Старый оператор и такса

Он всегда появлялся неожиданно.
Как сквозняк в закрытой комнате — вроде бы ничего не открыл, а уже холодно.

Старый оператор приходил без звонка, садился, тяжело выдыхал и долго молчал, будто настраивал внутренний объектив. Потом говорил. Не о погоде, не о здоровье — о кино. Вернее, о том, что от кино осталось.

— Всё врут, — говорил он спокойно, почти без злости. — На экране. И за экраном тоже.

Он умел смотреть так, будто видел человека насквозь, как плохо проявлённую плёнку. После таких взглядов хотелось проверить, не проступили ли на тебе чужие тени.

Когда-то он снимал большое кино. Его кадры знали миллионы, но его самого — почти никто. Он это принимал как факт, не как обиду. Кино, говорил он, не любит тех, кто слишком много в него вкладывает: берёт всё и не возвращает сдачи.

Потом кино закончилось. Не сразу — медленно, как уходит свет в старом проекторе. Он ещё пытался снимать, цеплялся за мелкие заказы, короткие фильмы, случайные идеи. Но эпоха ушла, и он остался на её обочине — с больной спиной, злой памятью и ощущением, что тебя выкинули не потому, что ты плох, а потому, что ты стал не нужен.

Люди его утомляли.
Особенно те, кого все считали великими.

— Там, за кулисами, — говорил он, — всё проще. Деньги, страх и тело. Остальное — декорации.

После его слов в комнате всегда становилось чуть темнее, будто кто-то прикручивал яркость. Он не хотел быть циником — он просто слишком много видел.

И только с таксой он был другим.
Это бы мой Боня.

Маленькая рыжий пес сидел у него на коленях, как будто знал: это его последняя роль — удерживать этого человека в мире живых. Он гладил её осторожно, неловкими пальцами, будто боялся сломать что-то хрупкое и настоящее.

Боня не спрашивал про кино.
Не ждал исповедей.
Он просто дышал рядом.

Иногда казалось, что вся его жизнь — со всеми съёмками, конфликтами, срывами и потерями — свелась к этому кадру: старый мужчина, заросшая ограда, и тёплое существо у него на руках.

Всё остальное уже снято.
И смонтировано.
И ушло в архив.

Он так и не стал удобным человеком.
Но был настоящим — до последнего кадра.