Пожирательница лиц

1



Дождь тяжёлыми каплями бьёт по жестяному водоотливу, словно пытается сыграть на нём грустную мелодию. Я сижу на подоконнике и курю, выпуская дым в открытую форточку. Все мои знакомые давно перешли на электронные сигареты, но я по;прежнему курю синий «Винстон». За окном со стуком проносится забитый людьми трамвай. Семь часов утра. Все едут на работу.



Я снимаю квартиру в спальном районе Минска. Далеко от метро, ещё дальше от моей работы. Ещё дальше от моей мечты купить собственную квартиру. Зато пожилая дама, которой принадлежат эти тридцать шесть квадратных метров, берёт небольшую арендную плату.



Музыка в наушниках внезапно прерывается, и женский голос говорит, что единственная причина, по которой я не путешествую по всему миру, — отсутствие у меня паспорта Румынии. Единственная причина, по которой я не путешествую по миру, — это отсутствие у меня денег. Единственная причина, по которой я слушаю рекламу между треками, — это отсутствие у меня денег.



Это называется условно-бесплатное программное обеспечение. Ты пользуешься приложением с ограниченным функционалом и с постоянным просмотром рекламы. Хочешь пользоваться полноценно и без рекламы — плати 9.99 в месяц. Наш мир условно-бесплатный. Можешь пользоваться им, но с ограниченным функционалом. Хочешь больше — плати.



Я тушу окурок о красную жестяную банку «Нескафе» и в ней же его оставляю. Нужно собираться и бежать на работу.



2



Пристегните ремни. Экскурсия по нашему миру начинается. Как будто вы сами не знаете, где живёте. Но всё же, может быть, кто;то откроет для себя что;то новое, чего раньше не замечал.



В условно-бесплатном мире ты можешь купить талончик у водителя трамвая, а можешь расплатиться часами потраченной жизни, которые сокращаются каждый раз, когда трамвай подъезжает к остановке, и ты в запотевшем окне нервно ищешь контролёров, чтобы успеть вовремя выпрыгнуть на улицу. Сегодня мне не везёт: убегая от контролёров, я выхожу на остановку раньше. Теперь я опаздываю на работу. Ждать следующий трамвай нет смысла, и я иду под дождём пешком.



На остановке ребёнок, воспользовавшись тем, что мама отвернулась, прыгает в лужу. Я смотрю на него и улыбаюсь. Он улыбается в ответ. Я уже не умею так, как он. Я разучился быть ребёнком. Зато умею писать код. Четыре года назад, когда я поступал в институт, это считалась денежная профессия. Теперь программистов больше, чем требует рынок. Вчера кофе в кофейне мне готовил несостоявшийся программист. Возможно, контролёры, от которых я сейчас убегал, тоже учились на факультете Программного обеспечения информационных технологий. Но не всегда всё идёт по плану. Они теперь бегают за безбилетниками, я теперь пешком иду на работу.



Я останавливаюсь посреди тротуара, чтобы выудить наушники из кармана куртки. Толпа, выходящая из автобуса за моей спиной, делится надвое и начинает меня обходить. Те, кто обходят слева, проходят нормально. Те, кто идут справа, наступают в большую лужу, в которой прыгает ребёнок. Мужчина в чёрном плаще недовольно бормочет, наступая в воду.



Я надеваю наушники. Включаю музыку. Выключаю шум дождя. Достаю из пачки сигарету и включаю фантазию.



Мои наушники беспроводные. Наш мир беспроводной. Мы сами стали беспроводными. Оторванные от близких — мы потеряли самих себя. Раньше когда нас сдерживали провода, мы были ближе друг к другу. Беспроводная связь подарила нам иллюзию близости. Провода исчезли, и вместе с ними исчезла необходимость быть физически рядом. Где бы ты ни находился, всегда кажется, что ты не один, что кто;то есть рядом. Но это обман — ты один. Ты не чувствуешь тепла. Ты слышишь голос, но не слышишь дыхания.



3



Обожаю запах метро. Кто;то любит аромат салона «Мерседеса», а кто;то — запах метро. Условно;бесплатный мир, помните? Специфический запах станциям придаёт средство, которым смазывают деревянные шпалы. Но скоро шпалы заменят на железобетонные, и запах исчезнет. Как исчезают мои сигареты с прилавков магазинов. С прилавков исчезают даже продавцы. Дайте мне мой синий «Винстон» с ароматом метро!



В вагоне напротив меня сидит девушка в такой короткой юбке что если она поднимет свою сумочку которая стоит у нее на коленях весь вагон узнает цвет ее трусиков. Пока вся мужская половина вагона занята тем что пытается делать вид что чем то занята. Чем то помимо созерцания восхитительных стройных ног девушки. Девушка пытается делать вид что не замечает этого внимания.



Пропадает интернет. Выключается музыка. Включается звук метро. Я думал, придётся слушать чужие разговоры. Но все молчат. Какой;то тип читает газету. На титульной странице — заголовок:



«Крестьяне против Медвежьего демона».



Кто вообще сейчас покупает газеты? Мне кажется, я вычислил путешественника во времени. Он прибыл из прошлого и не подумал, что проколется на такой мелкой детали. Газеты устарели так же, как шахматы, чай или бокс.



Шахматам грозит ничейная смерть: все топовые игроки выучили ключевые позиции и играют по памяти. Чай проиграл газировке. А бокс? Мы полюбили бои на голых кулаках — там больше крови и нокаутов. Будем честны — без раскрутки поединка бокс никому не интересен. Как и всё остальное. Любая вещь ничего не значит, пока мы сами не наделим её значимостью. Кем бы ты ни был — спортсменом, коллекционером, кем угодно — ты никто, пока о тебе никто не знает.



Газеты теряют позиции потому, что рекламу в них можно пролистать. В отличие от баннера, который выскакивает на весь экран телефона, и крестик его закрытия магическим образом исчезает из;под пальца. Газеты проиграли новостным сайтам.



Девушка в короткой юбке судорожно тычет пальцем в экран телефона. У неё тоже пропал интернет. Она сдаётся, снимает наушники и просто сидит, смотрит по сторонам. Мы встречаемся взглядами и улыбаемся друг другу. Нужно подойти, познакомиться. Я набираю полные лёгкие воздуха, набираюсь смелости, встаю и направляюсь к ней. Она кажется всё поняла и уже ждёт.



— «Играй в новую ММО;RPG!», — звук в наушниках режет слух. Интернет вернулся. Девушка теряет интерес ко мне и обратно надевает наушники. Моё место уже занято. Остаток пути я стою у двери, глядя на своё отражение в тёмном стекле.



