Глава 5 Сюрпризы белого безмолвия

За месяц до начала второго зимне-весеннего маршрута Славич обкатал новый «Буран», обещанный руководством год назад. В однодневных поездках к близлежащим от посёлка ручьям и речкам тот оказался надёжным транспортом. Однако для длительного маршрута с кучей снаряжения и продуктов одного снегохода было недостаточно, нужен был ещё один. В пределах экспедиции был такой транспорт у Митяя, сотрудника института мерзлотоведения, хорошего знакомого гидрогеологов. По их просьбе (ещё до появления нового «Бурана») тот скорректировал время своего весеннего заезда к отработанным скважинам и дал добро на участие своего старенького снегохода в гидрогеологической съёмке.

Наибольшей заминкой в подготовке маршрута неожиданно оказалась добыча запасных вариаторных ремней для двигателей, связывающих их работу с гусеничным ходом. Куда только не посылали запрос — отовсюду звучало страшное слово «дефицит». И когда, наконец, начальник партии Сёмин с видом победителя принёс полевикам пять новых ремней, те обрадовались, словно это были не запчасти, а бесплатные путёвки в Ялту или Сочи. В один из ближайших дней начальник экспедиции выделил вертолёт для заброски по намеченному маршруту трёх бочек с бензином, заполненных наполовину — по расчёту такого объёма хватало.

Нельзя сказать, не влезая в административные подробности, почему экспедиция не продлила договор с оленеводами. Может, не нашлось охочих каюров в оленеводческом хозяйстве после прошлого зимнего путешествия, а может, обходился он экспедиции хлопотнее и затратнее, чем применение технических средств. Ведь в стране Советов цена вертолётного часа (как и цена бензина), была в десятки раз дешевле, чем во времена «перестроечной оптимизации».

В последний день марта полевики нанесли окончательный штрих в подготовке — «Бураны» заправили бензином под «завязку». Канистры с запасным топливом привязали к новому снегоходу, которому по намеченному плану предназначалось пробивать колею, а для старого — увязали снаряжение на нарты: палатку, печку, спальники, продукты… Открытию полевого сезона более ничего не мешало, кроме одного «неожиданного» факта: на начало апреля выпадало первое воскресенье, то есть календарь оповестил о главном празднике экспедиции — Дне геолога!

Начальник партии Сёмин пошутил:

— Отрываться от коллектива накануне профессионального праздника как-то не профессионально.

Однако шутка его отразила настроение полевиков, и выезд назначили на следующее после праздника утро. Как это иногда бывает, незначительная корректировка едва не нарушила весь план.

Праздник начался с морозного утра и увеселительных конкурсов на льду Торгинки — так торгинцы называли речку, чтобы отличить от названия посёлка. Сначала гидрогеологи оказались первыми в навыках долбить лёд, потом, разгорячившись и понаблюдав на неудачные попытки коллег-мужчин влезть на обледенелый столб за призом, Славич тоже сделал попытку. Тут-то и почувствовал, как от чрезмерного усердия при обхвате скользкого столба в грудной клетке что-то хрустнуло. А самое неприятное, что в день отъезда нащупал в больном месте подвижную ступеньку в ребре.

— Может, тебе остаться? — выслушав Славича, участливо спросил Сергеев.

— Нет уж, столько готовиться и остаться из-за глупой случайности… как говорит наш знакомый каюр, «как-то поедем», — возразил тот. — Ребро — это всё-таки не рука или нога… хотя на первых порах тебе, возможно, придётся поднапрячься.

— Ладно, — охотно согласился напарник, — к чёрту задержки. Будем действовать, а то и вовсе полевой сезон пойдёт кувырком.

