Жаркое полярное лето 1953 года

Решение о том, что хватит мальцу жить с дедом и бабкой, принималось без моего уча-стия. Помнится этот период сейчас более чем через 70 лет смутно. Но если меня и спросили о желании поехать вместе с мамой в Норильск, то одна только перспектива впервые в жизни по-летать на самолете, могла ликвидировать все сомнения любого рода. Летели мы, как помнится, неделю. Маршрут пролегал, скорее всего, через Ухту, Воркуту, Сыктывкар, Амдерму. Часто погода была нелетная, во всяком случае, для таких крошечных самолетов, какие в том 1953 году летали на этой трассе. Где-то лететь приходилось на Ли-2, где-то это был то ли У-2, то ли По-2. Спали в крошечных одноэтажных аэропортах, где попало, в коридорах, на креслах, на полу. Детей тогда летало не так уж и много и иногда мама выбивала для меня как для ребенка раскладушку. Но долетели, причём, насколько я помню, не в Норильск, в Дудинку. Дороги из аэропорта не помню совсем, но без вариантов мы ехали по железной дороге, связывавшей Дудинку с Норильском.
Поселились мы у моего дяди Вити. Это мамин брат, который жил с женой на окраине города в «балке» - с ударением на последнем слоге. Сейчас я попытаюсь объяснить, что это такое, но сначала загляну в БСЭ -  как это понятие там объясняется. Вот ставлю CD диск. Нет такого понятия. В словаре Ожегова, однако, есть определение. «На севере: временное жильё – домик, установленный на санях, полозьях». Конечно не на санях и не на полозьях. В Норильске это было несколько по-другому. Балок представлял собой две деревянные стены, между которыми засыпан шлак. Ну, а временным это жильё видимо считалось, т.к. все обитатели балков мечтали переселиться во что-то более приличное, во всяком случае, мой дядька к 1963 году уже жил в более или менее капитальном одноэтажном доме, имевшем гораздо более солидное имя - «барак». Так вот в 1953 году это было скопище балков самых причудливых форм. Жилец – он же его проектировщик и строитель. Одним из достоинств балков было наличие в каждом теплого туалета. Или почти теплого, т.к. во избежание распространения не слишком приятных туалетных запахов, они хоть и находились под общей крышей, но как бы в холод-ных сенях, так что зимой из дырки вверх поднимался ледяной столбик. Было там даже что-то, что улицей назвать было нельзя, а скорее дорожка между балками, ведь у них и адрес, насколько я помню, был. Жаль, что от того времени не осталось ни одного конверта. Писал дядя Витя родителям крайне редко, так что конверты просто не могли сохраниться в силу малочисленности.
Дядькин балок стоял практически на берегу крошечного озерка. Озерко было почти круглым, да и имя носило такое же - Круглое. Размером оно вряд ли превышало 100 метров. Вода в нем была не очень чистой. Явно были родники, но, скорее всего, отходы балочного городка попадали в него же.  Конечно, мне не разрешалось в озерке купаться, но мама днём бы-ла на работе, дядя работал машинистом электровоза, а его жене, полагаю, было не до меня. А жара в то лето в заполярном Норильске стояла страшенная. Именно таким словом называли все окружающие то, что происходило вокруг. Говорилось, что никто ничего подобного не помнит. Днем зашкаливало за 30.
Я бегал в одних трусах. Довольно быстро я освоился с окрестностями.
Тундра была совсем рядом. В тундре нас донимала мошкара, поэтому мы разжигали костер — возле него мошки было меньше и можно было погреться после рыбалки в холодной воде. Ближе к концу лета мы бегали вдоль довольно широких (до 1,5 м) ручьёв в поисках ягод. Мне приходилось находить только 3 вида: голубику, костянику и морошку. По сути это были первые ягоды в моей жизни из природы. Морошка напоминала по виду малину, только была белесовато-оранжевого цвета, костяника попадалась оранжево-красная, но очень редко. Голу-бика встречалась частенько и была очень крупной.