4



Начальник, сидя за своим столом, орёт на меня так, что слюни из его рта долетают до моего лица. С нижней губы тянется тонкая нить слюны и падает на ежедневник. Он вытирает рот рукавом пиджака, замолкает и злобно смотрит.

— Не хочу тебя больше видеть, пошёл вон! — брезгливо указывает рукой на дверь. — Забирай трудовую и выметайся.



Идти некуда. Можно вернуться в квартиру, но только до конца месяца. А что потом? Меня спасёт лишь одно — если позвонит Морфеус и скажет, что я избранный.



Выхожу из офиса, захожу в магазин. Беру двести грамм водки и сигареты. На лавочке возле магазина сидит какой;то бродяга. Сажусь рядом. После дождя лавочка мокрая и липкая. Одним заходом выпиваю половину бутылочки и закуриваю. Бродяга умоляюще смотрит на меня. Протягиваю бутылочку ему. Он делает глоток и улыбается. Отдаю ему свою уже начатую сигарету. Бродяга счастлив — это один из лучших его дней.



— Может, ещё возьмём? — смотрит мне в глаза, как щенок.



— Давай, — соглашаюсь.



5



— Можешь жить у меня сколько хочешь.



Бродяга… его зовут Грегор. Точнее, Григорий, но он попросил называть его Грегор — ему так больше нравится. Бросает ключи на небольшой столик в прихожей. Никогда ещё я так не ошибался в людях.



Сначала его рассказ показался мне бредом сумасшедшего алкоголика, но сейчас я всё увидел своими глазами. Квартира была захламлена так, будто в ней поселился сам хаос: стопки книг на полу, журналы с пожелтевшими страницами, пустые кружки с засохшим чаем, провода, тянущиеся по полу, как корни выросшего прямо в квартире дерева. В центре этой беспорядочной вселенной стояла рабочая станция — не просто компьютер, а целый организм из блоков, кулеров и запасных деталей. Несколько мониторов горели, другие, не подключенные, стояли в стороне, ожидая своей очереди.



Бродяга оказался не бродягой вовсе. Грегор закончил физмат с красным дипломом. В университете его считали одарённым: он решал задачи быстрее преподавателей, спорил с лекторами, писал статьи о пространстве и времени, которые казались слишком смелыми. Единомышленников Грегор так и не нашёл: его теорию сочли маргинальной. Тогда он забросил учёбу, работу и… поверить не могу, что говорю это… стал работать над машиной времени.



— Это только в книгах и фильмах машина времени — это коробка, в которую нужно войти, закрыть за собой дверь, выставить стрелки часов и нажать красную кнопку. — скороговоркой объяснял Грегор, размахивая руками. Я ничего не понимал, но его это не смущало. Я был единственным человеком за последние годы, кто ему поверил. И ему этого было достаточно.



Он достал из шкафчика начатую бутылку виски.



— Попробуем? — вопросительно посмотрел на меня.



— Наливай.



— Да нет, я про теорию. Попробуем переместиться?



6



— Я верну тебя на несколько часов назад. Потому что я ещё не знаю, как вытащить тебя обратно из прошлого. Когда вернёшься — найдёшь меня на той же лавочке и скажешь, что всё получилось. Я, конечно, тебя не узнаю, но ты мне всё объяснишь. Думаю, я должен тебе поверить.



Я лежал на кровати, а Грегор приклеивал к моему телу присоски, прицеплял провода. Его компьютер громко шумел всеми своими кулерами.



— Ты уже проделывал такое? — перебил его я.



— Нет. Ты первый путешественник во времени. Теперь расслабься и лежи, я всё сделаю.



Я уставился в потолок, а мой новый знакомый продолжил шуршать вокруг. Может, не стоило доверять свою жизнь первому встречному у магазина? По радио рассказывали, что комиссия обнаружила странности на одном из заводов: роботы умышленно падали, сбивались в простейших операциях, допускали нелепые ошибки — чтобы их снова и снова дорабатывали. Один даже инсценировал, будто снимает очки виртуальной реальности, как будто им управляет человек. Выпитое спиртное давало о себе знать: веки тяжелели, меня клонило в сон. Грегор возился в компьютере.



— Может, хватит? Я устал, мне нужно идти, — сказал я, вставая с кровати и отлепляя от себя присоски.



7



— Что?



— Я говорю, что пойду домой.



Мужчина в плаще недоумённо смотрит на меня, что;то говорит, но я в наушниках его не слышу. Он перепрыгивает лужу и уходит. Я стою на улице возле автобусной остановки. Идёт дождь. Оборачиваюсь — мама ругает ребёнка за то, что тот стоит в луже.



Получилось… или… всё это лишь игра воображения?



Иду к метро. Как зачарованный, курю сигареты одну за другой. Тот же знакомый запах. Тот же вагон. Та же красотка сидит напротив. Пропадает интернет. Я смотрю на мужчину с газетой. Я был уверен, что он путешественник во времени, а оказывается, путешественник — это я.



Снимаю наушники, подхожу к девушке и говорю:

— Привет.



8



Официантка из чайника доливает в мою кружку мерзкий чёрный кофе. Я смотрю на неё, на её чайник, и представляю себя офицером полиции из старого американского фильма. Я решил не ехать на работу — раз уж меня всё равно уволят. И раз появилось свободное время до встречи с Грегором, я проехал свою станцию и вышел из метро только в другом конце города. Увидел кофейню — и решил выпить кофе.



По телевизору, подвешенному под потолком, показывают, как экоактивисты казнили белого медведя на главной площади Венеции — чтобы привлечь внимание всего мира к проблеме таяния льдов в Арктике, вследствие глобального потепления, в результате чего исчезает популяция белых медведей.



Я смотрю в окно и отмечаю что здесь глобальным потеплением и не пахнет. За окном идёт дождь. За окном ветер пытается отобрать зонт у прохожей девушки. Погода такая же мерзкая, как и кофе. То, что показывает телевизор, и то, что происходит здесь, — два совершенно разных мира, которые никогда не пересекутся.



Я допиваю кофе, выхожу на улицу и беру такси у дороги. Называю адрес, не уточняя цену, чем очень радую водителя. В салоне пахнет сигаретами и ароматизатором, здесь чисто и тепло. Дворники громко скребут по лобовому стеклу. Чистят они плохо. Глаза таксиста упираются в неубранную полоску дождя на стекле, и ему приходится пригибаться, чтобы видеть дорогу. Я сижу и думаю, что щётки сильно устарели, и что автопроизводителям стоило бы придумать что;то новое.



Аборигены сильно удивятся, если у них будет идти дождь, когда на их планету приземлится космический корабль, прилетевший с Земли. Хотя о чём это я — наша самая передовая ракета не для полётов к далёким планетам, она межконтинентальная. Для полёта к враждебным континентам. Главная мысль, что тревожит сильных мира сего, не о размерах вселенной, она о размере кошелька и о том, как за минимум действий убить максимально возможное количество людей.