Начало апреля на южно-якутской широте (58° СШ) — это ещё зима, хотя яркое солнце и сильно удлинившийся день неуклонно сигнализируют о весне, и о том, что для получения надёжных гидрогеологических данных осталось меньше месяца…

В первый же день выезда на маршрут, пользуясь накатанным зимником, полевики поднялись по дорожному серпантину на Тарыннахское железорудное месторождение и, чтобы не тратить время на обеденный костёр, заехали к разведчикам на чаепитие. После Тарыннаха началась нетронутая целина с высотой снежного покрова намного большей, чем в долине Торгинки, и полевики опасались, что снегоходы начнут буксовать. Однако на открытом ветрам плато зимние вьюги сформировали плотный наст. Поэтому они без задержек домчались до Кебектинской наледи, также легко доехали до устья ручья Горкит, где отыскали промоину и сделали первое измерение. Под конец дня, оставив позади десятки километров, они добрались до одноимённой базы бывшей геологоразведочной партии.

После тесной камералки и хлопотной подготовки окружающая воля и ровный рокот двигателей давали надежду полевикам на такое же лихое продолжение маршрута. С хорошим настроением, несмотря на физическую усталость и заметённый снегом под самые крыши нежилой Горкит, они принялись выбирать избушку для ночлега. Сергеев легко здесь ориентировался, ведь он ранее работал на Горките и знал о нём всё.

Это был вечер его воспоминаний. Славич почти ничего не говорил, а только слушал, изредка вставляя уточняющие вопросы, и внутренне сопереживал, что сплочённый коллектив, о котором рассказывал спутник, распался в связи с окончанием разведки рудного месторождения.

Долгая зима, сильные морозы, короткое лето… по-разному влияют на людей, но полевики делятся с коллегами обычными земными радостями и тем самым вносят в отношения атмосферу сплочённости. Славич вырос в геологической семье и знал об этом свойстве геологов, поэтому, услышав от коллеги подтверждение своим детским представлениям, в очередной раз порадовался, что год назад в Якутске судьба направила его в правильную колею.

— Повезло нам прикоснуться к этим просторам в качестве первопроходцев, — поделился он с рассказчиком своим мнением.

— Это точно, — коротко согласился тот и добавил: — когда-нибудь, когда достроят БАМ, сюда протянут ветку от него и об этом периоде останутся лишь воспоминания, а через несколько поколений и от них следа не останется.

— Отчёты в архивах останутся.

— Что может передать отчёт? — спросил Сергеев, и сам же ответил. — Сухие цифры и графики. В нём нет ни чувств, ни мыслей, ни переживаний. И ещё неизвестно, куда будущее повернёт под руководством наших престарелых правителей. Может, вообще всё, что мы делаем, мхом зарастёт.

— Спору нет, сейчас мы в светлой полосе, но в целом, как говорил монах в каком-то фильме: путь наш во мраке. Однако миллиарды тонн железной руды не останутся в забытьи, а значит, и наши изыскания пригодятся.

— Будущее не угадаешь, хоть оно и посылает нам какие-то знаки. Помнишь, как грохнулся на пол и разбился вдребезги, висящий в камералке портрет генсека как раз перед его кончиной? Тогда ещё кто-то из девчат пошутил, что не к добру это… — и после небольшой паузы Сергеев продолжил, — но пока всё идёт как по маслу. За один день такое расстояние проскочили, да ещё и Горкит успели отработать…

Повезло им и на следующий день. Отлично выспавшись, они разгрузили снегоходы и, захватив с собой лыжи и походные рюкзаки, пешню и лопату, умчались, взметая снежную пыль, в соседнюю с Якутией Читинскую область (теперь Забайкальский край) к речке Ималык, протекающей в девяти километрах от заброшенной базы и входящей в съёмочную площадь. Рядом с намеченной на карте точкой быстро наткнулись на широкую промоину, свидетельствующую о подземных источниках в русле, обкололи ледяные закраины, измерили скорость течения потока, отобрали пробу воды и через два часа повернули назад.

Когда они вернулись на базу, Славич сравнил прошедшие дни с первым сезоном:

— С оленями или на лыжах мы бы так скоро не управились, и сил затратили бы кучу. А на «Буранах» и быстро, и не обременительно. Если так пойдёт и в следующие дни, то отмаршрутим быстро.