Мне нравилось подниматься от балков наверх по тропкам – дорожкам. Машина по та-кому косогору не проехала бы, но какая-то объездная дорога существовала, машина могла и к дядькиному балку, пусть не близко, но подъехать. А наверху - в царстве бараков была почти цивилизация. Проходила дорога, по одну сторону которой стоял барак с магазином, в котором я покупал спички. Спички в это время были моей страстью. Коробок стоил 5 копеек. Правда, частенько продавцы отказывались продавать столь опасный товар малолетке, но были и такие, которых этот вопрос не волновал. Поэтому частенько я шел в магазин, чтобы посмотреть, ка-кая продавщица сегодня работает, а если уж очень надо было купить спички, то приходилось приставать к покупателям – тётя, купите мне спички. Спички нужны были, чтобы делать раке-ты из фольги, кусочков фотопленки и соскобленной со спички намазки. А деревянная часть спички служила стартовой площадкой, а по-простому изготовленная ракета насаживалась на спичку, спичка втыкалась в какую-либо удобную щель в тихом укромном месте. Укромном - это чтобы взрослые не спугнули – шуганули – «Опять тут со спичками (огнем) играете». А ти-хое место нужно было для того, чтобы ветерок не задул зажженную спичку, которой поджаривался хвост ракеты. Это была целая технология, надо было достаточно плотно насадить на спичку ракету, иначе все газы могли сработаться через зазор и ракета не летела; если же насажена она была излишне плотно, то давления газов могло не хватить для срыва и полёта ракеты. Существовала и другая опасность, если фольга, образующая корпус ракеты, была намотана слабо или ее концы заделаны не качественно, то давление газов разворачивало ракету прямо на пусковой позиции.
Купанье в озерце почти для всех мальчишек и девчонок балкового городка было делом запретным, да и вода в этом озерце, как говорили взрослые, была ледяная, от которой просто неминуемо должно было свести ноги-руки и тогда путь один – на дно. Но видимо этим летом все было иначе. Вода смогла прогреться, во всяком случае, в поверхностных слоях, и мы купались. Озеро находилось как бы в подкове из довольно крутого склона, усыпанного балками, и очень крутого склона, на котором балки никто поставить не решился, во всяком случае, мелюзга, вроде меня, ходила по этому склону с некоей опаской, достаточно неловко ступить, и так и ссыплешься вместе с почвой в озеро.
Но лето подходило к концу, надо было отдавать меня в школу. Мы переехали в район Горстроя. Мама каким-то образом смогла снять комнату в солидном 5 этажном кирпичном доме в другой (центральной) части города. Современный дом с центральным отоплением на улице Богдана Хмельницкого 21. Дом был построен в форме буквы «С», а рядом находился точно такой же С-образный дом, но зеркально развёрнутый. Вместе они образовывали как бы разрезанную букву «О» и огромный двор.
Меня записали в ближайшую к дому школу. Из окна школа была хорошо видна. Этот первый учебный год сейчас представляется мне каким-то фантасмагорическим. Я никогда не слышал о том, чтобы вот так можно было жить и учиться. Даже потом в Оренбурге (тогда он еще назывался – Чкалов, поскольку в этом городе учился в лётном училище знаменитый летчик В.П. Чкалов) ни о чем подобном я не слышал.
Сейчас описать всё происходившее тогда можно примерно так. Квартира была 3-х комнатная и коммунальная, т.е. в каждой комнате жила семья. Вот в одной из таких 16 - 20 метровок жили 2 взрослых и ребенок-школьник, а угол в этой же комнате снимали моя мама, мой отчим, который появился, как мне кажется, именно при вселении в этот угол. На кухне была большая печь, топившаяся дровами или углем, но я не помню, чтобы её топили. Готовили, пользуясь электричеством. Был коридор, он же прихожая, где кроме вешалок, валенок, многочисленной обуви, тумбочек висели на стенах под потолком детские ванночки и прочие хозяйственные «крупности».
Уж не помню, где я спал, кажется, мне стелили матрасик на полу, а вот письменные уроки мне приходилось выполнять лежа на полу. Можно представить какой у меня мог тогда выработаться почерк. Но продолжалось это месяца 3, а потом освободилась комната в этом же подъезде, почти такая же. Новый 1954 год мы встречали в собственном жилье. Комната в коммуналке после предыдущего показалась мне раем. На батарее у окна стояли круги с сушеной морковкой, картошкой, луком, свеклой. Была там, кажется, и капуста. Всего видов 4-5. Круги были толщиной 40-50 мм, а в диаметре около 40 см. Картошка, приготовленная из такого полуфабриката, была противной на вкус, но другой не было.