Для этого были созданы сотни единоборств. Стоило человеку заточить кусок металла — и единоборства стали бесполезны. Сабли и мечи ушли в прошлое, когда изобрели порох. За ними пришли тысячи боевых машин, ракеты, корабли и подводные лодки. И наконец — атомная бомба. Хотя, может быть, если какой;то борец научится накидывать "кимуру" сразу на десяток противников, единоборства снова вернутся в моду. И тогда инопланетяне удивятся ещё больше, когда из межпланетного корабля шаркающего дворниками выбегут солдаты в кимоно.



Такси медленно плывёт по серым неубранным улицам. Я засыпаю, думая, что раз переместился во времени назад, то уже порядочно не спал.



— Приехали! — будит меня таксист.



— Пьяный, что ли? — скорее утверждает, чем спрашивает. Он уже успел открыть окно и закурить сигарету. Называет цену и даже удивляется, что я не спорю, а сразу плачу.



Грегор уже сидит на лавочке. Я подхожу и сажусь рядом.



— Привет.



Сигаретки не найдётся? — вместо приветствия спрашивает он.



Я достаю из пачки сигарету и протягиваю ему.



— У нас получилось.



— Что получилось?



— Несколько часов назад ты отправил меня в прошлое. Мы договорились встретиться на этой лавочке, если всё пройдёт как планировалось.



Грегор достаёт помятый спичечный коробок, чиркает спичкой и прикуривает.



— Выпить купишь? — спрашивает он.



Не такой реакции я ожидал, но соглашаюсь. Приношу из магазина бутылку и два пластиковых стаканчика, наливаю по половине. Один протягиваю Грегору, второй беру себе.



Грегор выпивает залпом. Глубоко вдыхает и смотрит на меня внимательно.

— Что за бред ты несёшь? Какое прошлое, мужик? — он кивает на мой стаканчик. — Похмелись, легче станет.



— Я его отправил в прошлое! — после этих слов он громко смеётся. Когда насмеялся вдоволь, протягивает мне пустой стаканчик:



— Наливай, мужик.



9



Грегор сказал, что знать не знает ни о каких испытаниях с пространством и временем. Да и не Грегор он вовсе, а Григорий. Закончил школу, никуда не поступал, пошёл сразу работать на завод. Видимо, этим перемещением мы как-то изменили прошлое Григория. Но моё то прошлое осталось прежним. Или нет?



Возможно я переместился в параллельную вселенную, где всё так же как и в прежней, только судьба Григория сложилась иначе и он не изобрёл машину времени.



Да, не так я представлял приключения путешественника во времени. Уж слишком быстро всё закончилось.



Звонит телефон.

— Добрый день, меня зовут Екатерина, я хочу вам предложить…

Сбрасываю вызов. Мир остался прежним.



Странное чувство на душе. Грегор меня не узнаёт, с работы уволили, скоро выселят из квартиры. Но приобретённое знание словно наделяет меня властью над другими людьми. Хоть я и не умею перемещаться во времени без помощи Грегора. Точнее, конечно, умею — но только вперёд и не быстрее, чем кварцевый кристалл двигает стрелки часов.



И вот я уже не боюсь тех проблем, которые раньше казались безвыходными. Всю жизнь я куда-то бежал, боялся опоздать. А к чему пришёл?

Стою один — всеми позабытый, никому не нужный, без семьи, без жилья, без работы. В нашем условно-бесплатном мире ты — никто, если о тебе никто не знает. Я — никто. А значит, меня нет.



10



Вечером у меня свидание с девушкой из метро. Её зовут Катя, но она просит называть её Кэт — ей так больше нравится. Мы сидим в маленьком уютном ресторанчике. Она жадно, почти не жуя, ест утку и рассказывает о своём родном городе, который, конечно, очень любит.

— Но это же Минск! — восклицает она. — Тут так круто!

— Ничего, что я так ем? Просто очень голодна, — прерывает она рассказ о том, как поступила в институт и получила общагу.

— Ешь, конечно, — отвечаю я и отхлёбываю эспрессо из миниатюрной чашечки.

— Угу, — говорит она, запихивая в рот большой кусок утки.

Кэт произносит «экспрессо» и удивляется, когда вместе с кофе официант приносит стакан воды.

— Ну да, — говорит она. — С такой маленькой чашечки не напьёшься, вот они и приносят воду, чтобы уж совсем не зря деньги потратил.



Она рассказывает, что в общежитии они пьют растворимый кофе из огромных кружек, предварительно добавив молоко — не для вкуса, а чтобы быстрее остудить напиток.



Прожевав очередной кусок, Кэт спрашивает:

— А у тебя есть своя квартира?

— Да, но небольшая, и ремонт ещё нужно делать, — соврал я.



Она смотрит на меня с восхищением и облизывает пухлые губки. На секунду её лицо искажается, дрожит, словно экран старого телевизора, поймавшего помехи. Черты расплываются, мерцают, будто картинка вот;вот рассыплется на рой искрящихся точек. Но мгновением позже всё возвращается обратно, оставляя ощущение сбоя в реальности. Похмелье и долгие часы без сна дают о себе знать.



После ресторана мы идём гулять по ночному проспекту. Позже, когда устаём, она предлагает зайти в «мак». Я покупаю ей самый большой бургер — и он делает её по;настоящему счастливой. Я понимаю, что зря тратился на ресторан.



Она доедает бургер и говорит:



— В общежитие уже поздно возвращаться, — испытующе смотрит на меня.



— Переночуешь у меня, — довольный отвечаю ей.



11



Полчаса в душном салоне такси, пропитанном сладковатым запахом дешёвого освежителя, — и вот я уже отпираю замок своей, на самом деле арендной, квартиры.

— Проходи, чувствуй себя как дома, — говорю ей, и жестом приглашаю войти.



Кэт вошла, огляделась.

— Разуваться нужно? — почему-то спрашивает она.



Наверное, у меня так грязно, что она боится испачкать… носки? колготки? чулки? Или что там у неё надето. «А трахать тебя я тоже в обуви буду?» — злобно думаю я. А вслух говорю:

— Как хочешь.



Кэт остается в обуви.



Я прохожу в комнату, нахожу пульт и включаю какой-то музыкальный канал. Оборачиваюсь. Катя стоит у входа в комнату, неподвижная, словно вкопанная. Её лицо исказилось в жуткой гримасе. Я зажмуриваюсь, открываю глаза — Катя вернулась.



— Что с тобой? — звучит ее звонкий голос.



— Плохо себя чувствую, — отвечаю ей и опускаюсь на диван.