В ответ соратник усмехнулся:

— Народная мудрость предупреждает: не говори «гоп», пока не перепрыгнешь.

И уже на следующий день, после того как полевики покинули утопающее в снежных заносах пристанище и перевалили в бассейн речки Кудуми, эта поговорка вдруг воплотилась в жизнь. В густозалесённом распадке наст исчез. Трехсоткилограммовые «Бураны» начали зарываться в мощное снежное покрывало. Ровный гул моторов сменился надсадным рёвом, а ровный гусеничный след сменился исковерканной бороздой. Помогая друг другу, они утаптывали глубокий снег, разгружали своих «коней», освобождая их из плена, а потом снова загружали через каждые сто-двести метров. Из-за сломанного ребра у Славича быстро иссякла способность «из болота тащить бегемота», и роль основного тягача досталась Сергееву.

Застряли они в сугробах намертво. К вечеру едва хватило сил расчистить полутораметровый снег под палатку и заготовить дрова на ночь.

После ужина, разогретого прямо в банках, влезая в спальник и морщась от боли в груди, Славич вспомнил о предсказаниях:

— Серёга, горазд ты на пророчества, ведь пурга в прошлом маршруте тоже на тебе числится, — и добавил, — а я, похоже, погорячился с быстрым отмаршручиванием. В таком темпе, да ещё с дефективным ребром, мы далеко не уедем.

— Утро вечера мудренее. Давай спать, сил набираться, там видно будет, — сонно пробормотал тот из своего спальника.

Следующий день не прибавил бодрости в настроение маршрутной группы. За светлое время они едва преодолели несколько километров, и в их экспрессивных возгласах всё чаще стали проскальзывать нотки отчаяния. Постоянная буксовка в сугробах привела к быстрому износу вариаторных ремней и повышенному расходу бензина. Появилось опасение не добраться до заправочной бочки, заброшенной на вертолёте, хотя до неё оставалось каких-то полтора десятка километров.

Во время очередного короткого отдыха Сергеев вспомнил слова коллеги из прошлого маршрута:

— Прав был Петруха, когда сказал, что воля и каторга — сёстры-близнецы. Вчера воля в ушах свистела, а сейчас жилы вытягиваем. — И после ухмыльнулся: — кажется, твоё предположение, что далеко не уедем, начинает сбываться, сил и бензина всё меньше. Как бы не пришлось в Торго возвращаться.

Славич скептически поморщился:

— Как мы будем оправдываться, если вернёмся в самом начале? Извините, мол, всё насмарку: и подготовка снегоходов, и добывание ремней, и заброска бензина, а главное, ещё одной зимы перед отчётом не будет. Пока есть ещё небольшой запас горючего, надо пытаться выбраться.

— Да, надо что-то придумать. Может, ночью ехать, по морозу?

— А как ориентироваться? Заедем не в ту степь, да и не факт, что не будем застревать. Давай лучше возьмём канистры и сходим к бочке на лыжах, — предложил Славич, но Сергеев сразу возразил:

— За один день не обернуться, да и толку мало. Спалим и тот бензин, и до следующей заправки не дотянем, и запаса ремней с такой ездой не хватит.

— Эх, с оленями маршрутить всё-таки надёжней… Кстати, не использовать ли нам метод, применённый на Сотогох-Харье? Помнишь, как мы вывели их из снегов? — Славич пристально взглянул на коллегу. — Давай полдня потратим для прокладки пути двумя параллельными лыжнями, как для оленей, а к вечеру вернёмся. Ночью на морозе они затвердеют, а с рассветом быстро свернёмся и двинем в путь, пока солнце не пригрело, почаёвничаем потом, когда доберёмся до конца готовой колеи.

— Придётся по одному и тому же отрезку трижды проходить… но давай попробуем, всё равно ничего другого не остаётся, — согласился коллега.

