходов и обобществление убытков, то есть финансовые компании, делающие свои доходы на спекулятивном капитале обращаются за финансовой помощью к национальным правительствам, то есть к обществу, которое оно и так обкрадывает ссуживая ему деньги под проценты. Глубинной причиной кризиса – поиск наибольшей выгода за минимальный промежуток времени, то есть поиск увеличения ценности капиталов без учета остальных факторов.
 
«Капитал преодолевает все преграды как дикий зверь», - говорил уже Карл Маркс. Логика накопления капитала – это иллимитация, преодоление всех границ, обессмысливание мира ради утверждения рыночного «смысла», превращение всех ценностей в товар, в Gestell, о котором писал Хайдеггер» (стр. 473).

В настоящее время 70% всех финансовых резервов в мире аккумулируется в долларах. Эта масса на протяжении долгого времени не имеет никакой связи с американской экономикой. По мнению автора, вполне вероятно, что в ближайшие годы страны-экспортеры нефти понемногу откажутся от доллара и перейдут к евро. В долгосрочной перспективе дело может дойти до того, что Китай и Россия выработают проект альтернативной финансовой системы.


Комментарий референта

Долларизация рубля – главная цель финансового кризиса. Триалектика высказывания В.Л. Махнача «Русский националист должен быть православным, русский православный должен быть националистом».

Пока у нас на деньгах изображены православные храмы (банкнота 10 рублей), а на долларах оккультные символы (однодолларовая банкнота), можно говорить о более глубокой брани выражаемой внешне отношениями курсов валют. Имеет большое значение, что является всеобщим эквивалентом, с точки зрения исторической конкретности, и никакого с точки зрения абстрактного мысленного представления. Например, функцию денег вполне может играть золото, или цифры на экране компьютера, а также нефть – как нечто универсально применимое. Тогда как исторически функцию денег играет именно та валюта, которая была пущена в оборот группой лиц принадлежащих к тем или иным оккультным сообществам.

Цель доллара растворить в спекулятивной гонке все национальные валюты и главным образом рубль, абстрагировать финансы от экономики максимально, также как и людей от производства товаров перевести к потреблению услуг. В условиях России долларизация национальной валюты, подобна Бресткой унии, когда внешние атрибуты остаются национальными, тогда как финансовая система, принципы ее действия становятся долларизированными. То есть подчинено принципу – деньги делают деньги. Я должен меньше кому-то из-за того, что мне должен кто-то больше. Весь мир производит товары и услуги для обслуживания продуцируемых долларовой системой долгов. Обрушение долговой пирамиды бьет не по спекулянтам, но по производителям, так как невыплаченная им заработанная плата покрывает финансовые убытки банков и кредитных организаций, и будет покрывать до тех пор, пока спекулятивный капитал не начнет приносить текущую прибыль вновь, то есть снова расти. Долларовый принцип вненационален, это и есть универсализация по принципу прав человека – на уровне нации стираются все различия, на уровне индивида эти различия искусственно насаждаются.

После того, как диалектический материализм, перестал противостоять долларизации планеты, этому мешает теперь только Россия в своей непосредственной духовной незащищенности. Внешне сильная, она может оказаться переподчинена принципу зла, и ввергнуться в срежиссированный хаос порока.  Поэтому необходимо следовать завету В.Л. Махнача – православный должен быть националистом, националист должен быть православным. По своей сути, это триалектическое суждение, так как будучи внешне диалектичным, оно содержит в себе историческую конкретность снятия диалектики в русскости православия и в православии русскости. Сплав материи культуры, идеи глубинной догматики и духа истинной любви ко Христу и к ближним, с молитвами ко Господу, Богородице, ко всем святым, может быть приведет русский народ, а с ним и весь мир, к той самой закваске, сгущению совершенного Третьего Рима, христианской империи Добра из материи истории.