Я снова смотрю на Кэт — она зависает, словно сломанная кукла. Медленно поднимает голову вверх и широко раскрывает рот. Вдруг её рот рвётся, по щекам расходятся трещины, и голова раскалывается надвое. Изнутри неторопливо вылезает какое;то существо.



Я оцепенел от ужаса, не могу пошевелиться. Существо мокрое, слипшиеся волосы свисают на лицо. Оно спрыгивает на пол. Кэт падает замертво в лужу собственной крови.



Существо поднимает на меня глаза. Это Кэт. Только какая-то страшная, искажённая, будто её лицо вылеплено заново из гнилой плоти. В её взгляде нет ничего человеческого — лишь голод и ненависть.



Она раскрывает зубастую пасть и бросается на меня. Я зажмуриваюсь, закрываю голову руками, вжимаюсь в диван. Слышу только громкий стук моего сердца, или это топот ног существа?



12



Сильная пощёчина. Мир взрывается резким ударом. Я слышу голос Грегора:

— Очнись.



Я поднимаю голову. Лежу на кровати у Грегора. Он нависает надо мной.



— Ты проснулся, — с облегчением выдыхает он.



— Ты Грегор или Григорий? — спрашиваю я первым делом.



— Ну вообще Григорий, но мне больше нравится Грегор.



— Как я здесь оказался?



— Наши испытания. Ты забыл?



— Да, но я был дома. На меня напало мерзкое существо. Оно вылезло изо рта девушки.



— Я думаю, у нас ничего не получилось, и ты просто уснул.



— Сколько прошло времени, пока я был без сознания?



— Минут пять, может десять.



— А я прожил целый день…



— Всё это лишь сон.



— Наверное, — говорю я и падаю обратно на подушку.



13



Я ухожу от Грегора и дворами иду к автобусной остановке. У остановки стоит знакомая машина такси. Машина на которой я уже ехал сегодня. Или во сне? Я наклоняюсь к форточке, называю адрес и спрашиваю стоимость поездки.

— По счётчику, — отвечает таксист затягиваясь сигаретой.



Я разворачиваюсь и иду прочь.

— Садись, тебе как постоянному клиенту сделаю скидку, — говорит он.



Я останавливаюсь. Возвращаюсь к такси.

— А когда вы меня везли?

— Не помню, но недавно точно подвозил. У меня хорошая память на лица.



Я сажусь на заднее сиденье. Водитель включает поворотник и встраивается в поток машин. Салон до боли знаком: тошнотворный запах освежителя воздуха, облезлый чехол на сиденье, застывший клей на панели — след от того, что когда;то здесь было приклеено. Всё это я уже видел.



14



Таксист не соврал — он действительно сделал скидку. Я поднимаюсь к себе домой, отпираю дверь, вхожу и... земля уходит из;под ног. В коридоре, у входа в единственную комнату, в луже крови лежит тело Кэт. В самой комнате, на диване, лежу я. Точнее — моё тело, с обглоданным лицом.



Голова кружится, меня стошнило прямо на труп Кэт. Я падаю на колени и ползу к входной двери. Не могу дышать. Воздуха не хватает. Мне нужно немедленно выбраться наружу, на свежий воздух.



Ползком выбираюсь из квартиры. Жадно хватаю воздух ртом. Это был не сон. Все же мне удалось переместиться во времени. Но что;то пошло не так. При перемещении мы изменили реальность.



Я выбегаю во двор. Машина такси всё ещё стоит здесь. Из водительского окна тянется дым. Я запрыгиваю внутрь. Удивлённый таксист, выпускает дым изо рта и смотрит на меня с недоумением.



— Едем назад, — задыхаясь, говорю я.



15



Грегор вновь настраивает конфигурацию проводов и сенсоров, приклеивает присоски с датчиками к моему телу. Он опять рассуждает о топологии пространства;времени, о многослойной структуре реальности и гипотезе мультивселенной, где любое вмешательство способно вызвать локальные нарушения в причинно;следственных связях. Я опять не понимаю ни единого его слова.



Я рассказал ему обо всём, что увидел у себя дома. Он рассказал, что знает как всё исправить: нужно вернуть меня в момент, предшествующий нашему решению о перемещении, и попытаться на этот раз ничего не менять.



Присоски с проводами холодно касаются кожи, и я чувствую, как они впиваются в меня, словно корни в землю. Голос Грегора становится всё тише, растворяясь в темноте. Я закрываю глаза. Веки тяжелеют, дыхание становится вязким. Последнее, что я слышу перед тем, как окончательно уснуть, — голос Грегора: «Чёрт… что-то опять не так…».



16



Я просыпаюсь. Воздух режет лёгкие — он ледяной, сухой и жесткий. Я лежу на шкуре — грубой, тяжёлой и пахнущей дымом, вокруг до самого горизонта — белое безмолвие. Небо серое и тяжёлое, висит низко над землей. Ветер — как доисторический хищный зверь, воет и рычит в снежной пустоте, бросается на всё живое, вцепляется когтями в одежду и волосы. Его ледяное дыхание обжигает кожу и оставляет невидимые раны. Холод такой, что кажется, мышцы превращаются в камень. Рядом горит костёр, его пламя дрожит, пытается противостоять хищным порывам ветра. Вокруг костра сидят люди — укутанные в шкуры так что видны лишь глаза блестящие в отблесках огня. Они говорят на языке, который мне непонятен, слова звучат как треск льда, как хруст снега под ногами.



Один из них замечает, что я пришёл в себя. Он что-то говорит, протягивает мне чашу. Я беру её дрожащими руками. Внутри — тёплый, горький напиток. Он обжигает губы, но не согревает. Холод всё равно остаётся — он везде, в воздухе, в земле, в моём теле. Он проникает под кожу, в суставы, в сердце. Я пытаюсь разогнуться, но не могу: мороз держит меня в своих когтях.



Взрослый мужчина наклоняется к девочке, что сидит рядом. Он говорит ей что-то коротко, и она убегает. Через минуту возвращается со стариком. Его лицо изрезано морщинами, глаза горят в чёрной глубине капюшона. На нём тяжёлые шкуры, украшенные костями и перьями. В его руке факел, его пламя упрямо сопротивляется ветру. Старик похож на шамана или жреца. Люди вокруг при виде его склоняют головы.



Старик долго не мигая смотрит на меня. Что-то говорит и жестом велит следовать за ним. Мы идём молча, я не знаю, куда он ведёт меня. Остальные идут вслед за нами. Ветер всё ещё воет. Холод становится сильнее. Тьма сгущается. Я вижу лишь спину старика перед собой и наши тени, ползущие по снегу следом, дрожащие и сплетающиеся в древний ритуальный танец. Он резко останавливается. Я поднимаю голову и заглядываю через его плечо — перед нами вход в пещеру. Мы медленно входим внутрь. Остальные остаются у входа — словно им нельзя переступать этот порог. Внутри темно, лишь один факел освещает путь. Тени пляшут по стенам, превращаясь в чудовищ.