Картина со стороны выглядела необычно: два брошенных снегохода посреди белого безмолвия; от них в обе стороны протянулся след, в изголовье которого размеренно вышагивали, уминая снежный покров и удаляясь от снегоходов, два лыжника. Однако в этом их безнадёжном положении исподволь родилось вечное правило, утверждающее, что безвыходных положений не бывает. На следующее утро правило это сработало, когда путеукладчики опробовали сдвоенную примороженную лыжню и убедились, что она удерживает «Бураны» от провалов в сугробы. И немного сожалели, что семь километров протоптанной колеи быстро закончились, снова пришлось впрячься, как в известной поговорке «любишь кататься — люби и саночки возить»… К бочке с бензином они подъехали через два дня на остатках горючего с чувством удачно преодолённой проблемы и окрыляющей надежды, что лежащий впереди путь будет проще.

На последнем отрезке пути к заправочной точке им неожиданно встретился охотник на широких лыжах. После этой встречи и совместной ночёвки в палатке, психологическое напряжение, накопившееся за прошедшие дни, схлынуло, и полевики воспрянули духом.

Вскоре после заправки снегоходов начался спуск к реке Алаткит. На самом крутом отрезке «Буран» с нартами вдруг отстал. Славич остановился, подождал немного и, мысленно отгоняя неприятное предположение о технической поломке, двинулся навстречу. Когда он подошёл, Сергеев, высматривая что-то по сторонам, с досадой сказал:

— Нарты на спуске наваливаются на «Буран» и сталкивают с твоей колеи, надо в качестве тормоза корягу или бревно сучковатое привязать сзади них.

Славич тоже осмотрелся. Вокруг стояли стройные лиственницы, а валежник если и был рядом, то найти и вытащить его из-под глубокого снега — всё равно, что поймать дичь голыми руками — можно только теоретически.

— Здесь корягу не найдёшь. Да и метров через двести крутизна кончается, — и он предложил, — давай я вместо неё ухвачусь за нарты и побуду тормозом. Только ты не газуй.

— А твоё ребро?

— Это же не тяжесть поднимать, главное удержаться.

Сергеев усмехнулся:

— Ну, давай, цепляйся, только застегнись, а то за пазуху снега набьётся.

Славич улёгся на живот, вцепился в нарты и вдавил в снег носки унтов, оттягивая скользящие нарты. И хотя Сергеев один раз прибавил газу, чтобы удержаться в колее, тормозной «прицеп» сработал, и задержка в пути, по сравнению с прошлыми днями, вышла незначительной. Ну а вытряхивание снега из одежды заняло всего несколько минут.

Вообще, львиная доля времени и усилий в длинных маршрутах тратится на передвижение и на стоянки: установку и сворачивание палатки, печки, заготовку дров и лапника, расчистку снега… И когда встречается зимовье, где не нужно этого делать, а утром можно подбросить в печку дров и лишних полчаса поваляться в спальнике, то создаётся ощущение субботы, будь это среда или даже понедельник. В таком зимовье они и разнежились в утренний час после спуска к Алаткиту, хотя выходные дни в маршрутах случаются только во время ненастья.

Печка в избушке обычно вместительная, и в неё можно всунуть на ночь толстые кругляки, которые сгорают долго, поддерживая тепло до утра.

Русло Дагалдыкана (приток Алаткита), сжатое крутыми склонами, оказалось сформировано валунами и глыбами, чего не смог скрыть даже толстый слой снега. Отыскивая промоину, они шли сначала на лыжах, а потом, выйдя на припорошенный лёд, сняли их, но пройти успели совсем немного. Сначала Сергеев рухнул во внезапно образовавшуюся под ним ледяную щель, а через секунду и Славич исчез в таком же узком провале.

В метре от него сквозь снежно-ледяные узоры подлёдного пространства угадывался крутой берег, под ногами — обломки льда и струи воды, а в нескольких метрах как ни в чём не бывало торчала над провалом голова Сергеева.

— Ты цел? — спросил он у Славича.

— Главное — жив… Здесь, похоже, был затор, вода поднялась, покрылась тонким льдом, а потом ушла, образовав пустоту. А ты как?

