Надежда Болеро Hope, Bolеro

Надежда Болеро.
Метамонах Владимир Ангелблазер,
остров Буян в царстве славного царя Салтана,
2026-01-12

Середина января, но Виктория не знает зимней тишины. Зима здесь — не сезон, а состояние неба. Оно не замирает, не впадает в русскую стуженую немоту. Оно деятельно в своем унынии. Плачет методично, без истерик, как автомат, запрограммированный на печаль. Почти каждый день природа проливает здесь свои мелкие, настойчивые слёзы. Это не ливень в Донской степи, не гневное хлестание небес, а холодный, промозглый тихоокеанский туман, который к утру обретает плоть и падает на землю лёгкими каплями. Эти слёзы — не дар, не очищение. Это конденсат, вздох, который к рассвету тяжелеет и падает. Кап. Кап. Каптарарара — кап. Он выбивает барабанную дробь, словно новоявленное Болеро, лишённое оркестра, но не ритма. Музыка для одного барабана, где палочкой служит гравитация. Музыка абсурда, которую нельзя остановить.

Беспокоит не сам дождь — к дождю можно привыкнуть, как к старому шраму, — а серое небо без моего любимого солнца. Я люблю солнце, когда оно не яростно, когда не жарит, как на кухне в Чайнатауне, где масло и специи горят в истерике. Мне близко солнце сдержанное, умеющее греть, не сжигая, напоминать, не ослепляя. Моё солнце — не тиран. Моё солнце — это друг. 

Но пока здесь небо давит своей равномерной тяжестью, год уже начался с громогласного стука копыт. Красная лошадь вновь вырвалась на простор — в Венесуэле, в Иране, на Украине. Она скачет не по земле, а по телам, и там, где её копыта касаются плоти, остаются кровавые лужи. Они не испаряются. Они впитываются в землю, становясь частью ландшафта. А после её прохода наступает особая тишина. Не та, что перед грозой. Та, что после. Когда крик уже отзвучал, но эхо ещё бьётся мигренью о стенки черепа. Это просто какой-то бандитский мир Гая Ричи!

И тогда становится стыдно за собственную тоску по солнцу и раздражение от бесконечного январского дождя. Моя тоска кажется мелкой. Неприлично мелкой. Потому, что от этого дождя есть укрытие. Крыша. Окно. Чашка чего-то горячего. Есть внутреннее пространство, где можно переждать.

Но от того, другого, — нет. Никакой зонт сновидений, никакая внутренняя крепость не спасают от грохота копыт по костям твоих современников. Ты просто стоишь под своим мелким, назойливым дождем и слушаешь, как где-то хлещет настоящая буря. И чувствуешь себя одновременно ничтожным и виноватым за то, что тебе просто мокро. А кому-то — конец.



Hope, Bolеro.
Methamonk Vladimir Angelblazer,
Buyan Island in the realm of the glorious Tsar Saltan,
2026-01-12

Mid-January, yet Victoria knows no winter silence. Winter here is not a season, but a condition of the sky. It does not still, does not descend into a Russian, frostbitten muteness. It is active in its gloom. It weeps methodically, without hysterics, like an automaton programmed for sorrow. Almost every day, nature sheds its fine, insistent tears here. This is not the downpour of the Don steppe, not the wrathful lashing of the heavens, but a cold, sodden Pacific fog that by morning acquires flesh and falls to earth in light droplets. These tears are not a gift, not a purification. They are condensate, a sigh that grows heavy by dawn and falls. Tap. Tap. Taptararara — tap. It beats a drumroll, like some newly appeared Bolеro, stripped of its orchestra but not its rhythm. Music for a single drum, where the stick is gravity. A music of the absurd that cannot be stopped.

It is not the rain itself that troubles one — one can grow accustomed to rain, like an old scar — but the grey sky bereft of my beloved sun. I love the sun when it is not fierce, when it does not scorch like in a Chinatown kitchen where oil and spices burn in a frenzy. I am drawn to a restrained sun, one that knows how to warm without burning, to remind without blinding. My sun is not a tyrant. My sun is a friend.

But while the sky here presses down with its uniform weight, the year has already begun with a thunderous clatter of hooves. The Red Horse has broken loose upon the world once more — in Venezuela, in Iran, in Ukraine. It does not gallop upon the earth, but upon bodies, and where its hooves meet flesh, bloody puddles remain. They do not evaporate. They soak into the soil, becoming part of the landscape. And in its wake follows a peculiar silence. Not the kind that comes before a storm. The kind that comes after. When the scream has already faded, but its echo still beats a migraine against the walls of the skull. It’s like some kind of Guy Ritchie MobLand!

And then one feels ashamed of one's own longing for the sun and irritation at the endless January rain. My longing seems petty. Indecently petty. Because from this rain, there is shelter. A roof. A window. A cup of something hot. There is an inner space where one can wait it out.

But from that other kind, there is none. No umbrella of dreams, no inner fortress can save one from the thunder of hooves on the bones of one's contemporaries. You simply stand beneath your own fine, nagging rain and listen to how, somewhere, a true deluge is raging. And you feel, all at once, insignificant and guilty for merely being wet. While for someone else — it is the end.