Мы идём глубоко, шаги гулко отдаются в каменной пустоте пещеры. Наконец он останавливается. На стене — рисунок. Я вижу его в дрожащем свете факела: зубастый монстр, вырвавшийся изо рта женщины, пожирает лицо трупа. Моего трупа. Я узнаю себя — и от этого холод становится невыносимым.

Я пытаюсь выпрямиться, но тело не слушается. Суставы скованы. Веки замёрзли и слипаются. Я едва дышу. Холод проникает внутрь, становится частью меня. Кажется, что кровь застыла и превратилась в лёд, сердце бьётся всё реже. Мир гаснет. Мне кажется — я умираю.



Жрец говорит что-то на своём языке. Слова звучат как приговор. Я ничего не понимаю. Вдруг он хватает меня за грудь, трясёт, кричит:

— Ту-ка! Ша-на! Эш-ка ну-ру! Ка-ту, ша-на-ту!



Его голос гремит в пещере и отражается от стен, превращаясь в хор.



17



Снаружи слышны крики. Мы бросаемся к выходу. Снаружи волки напали на ожидавших у пещеры людей. Их силуэты мелькают в свете факелов, тени пляшут и переплетаются, словно сама тьма ожила. Звери рычат, бросаются на людей, зубы блестят в огне. Слышны звуки рвущейся плоти. Люди кричат, пытаются отбиваться, но волки быстры и беспощадны. Один из них бросается на меня и вцепляется в мою ногу. Зубы впиваются в плоть. Боль вспыхивает как огонь, и я забываю про холод. Я пытаюсь вырвать ногу из его пасти, но силы уходят. Волк рычит, трясёт меня, и кажется, что он не отпустит никогда.



Я падаю на землю, снег больно жжет лицо, крики людей становятся далекими. В глазах темнеет. Похоже что я всё же умираю.



18



Грегор носится по квартире как сумасшедший. В этот раз не с проводами и датчиками. В этот раз с бинтами и повязками. Кровь хлещет из моей ноги фонтаном, заливая провода, компьютер и кровать, окрашивая все вокруг в красный цвет.



— Слишком далеко! Я слишком далеко тебя забросил! — кричит он.



— Ты умрёшь от потери крови! — он бросает бинты на пол и бежит к компьютеру.



— Сейчас… я сейчас всё исправлю, сейчас всё настрою!



Я проваливаюсь в пустоту под монотонный стук клавиатуры.



19



Я прихожу в себя в тёмном, разрушенном здании. Нога все еще болит и вся в крови. Воздух густо пропитан пылью, гарью и запахом сырого бетона. Сквозь проломы в стенах доносятся глухие удары — где-то рядом рвутся снаряды. От каждого удара здание дрожит. От каждого удара стены трещат и осыпаются. В унисон грохоту взрывов пространство раздирают рваные автоматные очереди.



Рядом со мной сидят люди — испуганные и измученные, в лицах застывший ужас. Кто-то прижимает к груди ребёнка, кто-то беззвучно шепчет молитву, кто-то просто смотрит в пустоту, будто уже не здесь. Я не понимаю, что происходит, не знаю, где нахожусь. Холодный страх сжимает мою грудь.



На улице раздаётся металлический скрежет. Звук нарастает, становится всё ближе, и вскоре мимо, лязгая гусеницами, проносится танк, оставляя после себя дрожь и грохот. Я поворачиваюсь к девушке, сидящей рядом. Её глаза красные от слёз, лицо испачкано пылью.



— Где я? — спрашиваю ее.



Она смотрит на меня непонимающим полным отчаяния взглядом.



— Какой сейчас год? — громко спрашиваю я, осматриваясь по сторонам и обращаясь ко всем сразу.



— Совсем память потерял… — причитает старушка неподалёку, качая головой.



— 1941… — неуверенно произносит девушка дрожащим голосом.



— Твою ж мать… — вырывается у меня, и в этот миг одна из стен рушится с оглушительным треском.



В дом, вгрызаясь в стену, въезжает танк. За ним вбегают солдаты в серой форме, с автоматами в руках. Их лица суровы и холодны, глаза пустые. Они становятся в один ряд напротив нас, и начинают поливать пулями всех собравшихся.



Со звонким хрустом время трескается, словно пули пробили хрупкое зеркало реальности. Оно замедляется. Пули, выпущенные из автоматов, летят в мою сторону так медленно, что я различаю их вращение, слышу, как воздух стонет под их тяжестью. Пространство вокруг будто застыло в густом янтаре.



Один из солдат поворачивает ко мне голову. Смотрит прямо на меня.



— Ты странно одет… — произносит он. Слова звучат как из глубины колодца. — Я тебя помню.



Я отвечаю:

— Я не отсюда. Я не из этого времени.



Солдат слегка кивает, будто подтверждая собственные воспоминания.



— Я видел тебя в пещере, — говорит он и вдруг выкрикивает:



— Ту-ка! Ша-на! Эш-ка ну-ру! Ка-ту, ша-на-ту!



И тут же переводит их значение:

— Ты привёл её. Она пришла вслед за тобой.



— Кто она? — спрашиваю я, и сердце моё сжимается от предчувствия.



— Мы зовём её Верданди. Хранительница времени, — отвечает он.



— У неё нет ни пола, ни возраста. Каждый день она рождается и умирает. У нее тысячи имён и тысячи обличий. Она может быть девушкой, а может быть волком; может быть медведем, а может — вражеским солдатом. Она может идти против движения стрелок часов, а может бежать вперёд быстрее них. Если захочет — может остановить время вовсе. Она — шёпот в мёртвой тишине. Она — скрип половиц под твоими ногами, когда ты притаился и нужно сидеть тихо. Она — твой запах, помогающий хищнику найти тебя в лесу. Она — самый страшный хищник. Она — собиратель лиц. Она отбирает последнее, что у нас осталось, — нашу индивидуальность. Всё остальное мы уже давно растеряли. Мы больше ничего из себя не представляем: набор одинаковых привычек и стереотипов. Мы перемешались в однородную вязкую массу, и единственное, что ещё отличает нас друг от друга, — это наши лица. Их-то она и забирает. И каждый раз, когда ты думаешь, что узнал её, она меняет имя, сбрасывает лик и становится кем-то другим...



Внезапно мир снова приходит в движение.