— Сначала душа ушла в пятки, но теперь всё на месте.

Выкарабкавшись, они долго расчищали русло от снега и льда. От работы пешнёй и лопатой изрядно взмокли, а потом, при малоподвижных измерительных процедурах с вертушкой, рулеткой и секундомером, насквозь промёрзли. Когда вернулись к зимовью, Сергеев посетовал, укладывая в нарты бутылку с отобранной пробой воды:

— Ну и речушка, все силы отняла.

— Подарочек ещё тот, — согласился напарник, — но зато теперь подземная вода водосбора оцифрована, а у нас есть отличное пристанище, где мы отогреемся и просушимся.

Две ночи гидрогеологи спали беспробудно, их физическое равновесие, ранее разбалансированное прерывистыми снами и маршрутными переживаниями, пришло в норму. Даже треснутое ребро стало напоминать о себе реже. Логика подсказывала, что лимит на испытания исчерпался.

Опыт, полученный за прошедшую неделю, не пропал даром. Ранним утром изыскатели, сторонясь залесённой поймы, всего за час добрались к началу Алаткита у слияния Ураги и Аян-Суолаха, провели измерения и повернули к водоразделу с Забайкальем. Вскоре толщина снежного покрова снова стала увеличиваться, а долина речки сужаться. После первых же буксовок в сугробах, чтобы уменьшить износ ремней, расход бензина и своих сил, они применили испытанный метод прокладки колеи. Было немного жаль, что такая простая идея преодоления глубокого снега дошла после каторжных усилий. Но зато теперь сомнений в срыве маршрута не было и в помине. И только однажды, когда под снегоходом провалился вдруг тонкий лёд над речной пустотой, белое безмолвие было потревожено восклицаниями, не принятыми в приличном обществе. А уж когда в верховье старой знакомой речки Конды появился утрамбованный ветрами наст, размеренный гул двигателей оповестил изыскателей, что испытания остались позади.

Благополучно доехав к наледи Тарын-Уряха, где стояла вторая бочка с бензином, они заправили опустевшие баки и канистры, и Сергеев удовлетворённо изрёк:

— Кажется, теперь всё идёт как надо.

На этом многокилометровом участке Чарского бассейна, значительная часть которой была покрыта наледью, а остальная — неглубоким снегом (по сравнению с недавними сугробами), Бураны мчались также, как вначале маршрута. С намеченными здесь измерениями полевики справились за два дня.

Но! Ох уж это вечное и заковыристое «но»… Когда показалось, что маршруту более ничто не угрожает, старенький «Буран» начал хандрить. Он то с трудом заводился, то вдруг терял мощность и едва тянул нарты. Ни регулировка карбюратора, ни замена свечей ничего не меняли, и перед Чаро-Токкинским водоразделом нарты со снаряжением пришлось прицепить к новому снегоходу, загруженному канистрами с бензином.

Кое-как дотянув до Верхне-Токкинской впадины, полевики затаборились на косе реки Токко.

— Придётся либо сворачиваться, либо маршрутить с одним «Бураном», — поделился своим мнением Славич, когда они устроились на очередной стоянке.

Сергеев немного подумал, согласился, и тут же добавил:

— В пределах впадины можно и с одним управиться, а вот к третьей бочке с бензином ехать на одном «Буране», да ещё с максимальной загрузкой, слишком рискованно. Путь длинный, всякое может случиться, и, судя по прошлому году, внизу реки ещё и торосы начнутся… И как мы вернём снегоход Митяю?

— Так вывезем, как только доберёмся до посёлка.

— Вряд ли ради неисправного снегохода быстро найдётся вертолётная оказия, а через месяц-полтора весенний ледоход может искорёжить его, или вообще утопить. Оставлять-то придётся на открытой косе — иначе вертак не подсядет.