Приближался Новый 1954 год. Вскоре в левом углу поставили елку. Откуда в тундре ёлка, думаю я сейчас, но ведь стояла под самый 1954 год. Ёлочный крест забросали ватой. По-весили на неё кучу картонных и стеклянных игрушек (где взяли?), поверх елки набросали тонкие металлические (фольга) полоски дождя. Нашлась и ёлочная гирлянда, и вечером её вилку вставляли в розетку. Мне очень хотелось зажигать огоньки самому и мне это торжественно разрешали. Вскоре после новогодних праздников, которые ничем не запомнились (а телевизоров тогда не существовало, да собственно и телецентра еще не построили), я вступил в полосу зимних каникул. Взрослые уходили на работу, а я оставался дома. Совершенно не помню, чем был занят мой день, но книг у меня тогда ещё не было, до филателии я еще не дорос, может быть, рисовал (кисточки и бумага у меня были). Вот от этого безделья, полагаю, и сотворил я пожар. Собственно пожар получился скромный, так как моя любознательность: «А что будет, если сунуть в розетку вместо вилки от гирлянды полоски от елочного украшения – дождя?» - была очень быстро удовлетворена. Ёлка как-то быстро и почти незаметно для меня загорелась. И тут я от страха заорал. Буквально через минуту-две в комнату вбежал сосед, благо он работал по сменам и в этот день, скорее всего, отсыпался после ночной. Ситуацию он оценил быстро и правильно. Я от страха не видел, что он делал, как тушил, а может быть он меня вытолкнул из комнаты, но, через несколько минут обгоревшая елка была уже  не столь красивой, а пожар был потушен.
В воспоминаниях просторный и очень длинный универмаг на Гвардейской площади – в то время главной площади города. А напротив него точно такой же магазин-близнец под на-званием «Гастроном». Когда меня посылали за хлебом, я вынужден был, добираясь до хлебно-го отдела, пройти почти через весь магазин. Меня завораживали в отделе под названием «Бакалея» огромные сверкающие цветным лаком пирамиды красно-белых банок с крабами. Они стояли вдоль всей стены отдела и продавщицы на фоне этого сверкающего великолепия в белых крахмальных чепцах выглядели очень красиво. Точно такие же, только маленькие пирамиды стояли и в стеклянных витринах. А перед ними гордо стояли полулитровые бутылки с довольно блеклой этикеткой «Спирт питьевой». Больше в этом отделе купить было нечего. Так что крабов я тогда, можно сказать, наелся на всю жизнь.
Учеба в Заполярье для меня вряд ли чем отличалась бы от учебы в том же Чкалове. Школа была через дорогу наискосок. В классе нас было 34 человека, во всяком случае, на фо-тографии, подводящей итог 1-го класса, нас именно столько. Когда по радио объявляли, что на улице ниже минус 30 и учащиеся с такого-то класса по такой-то в школу не идут, то такой день назывался «актированным». Я в школу или не ходил, а если и ходил, то нас таких бывало человек 5-10. Такие уроки были как бы развлечением. Появились первые друзья. Один из них Валера Яхненко. Фамилия вроде бы украинская, но мне почему-то кажется, что все они прибалты, да и говорили они между собой, как мне казалось, на каком-то из прибалтийских языков. Но, скорее всего это были «западняне» или «западенцы» - т.е. западные украинцы, а их речь я по малолетству никак не мог отождествить с украинской мовою.
Прошло более 70 лет, а фамилия всплыла запросто. Знать впечатление он, а вернее его семья, произвели на меня сильное. Жил Валерка в соседнем доме, иногда заходил ко мне, а я у них побывал раза два-три. Поражала их большая, богато обставленная квартира. Похоже, его родители, скорее всего отец, сидел в норильских лагерях за политику. Я удивился тому, что они жили в огромной квартире, которую им дала эта власть, а они её ненавидели. Налицо было непонятное мне  противоречие. Такой ненависти к власти я ни до, ни после не чувствовал. Она была у всей семьи. Только Валерик казался мне нормальным парнишкой, по странной прихоти судьбы оказавшимся в этом оазисе какой-то чистой злобы на советскую власть.