Звуки возвращаются с оглушительной силой. Автоматные очереди разрывают тишину, и пули несутся ко мне с прежней скоростью. Одна со свистом проносится рядом с моей головой, оставляя за собой тонкий след в воздухе. Следующая врезается в мою руку — резкая боль пронзает тело.



Мир вокруг начинает расплываться. Я слышу крики, вижу вспышки, но всё становится далеким, будто я смотрю сквозь мутное стекло. В груди тяжесть, дыхание рвётся, и сознание уходит в темноту.



20





Когда я открываю глаза, сначала кажется, будто ничего не изменилось. Та же сырость, тот же бетон, впитавший в себя запах пота и крови. Всё так же стонут люди в темноте рядом. Но я в другом месте.



Бетонная коробка, тесная и холодная, с маленьким зарешеченным окошком под потолком. Сквозь него пробивается тусклый свет, и вместе с ним злой, ледяной ветер. Я лежу на голом полу, тело ломит от холода. Мои раны перевязаны бинтами, которые уже пропитались кровью.



— Я в тюрьме? — шепчу я сам себе.



Рядом сидит парень, его лицо выглядит так, будто он прожил несколько жизней. Молодой, но измождённый, с глазами глубокого старика.

— Где мы? — спрашиваю я.



— В лагере, — отвечает он монотонно, без эмоций, будто всё давно потеряло для него смысл.



Утром меня выводят из камеры. Коридоры пахнут сыростью и железом, шаги конвоиров гулко отдаются в пустоте. Меня приводят в кабинет, где за столом сидит майор. Крепкая фигура, лицо каменное, глаза злые. На столе аккуратно разложены папки. Одна из папок, открытая, лежит перед ним. Рядом дымящаяся пепельница с недокуренными сигаретами. Его голос звучит ровно.

— Цель шпионажа, — произносит он.



Я понимаю бесполезность оправданий, но всё же отвечаю:

— Я не шпион.



Майор слегка прищуривается.

— Ты странно одет. Наши люди так не одеваются.



— Отведите меня к главному. У меня есть важные секретные сведения. Я иду олл-ин, а в это время думаю, что мог бы рассказать им из уроков истории, что показалось бы ценным.



Майор наклоняется ко мне и смотрит, не моргая:

— Здесь главный — я. Говори.



Я настаиваю:

— Мне нужен самый главный. Информация очень важная.





Майор откидывается на спинку стула и резко кричит:

— Петров!



В помещение входит солдат. Высокий, широкоплечий, с лицом, лишённым выражения.



— Давай, — кивает майор в мою сторону.



Солдат мгновенно подходит, хватает меня за руку и с громким хрустом ломает палец. Боль вспыхивает и растекается по телу, превращаясь в невыносимый жар, который сжигает все мои мысли. Я кричу.



Майор спокойно наблюдает, его лицо даже не дрогнуло. Для него это — часть работы.



— Ну? — произносит он тихо. — Говори.



Я задыхаюсь от боли. В голове мелькают обрывки мыслей: уроки истории, даты, имена, войны. Но всё это кажется бесполезным. Я понимаю, что никакие знания не спасут меня здесь.



Солдат держит мою руку крепко, его пальцы словно железные тиски. Боль не отпускает, она пульсирует, разливается по телу. Я чувствую, как холодный пот стекает по лицу, и мир вокруг начинает расплываться.



Майор наклоняется ближе, его глаза сверлят меня.



— Ты говоришь, у тебя есть сведения. Так говори. Или мы продолжим.



Я молчу, потому что не знаю, что сказать.



— Давай, — обращается он к солдату.



Тот кивает, и ломает мне второй палец. Мир сжимается в один крик. Картинка вокруг расплывается, словно покрытая мутной плёнкой. Голова падает на грудь, тело становится чужим и неподвижным. Сквозь туман я ощущаю, как солдат подносит к моему лицу кусок ваты, пропитанный нашатырём. Резкий, едкий запах прорывается в глубину головы, оживляя сонный мозг, но сил сопротивляться уже нет. Я слишком ранен, слишком устал. После ночи на холодном каменном полу меня лихорадит, тело дрожит, будто в нём поселился огонь.



Майор ещё что-то говорит, но я уже не отвечаю. Я не могу говорить — силы окончательно покидают меня. Потом они ломают мне ещё два пальца, и, поняв, что больше ничего из меня не выжать, тащат по коридору обратно в камеру и бросают на пол, словно мешок.



Я засыпаю, но сон длится недолго. Меня вырывает из забытья дикий кашель. Руку со сломанными пальцами я уже не чувствую. Ещё недавно моей самой большой проблемой было увольнение с работы. Тогда это казалось катастрофой. Теперь, лежа на холодном полу тюремной камеры, со сломанными пальцами, пулевым ранением и покусанный волками, я вспоминаю ту «проблему» и начинаю смеяться. Смех тут же превращается в кашель, рвущий горло. Как я вообще жив до сих пор?



21



Утром приходит охранник, поднимает всех на работы. Пытается поднять и меня, но я не встаю. Тогда он с размаху бьёт меня прикладом автомата.

— Этого — в расход, — бросает он своим подчинённым, убедившись, что работать я уже точно не смогу.



Меня ведут по коридору. Навстречу появляется майор. Он останавливается, удивлённо смотрит на меня.

— Куда вы его? — спрашивает он конвоиров.



— В расход. — отвечают они.



— Этого нельзя. Он мне ещё нужен.



Майор вырывает меня из рук конвоиров и ведёт в ярко освещённую комнату. Белый свет режет глаза, после мрака камеры он кажется невыносимым. Лампы под потолком громко гудят, их холодный свет не оставляет ни единой тени. Вдоль стен стоят металлические столы, на них аккуратно разложены инструменты: бинты, скальпели, стеклянные банки с прозрачной жидкостью. Пока доктор латает мои раны, майор садится рядом. Его фигура кажется очень большой и тёмной на фоне этой стерильной белизны. Его голос добрый и дружеский:

— Скажи, что ты знаешь.



Я пытаюсь вспомнить хоть что-то.



— Какой сейчас год? — тихо спрашиваю я.



— Сорок четвёртый, — быстро отвечает он.



— Операция «Багратион»… — вспоминаю я.



Майор оживляется, будто услышал что-то важное.



— Да, да! — торопливо кивает он. — Как у Гитлера обстоят дела с армией «Центр»? Нам продолжать наступление?



— Да, — отвечаю я, — Продолжайте наступать… и девятого мая сорок пятого мы победим.



— Мы? — удивляется он, — Ты из MI6, что ли? Откуда такая информация?



— Из «Моссада», — нахожу в себе силы шутить, хотя знаю, что внешняя разведка Израиля ещё не создана.



Майор резко встаёт.

— Мне нужно сообщить это наверх! — бросает он и поворачивается к доктору. — Подлатай его как следует. Он очень важен для нас.