— Логично… Без второго снегохода мы бы этот маршрут не одолели, и насчёт оказии ты прав, а вернуть технику — здесь тоже добавить нечего. — Славич вздохнул и с досадой на лице согласился: — Надо закругляться и сообщить по рации Сёмину, чтобы насчёт вертолёта договорился. Ну а северные токкинские притоки придётся обмерять в ноябре-декабре.

— С сюрпризами заезд получился, — усмехнулся Сергеев, — сначала твоё ребро, потом в снегах увязли, теперь вот техника заартачилась. Но всё же не вхолостую съездили, значительную площадь съёмки оцифровали.

Славич вынул из планшета карту, развернул и, водя по ней карандашом, обрисовал коллеге диспозицию:

— В августе мы здесь неподалёку с оленями стояли, пока на них медведь не стал охотиться. Пришлось перебазироваться к гидропосту. Может, помнишь, я говорил о нём в камералке? Сейчас до него двадцать километров. Давай туда дотянем, там и будем вертолёт ждать.

— Так это вариант — лучше и не придумаешь. Там, наверно, и баня есть?

— Летом была.

— Эх, жаль, что солнце уже закатилось…

Утром на сеансе связи, они сообщили Сёмину о сложившейся ситуации, а к вечеру подъехали по руслу реки к гидропосту. Метров за двести увидели, как из избушки вышел человек, постоял на обрывистом берегу, глядя в их сторону, и в сопровождении собак спустился на лёд. Когда «Бураны» остановились рядом и заглушили моторы, вместо приветствия сказал:

— Издаля вас услышал… На вертолётах сюда прилетали, на оленях приезжали, а на таких диковинах ещё никого не было. Вы откуда?

— Привет, Одинец! — поздоровался Славич.

От неожиданности тот замешкался, но в следующий миг, признав гостя, широко улыбнулся и протянул ладонь.

— Здорово, Вечеслав! Не узнал сразу, видать, шапка сбила с панталыку. В августе ты был без неё. А теперь, что ж, сменил лодку на снегоход?

— Речка замёрзла, плыть не даёт. Вот, познакомься с моим коллегой, — представил он Сергея.

— Приятно увидеть нового человека, когда на сотню вёрст голое безлюдье.

— А твой напарник где? Или один остался?

— Он с утра ушёл на Чуостах мерные вехи проверить, вернётся дня через три. Пойдём в избу чай пить.

— Однако за полмесяца нам ни одной бани на глаза не попалось, а чесаться лень, — намекнул прямым текстом Славич.

— Вот хлебнём чайку, а потом и баню затопим…

За чаем гидрогеологи сообщили о технической неисправности одного из снегоходов и намерении дождаться у гидропоста вертолёта.

— Этот маршрут у нас, как бег с препятствиями — то одно, то другое поперёк вылезет, — поделился Славич с хозяином избушки.

— Помнится, в августе тоже вылезло, — напомнил Одинец о съеденном медведем олене. — Сезон-то хоть нормально закончился??

— В Торго прибыл в самом конце сентября вместе с белыми мухами.

— А как с Палычем состыковались на Чаре?

— Даже быстрей, чем ожидал. Вечером я закончил сплав, а уже утром Палыч меня разбудил, даже порыбачить не успел. Ориентируется в тайге, как на своём подворье.

— У эвенков пространственная ориентировка в крови, тайга и есть их подворье. Я вот тоже рядом с избой ориентируюсь, как эвенк. — Одинец поднялся из-за столика. — Пойду баню затоплю. Дров только путёвых мало, давай притянем «Бураном» сухостоин, я неподалёку заготовил несколько штук…

Баня, если её долго нет, становится приятным сюрпризом, особенно при морозах и кочевых неудобствах. Банная процедура — это счастливый временной промежуток, хотя и недолгий.

В небольшой таёжной бане, единственной обители на десятки километров, где можно отмыть пропотелое в маршрутах тело, самые блаженные минуты, когда горячий пар и веник выгонят из телесной плоти повседневные заботы, а потом для закрепления эффекта упадёт пропаренное тело в снег и снова вернётся в парилку. После таких температурных контрастов становится оно невесомым, словно освобождённым от пудовой ноши. Ну а после парилки и помывки традиционный для северных широт брусничный чай и непринуждённая беседа обо всём, о чём вспоминается.

