Чикора

Глава 1. Зимний хлеб

21 января 1895 года над гаванью Милуоки висело небо цвета старой, грязной парусины. День был странным, обманчивым. Для середины зимы на Верхнем Озере стояла неестественная оттепель, влажная и липкая, которая обычно предшествует катастрофическому падению барометра. Пароход «Чикора» стоял у причала, готовый к своему обычному рейсу через озеро Мичиган в Сент-Джозеф.

Это было крепкое судно, построенное всего три года назад из отборного дуба, усиленное стальными полосами для плавания во льдах. Но «Чикора» не была ледоколом. Это был трудяга, грузопассажирский пароход с высокой трубой и деревянной надстройкой, созданный для перевозки того, чем жила Америка, — зерна и людей. В тот день его трюмы были забиты мукой. Тонны белого порошка в джутовых мешках, плотно уложенные в чреве корабля. Мука — груз коварный. Тяжелый, плотный, а при намокании превращающийся в вязкую, неподъемную глину, способную сместить центр тяжести любого судна.

На борту находились двадцать три члена экипажа и один пассажир, клерк из Бентон-Харбора. Людей было мало, груза — много. Капитан Эдвард Стайнс, человек с лицом, выдубленным ветрами Великих озер, стоял на мостике. Он смотрел на барометр. Стрелка прибора дрожала и медленно, но верно ползла вниз. Стайнс знал, что это значит. Озера не прощают беспечности. Шторма здесь, в пресной воде, отличаются от океанских. Волны здесь короче, круче и злее. Они бьют в корпус частой дробью, не давая судну времени всплыть.

Но расписание требовало движения. Груз ждали на том берегу.

В 5 часов утра были отданы швартовы. «Чикора» дала гудок — низкий, вибрирующий звук, который эхом отразился от пустых складов порта. Винт вспенил темную воду, и пароход, тяжело осевший под грузом муки, двинулся к выходу из гавани.

Пока они шли вблизи берега, озеро казалось спокойным. Но стоило судну выйти на открытую воду, как горизонт исчез. С севера надвигалась стена. Это была не просто туча, это был фронт холодного воздуха, несущий с собой арктический ад. Температура начала падать с пугающей скоростью. Дождь, моросивший с утра, превратился в ледяную крупу, а затем — в густой, плотный снег.

Стайнс видел, как меняется вода. Из серой она стала черной, покрытой белыми гребнями. Ветер засвистел в вантах, сначала тихо, потом все громче, переходя в вой. Пароход начал кланяться волнам. Нос «Чикоры», усиленный для льда, разбивал валы, поднимая тучи брызг.

И тут началась главная проблема зимней навигации — обледенение. Брызги, попадая на палубу, на леера, на надстройку, не стекали обратно в озеро. Они замерзали мгновенно. Слой за слоем, дюйм за дюймом, корабль покрывался ледяной коркой. Лед — это вес. Лишний, мертвый вес, который нарастает на верхней части судна, повышая центр тяжести, делая корабль валким, готовым опрокинуться.

Капитан приказал вахтенным скалывать лед. Матросы с ломами и топорами вышли на скользкую палубу. Это была сизифова работа. На место сбитого куска льда тут же намерзал новый. Ветер срывал людей с ног. Снег залеплял глаза. Видимость упала до нуля. «Чикора» шла в белом молоке, ориентируясь только на компас и интуицию капитана.

Они шли на юго-восток, к Сент-Джозефу. Путь должен был занять около пяти-шести часов. Берег был близко. Спасение было близко. Но озеро Мичиган решило иначе. Шторм превратился в ураган. Волны выросли до размеров небольших холмов. Пароход швыряло, как щепку. В трюмах мешки с мукой начали скрипеть, сдвигаясь со своих мест.

Стайнс понимал, что ситуация становится критической. Он вглядывался в снежную мглу, пытаясь увидеть огни берега, но видел только белое и черное. Он чувствовал, как его судно тяжелеет, как оно с трудом выкарабкивается из провалов между волнами. «Зимний хлеб», который они везли, становился их могильным камнем. Пароход уходил все дальше в шторм, превращаясь в ледяной призрак, затерянный между двумя берегами, ни один из которых он уже не увидит.


Глава 2. Ледяная слепота

К середине дня «Чикора» перестала быть пароходом и превратилась в айсберг с паровой машиной внутри. Ледяная корка покрыла все: мачты, ванты, шлюпки, палубу. Надстройка превратилась в ледяной грот. Вес льда достигал десятков тонн. Судно сидело в воде по самые иллюминаторы, потеряв запас плавучести. Каждый новый вал, перекатывающийся через борт, грозил стать последним.

Внутри корпуса, в машинном отделении, люди боролись за жизнь не с холодом, а с механикой. Паровая машина работала на пределе. Кочегары швыряли уголь в топки, стараясь поддерживать давление пара. Они понимали: пока винт вращается, у них есть шанс удержать нос судна к ветру. Если машина встанет, «Чикора» развернется бортом к волне — ляжет в дрейф, в «желоб», — и тогда опрокидывание станет вопросом минут.

Но механика имеет свои пределы. От чудовищной качки, от вибрации корпуса, скручиваемого волнами, что-то в двигателе не выдержало. Возможно, лопнул паропровод. Возможно, сместился вал. Раздался скрежет, шипение, и ритмичный стук поршней оборвался.

Наступила тишина. Самая страшная тишина, которую может услышать моряк в шторм.

«Чикора» потеряла ход. Ветер и волны тут же взяли свое. Огромную тушу судна начало разворачивать. Оно легло лагом к волне. Теперь валы били не в острый нос, а в широкий, уязвимый борт. Крен достиг критических значений. Судно ложилось на борт и замирало, не желая вставать.