Он открывает дверь и просовывает голову в коридор:

— Петров!

Появляется знакомый солдат. Майор указывает на меня:

— Охранять круглосуточно.



Руки доктора ловко прикрепляют к моему телу провода и присоски, похожие на те, что использует Грегор. Я моргаю — и вдруг вижу, что это уже не доктор. Передо мной стоит Грегор. Его лицо освещено ярким светом.



— Всё будет хорошо, — говорит он мне и улыбается.



Видение становится ярче. Комната растворяется. Теперь я вижу квартиру Грегора.



Я пытаюсь спросить, что он здесь делает, но слова застревают в горле. Он кладёт ладонь мне на плечо, и боль исчезает.

— Не сдавайся, — говорит он.



Видение дрожит, как отражение в воде. Я снова вижу бинты, скальпели, острый белый свет ламп. Доктор склонился надо мной, но у него всё ещё глаза Грегора.



Я закрываю глаза. Внутри меня остаётся только его голос:

— Всё будет хорошо.



22



Я моргаю — и мир меняется.

Я лежу в пшеничном поле. Колосья возвышаются надо мной, золотые и тяжёлые, будто несут в себе память тысячелетий. Они шуршат от ветра, и этот звук похож на дыхание земли — ровное и убаюкивающее. В воздухе стоит запах хлеба и пыли.



Я поднимаю голову. Нога, в месте укуса волка, по прежнему болит. Но все остальные раны исчезли. Видимо, Грегор переместил меня во время до событий Второй мировой, но уже после ледникового периода. Поэтому укусы волка остались, а следы от пуль и переломы, полученные во время пыток, исчезли.



Я встаю. Тело тяжёлое, каждый шаг даётся с усилием, дыхание сбивается. Вдалеке виднеется деревня. Я направляюсь туда.



Я вспоминаю своё время. Люди там страдают от депрессии. Но лечат её неправильно. Им прописывают таблетки, которые искусственно поднимают настроение, заставляют улыбаться, когда внутри пустота. Это химическая ложь. Это надетая поверх мертвеца маска живого человека. В XIX веке люди фотографировали покойников, изображая их живыми. В XXI веке покойников пичкают таблетками, изображая их живыми. Внутри — мёртвая пустота, снаружи — улыбка и натянутая маска благополучия. И чем ярче сияет эта искусственная улыбка, тем глубже зияет пропасть внутри. Депрессию лечат неправильно. Нужно поместить человека в условия выживания, где каждый день — борьба за существование, за пищу, за жизнь. Тогда у него не остаётся времени на нытьё, на бесконечные мысли о собственной ненужности. Когда ты ищешь воду, когда на тебя охотятся хищники, когда каждая ночь несет опасность и смерть — нет времени рассуждать о смысле жизни. И тогда депрессия уходит. Она не выдерживает столкновения с реальностью, она боится опасности. Человек наоборот оживает именно там, где есть опасность, где всё решает инстинкт. Рано или поздно прогресс погубит человечество. Городской житель не отличит волка от собаки. Вскоре не отличит запах свежего хлеба от запаха пластика. В конечном итоге не отличит шнурки от петли. Кстати, я говорил, что шнурки тоже ужасно устарели? Подумать только — человек способен на невероятные вещи, но для всего этого ему обязательно нужно уметь связывать вместе две верёвочки.



Деревня встречает меня деревянными избами, крытыми соломой, с низкими окнами, в которых отражается закат. На улице, у крайнего дома, стоит телега, оставленная у колодца, рядом корова лениво жуёт сено. Дети босиком бегают по грязи. В воздухе пахнет дымом, навозом и хлебом.



Я подхожу к дому и стучу. Дверь, со скрипом, открывается. На пороге стоит хозяин — высокий, с густой бородой, глаза его тёмные и настороженные. Он приглашает меня войти.



Хозяина зовут Радомир. Я лгу. Говорю, что я путешественник, и меня покусал волк. Радомир смотрит на меня с недоверием. Он перевязывает мою раненую ногу и приглашает за стол. На столе — хлеб, картошка и молоко.



— Можешь остаться, конечно, — говорит Радомир после трапезы. — Но я бы на твоём месте шёл дальше, путник. Наша деревня проклята. Оставаться здесь опасно.



Я слишком устал. Слишком измучен.



— Всё же я очень устал, — отвечаю я. — Я хотел бы остаться переночевать.



Радомир тяжело вздыхает.



— Как знаешь, — говорит он.



И я остаюсь.



В углу дома — икона, рядом свеча, едва мерцающая. За стеной слышится ветер, шуршание поля. Я ложусь на лавку, чувствую, как усталость накрывает меня, как тьма входит внутрь. Но где-то в глубине я понимаю: ночь здесь будет долгой.



23



Ночью меня будит резкий крик, прорезавший тишину, словно нож. За ним истеричный и рваный плач. Я вскакиваю, сердце колотится так, что кажется — вот-вот вырвется наружу. Выхожу на улицу. Хозяин дома, бледный, с дрожащими руками, смотрит на меня:

— Ведьма забрала ещё одного…



Улица полна людей. Кто-то кричит, женщины плачут, прижимая к себе детей. Их всхлипы смешиваются с гулом толпы. Какой-то парень смотрит на меня с опаской, будто я причастен к случившемуся. В воздухе висит запах дыма перемешанный с сыростью ночи.



В центре толпы какой-то мужик взобрался на крышу покосившегося сарая, держась за перекладину, и, возвышаясь над всеми, орёт так, что голос его срывается:

— Я больше не собираюсь это терпеть! Сегодня ночью я отправляюсь на охоту! Кто со мной!?



Толпа гудит, кто-то выкрикивает согласие, кто-то прячется за спинами. Хозяин стоит рядом со мной, его лицо серое, как пепел. Он тихо говорит, почти шёпотом, но каждое слово режет слух:

— Это началось месяц назад. В ночь с пятницы на субботу она приходит и убивает одного человека. Она съедает его лицо…



Земля уходит у меня из-под ног. Я чувствую, как холод пробирается внутрь. В висках стучит, дыхание сбивается, руки дрожат. Я не могу поверить, что всё это происходит наяву. Это какой-то жуткий кошмар. Я сплю. Я всё ещё сплю где;то там, у Грегора на кровати.



Мужики вооружаются — кто ружьями, кто вилами, кто топорами. Они идут по кровавому следу, тянущемуся из одного из домов в сторону леса. Следы тёмные и густые, словно сама земля истекает кровью. Я, не осознавая, зачем, иду вслед за ними.