В натопленном зимовье у столика под узким окошком, напоминающем амбразуру, Сергей спросил обитателя гидропоста:

— Вечеслав упоминал в камералке о твоём допотопном мировоззрении, ты можешь передать его суть в двух словах.

— Знать меру, — уверенно ответил Одинец. — Ведь говорят, что мера — высший дар Богов.

— Всё в мире относительно. Кому-то хватает того, что рядом, а кому-то нужен весь мир. Да и Боги слишком разные.

— Это в современном понимании, — отреагировал Одинец, — а ты спросил об изначальном.

— И что же положено в основу изначальной меры? — поинтересовался Сергей.

— Кон мироздания, древние знания, называемые нынче верой.

— И как они соотносятся с мерой?

— Основных категорий в сущности человека четыре: совесть, дух, душа и тело. Самая мелкая мера — это телесная, и она у всех практически одинакова, поскольку нельзя съесть больше, чем вмещает желудок. Следующая — душевная, она может вмещать намного больше, чем необходимо телу, по ней мы судим о человеке. Дух вообще необъятен и определяется непреклонной идеей созидания. Ну а совесть — это управленческая категория, связывающая три предыдущие. Есть совесть, значит, и мера в норме, и управление, как «Богу свечка», и жизнь ладиться; нет совести, значит, всё безмерно, и управление, как «чёрту кочерга» — всё сгорает в дьявольской топке. А когда ни то, ни сё получается, как в народе говорят: «ни Богу свечка, ни чёрту кочерга».

— Интересное рассуждение, но все эти категории и многие другие, такие как правда, справедливость, честь, нравственность — никуда не делись, — добавил Сергей.

Одинец усмехнулся:

— При нынешних двойных стандартах это красивая упаковка, в которую обёрнуты их противоположности: ложь, растление, предательство… Они превратили чувство меры в расточительство.

— Ты, случайно, не был пропагандистом? Чешешь, как по-писаному.

— Не-е, читал много, в общине наставников слушал, а здесь думу думаю, как быть: оставаться в отдалении или возвращаться в ненасытный мир.

Молчавший до сих пор Вечеслав, напомнил:

— В августе ты сказал, что вернёшься в общину.

— Есть у меня тяга вернуться, но и к вольной жизни душа прикипела, так что стою перед выбором.

— Это у многих так: плоть тянет к устроенной жизни, а душа простора требует. Геология тем и хороша, что уравновешивает эту раздвоенность, — Вечеслав откровенно зевнул. — Давайте, парни, спать, а то после дороги да бани в сон клонит, завтра ещё порассуждаем…

Утренний сеанс связи выдал приятный сюрприз. Выяснилось, что через два дня на Хани планируется рейс, после которого вертолёт будет возвращаться в экспедицию пустым, и подсядет к гидрогеологам, чтобы вывезти их вместе со снегоходами.

Сергеев воодушевлённо прокомментировал:

— Здорово получилось: и в бане вымылись, и здесь всё успеем обмерить, и ждать не придётся. Это нам в качестве возмещения за кувыркание в сугробах.

— Серёга, ты же в начале маршрута изрёк «не говори гоп», — скептически отозвался Славич, — вдруг по какой-то причине рейс отменят.

Но в этот раз желание полевиков улететь домой совпало с возможностью экспедиции выполнить его — всё вышло так, как передали по рации. Сначала они услышали звук высоко летящего вертолёта в сторону хребта Удокан, а часа через два нарастающий рокот не оставил сомнений, что приближается он к гидропосту. И пока вертолёт, снижаясь, делал круг, гидрогеологи подогнали «Бураны» к месту посадки. Потом через задние створки вертолёта загнали их по толстым плахам внутрь, и попрощавшись с Одинцом, тоже исчезли в чреве винтокрылого труженика.