В трюме произошло то, чего боялся капитан. Мешки с мукой, тысячи мешков, поехали. Они сместились на подветренный борт, зафиксировав крен. «Чикора» больше не могла выпрямиться. Она легла на бок, как подбитое животное.

На верхней палубе, в снежном буране, люди пытались спастись. Они не могли спустить шлюпки — те вмерзли в кильблоки, стали единым целым с палубой. Топоры отскакивали от льда, как от камня. Да и спускать шлюпки в такой шторм было самоубийством.

Свет померк. Видимость была нулевой. Они были слепы. Они знали, что берег где-то рядом. Сент-Джозеф, теплые дома, огни. Может быть, всего в паре миль. Но эти мили были непреодолимы. Они были заперты в ледяном лабиринте, из которого не было выхода.

Капитан Стайнс собрал людей в рубке. Это было единственное место, где еще сохранялось относительное тепло. Лица матросов были серыми. В глазах читалось понимание конца. Они не кричали, не паниковали. Это были озерные моряки, люди суровые и молчаливые. Они принимали судьбу стоя.

В этот момент, когда надежда умерла, родилась потребность оставить след. Потребность сказать последнее слово. Не Богу, а людям.

Второй механик Роберт Макклюр нашел лист бумаги. Он оторвал его из какого-то журнала. Карандаш в его замерзших пальцах дрожал, но он писал четко. Он знал, что делает.

«Все потеряно. Машина сломалась. Мы дрейфуем. Лед. Прощайте».

Он свернул записку. Нашел пустую банку из-под варенья или солений. Засунул бумагу внутрь. Плотно закрутил крышку.

Капитан Стайнс сделал то же самое. Он вырвал страницу из блокнота.
«Чикора, 11:30 утра. Машина сломалась. Дрейфуем в желобе. Волны перехлестывают через нас. Лед. Потеряли надежду. Прощайте все».

Он засунул свою записку в бутылку из-под виски. Забил пробку.

Это были письма с того света. Послания из ледяной могилы. Они бросили эти стеклянные капсулы за борт, в кипящую, черную воду. Это был акт веры. Веры в то, что стекло окажется прочнее дерева, прочнее стали, прочнее человеческой жизни. Что оно переживет шторм и расскажет правду.

«Чикора» умирала. Вода заливала машинное отделение, трюмы, каюты. Холод проникал внутрь, замораживая все живое. Люди жались друг к другу в темноте рубки, слушая, как трещит корпус, как воет ветер, как море пожирает их дом. Они ждали последнего удара, последней волны, которая перевернет их мир окончательно и отправит на дно, к муке, ко льду и к вечному покою.


Глава 3. Постскриптум из бездны

Конец наступил быстро. «Чикора», перегруженная льдом и сместившимся грузом, потеряла остатки плавучести. Очередной вал, огромный, пенистый, накрыл судно с головой. Пароход не смог подняться. Он лег на борт окончательно, подставив днище ветру. Вода хлынула в дымовую трубу, в вентиляционные шахты, в разбитые иллюминаторы.

Внутри рубки, где сгрудились последние выжившие, свет погас навсегда. Люди почувствовали, как пол уходит из-под ног, как ледяная вода заполняет пространство, вытесняя воздух. Криков почти не было. Только хрипы, молитвы и звук ломающегося дерева. Судно разламывалось под тяжестью собственного веса и ударов волн.

Корма погрузилась первой. Нос на мгновение поднялся вверх, словно пытаясь вдохнуть в последний раз, а затем скользнул в глубину. Озеро Мичиган, холодное и безразличное, сомкнулось над местом гибели. Воронка закружила обломки льда, доски и тела тех, кого не затянуло внутрь корпуса.

Шторм продолжался еще сутки. Он заметал следы, прятал улики. На берегу, в Сент-Джозефе и Милуоки, ждали. Жены, дети, владельцы компании. Они смотрели на озеро, надеясь увидеть дым на горизонте. Но горизонт был пуст.

Прошли недели. Озеро начало замерзать у берегов. Лед сковал пляжи. И вот, в апреле, когда лед начал таять, на берег выбросило бутылку. Ее нашел местный житель, гулявший с собакой. Внутри была бумага. Он развернул ее дрожащими руками.

«Все потеряно...»

Это был голос Макклюра. Голос из могилы.

Позже, спустя еще несколько недель, нашли вторую бутылку. С запиской капитана Стайнса.

Эти два листка бумаги стали единственными свидетелями гибели «Чикоры». Они рассказали историю мужества и безысходности. Историю людей, которые знали, что умрут, но нашли в себе силы попрощаться.

Обломки судна находили еще долго. Мешки с мукой, превратившейся в тесто. Спасательные круги. Но само судно так и не нашли. Оно лежит где-то на дне озера Мичиган, между Милуоки и Сент-Джозефом, в холодной, темной воде, сохранив в своем чреве тайну последних минут и тела двадцати четырех человек.

Записки стали реликвиями. Их текст перепечатывали газеты. Люди читали их и плакали.

Текст записки механика Роберта Макклюра:
«Все потеряно. Мы переворачиваемся. Прощайте. Р. Макклюр, инженер».

Текст записки капитана Эдварда Стайнса:
«Чикора, 11:30 утра. Машина сломалась. Дрейфуем в желобе. Волны перехлестывают через нас. Лед. Потеряли надежду. Прощайте все. Стайнс».

Эти слова, написанные карандашом на вырванных страницах, пережили шторм, лед и время. Они стали памятником не кораблю, а человеческому духу, который даже перед лицом неминуемой смерти стремится оставить после себя слово. Слово, которое сильнее бездны.