Лес встречает нас жутким, тревожным шорохом, пытается отпугнуть незваных гостей. Острые ветки больно царапают лица, оставляя тонкие жгучие полосы. Мы пробираемся сквозь густые заросли и выходим на поляну, залитую холодным светом луны. В центре стоит огромный медведь. Толпа замирает, и по ней прокатывается шёпот:

— Это всего лишь медведь… Никакая это не ведьма…

Его силуэт кажется нереальным. Он огромен — не только физически, но и в ощущении, которое он внушает. Словно перед нами стоит древний, первобытный бог, воплощённый в звере, чья только тень может раздавить человека. Его тень тяжёлым покрывалом ложится на землю, на траву, на корни. Вдруг она качнулась, и поползла в нашу сторону. Первобытный ужас, воплощённый в зверином силуэте, двинулся на нас, и воздух вокруг задрожал под тяжестью его шагов. Раздался треск ружейных выстрелов. Пули вонзаются в его тело, медведь замедляется, но не останавливается. В бой бросаются мужики с топорами и вилами. Они втыкают в его тело холодное заточенное железо снова и снова, но зверь не сдаётся. Он встаёт на задние лапы, и с диким ревом разбрасывает людей, словно тряпичных кукол. Один топор остаётся торчать у него в боку, другой летит в мою сторону и падает у ног.



Я поднимаю его. Сердце бьётся так, что я слышу его гул в ушах. Со второй волной атакующих я бросаюсь на зверя. Чувствую, как острое лезвие топора вонзается и рвёт его плоть. Медведь сопротивляется, но силы покидают его. Он падает, земля дрожит под его тяжестью. Толпа ликует.



— Смотрите! — кричит кто-то указывая в сторону павшего монстра.



Из разодранной пасти медведя медленно выползает уже знакомая мне тварь. Толпа оцепенела от ужаса, никто не решается напасть первым. Я прихожу в себя, когда существо уже распрямляется и встает в полный рост рядом с разорванной тушей. С разбегу я вонзаю топор в его мерзкое тело. Остальные, сбросив оцепенение, следуют моему примеру. Позади слышен крик:

— Отходи!



Мы расходимся, и звучит залп ружей. Существо падает. Я подхожу ближе, чтобы лучше рассмотреть его. Оно смотрит прямо на меня, губы еле шевелятся:

— Ра-ну… Ка-ту ну-ру… Ка-ту ну-ру…



Ко мне подходит один из охотников и садится рядом. Его голос тихий, в нём слышится обречённость:

— Оно говорит, что будет мстить. Что придёт за тобой.



Толпа за нашей спиной ликует, разворачивается и направляется в сторону деревни. Охотник смотрит им вслед:



— Я знаю, как тебе вернуться назад.



— Как? — спрашиваю его торопливо.



— Ты должен забраться в тело убитого медведя.



— Что?.. — слова застревают в горле.



— Сейчас они вернутся за телами, — он кивает в сторону уходящей толпы. — У тебя мало времени.



Я медленно кладу топор в сторону. Подхожу к туше. Она огромная, тело ещё тёплое. Я раздвигаю рваную пасть мертвого животного, и запах ударяет в лицо — густой, тошнотворный, сладковато-желчный. Внутри мокро, темно и тепло. Кровь липнет к рукам, скользит по пальцам. Подавляя рвотные позывы, я забираюсь внутрь, ощущая, как стены из плоти сжимаются вокруг.



Тьма накрывает меня. Снаружи слышны голоса и шаги, но внутри — только биение моего собственного сердца. Несмотря на жуткую вонь, я закрываю глаза и засыпаю. Сквозь сон ощущаю, как по лицу стекают капли крови. Или это капли дождя?



24



— Чего встал на самой дороге?! — злобно ворчит на меня мужчина в плаще, перепрыгивает лужу и уходит, не оборачиваясь. Я стою на улице возле автобусной остановки. Идет дождь. Капли стекают по моему лицу. Оборачиваюсь — рядом мама ругает ребёнка за то, что тот прыгает в луже. Я чувствую пустоту. Будто внутри меня выжгли всё до тла. Что дальше? Стою, и не знаю, куда и зачем идти. Всё кажется чужим: люди, дома, даже этот дождь. Будто это уже не моё время. Но тогда где моё?



Достаю сигарету. Я так давно не курил. Зажигаю, и вдыхаю горький дым. Надеваю наушники и иду к метро. Не знаю зачем, просто по инерции. В вагоне сажусь напротив всё той же красотки. Которую я почти трахнул, но она погибла. Я решил, что к Грегору больше не пойду — ни сегодня, ни завтра, никогда. И вовсе не буду появляться там, где мог бы его встретить. Мужчина с газетой всё так же сидит на прежнем месте и читает. На титульной странице — заголовок, который я уже видел:



«Крестьяне против Медвежьего демона».



Теперь этот заголовок привлекает моё внимание.



25



На выходе из метро стоит газетный киоск. Нахожу среди множества газет нужную, протягиваю деньги продавцу. Бумага пахнет типографской краской и сыростью.



Сажусь на лавочку, не обращая внимания, ни на дождь, ни на то что лавочка мокрая и липкая. Раскрываю газету на странице с интересующей меня статьёй. Быстро пробегаю по ней глазами.



«В 1893 году в деревне Сеница, неподалёку от Минска, начались нападения на людей. Огромный медведь-людоед выходил из леса и нападал на жителей деревни. Он не трогал ничего, кроме лиц — пожирал их, оставляя тела нетронутыми. Деревня жила в страхе. Позже в деревне появился человек, чужак, подозрительный и молчаливый. Он назвался путешественником. С его помощью крестьяне отследили зверя и убили его. Но после этого случилось нечто страшное. Когда все пошли в сторону деревни, один из охотников немного задержался и увидел как рядом с трупом медведя остался чужак и мужик, которого все в деревне считали колдуном и подозревали в связях с нечистой силой. Они не заметили отставшего охотника и были уверены, что остались одни. И парень, притаившись неподалёку, наблюдал зарождение чудовища — чужак забрался в тело мёртвого медведя прямо через его разинутую пасть. Вскоре в округе появился демон. Он продолжил дело зверя — выходил по ночам и пожирал лица живых.



После того как тварь съедает лицо жертвы, она через рот — или то, что от него осталось — забирается внутрь и живет его жизнь. И никто этого не замечает, потому что все копии и ведут себя одинаково. Внутри каждого из нас может сидеть демон. Внутри твоего соседа, внутри девушки сидящей в метро напротив, внутри тебя самого. Не впускай в себя демона не превращайся в ходячего мертвеца со съеденным лицом.»



Статья закончилась. Дождь не прекращается. Газета намокает, буквы расплываются. Я сижу, не чувствуя холода. Внутри — пустота и страх. Прежнего мира больше нет. Я выброшен из него. И никогда не смогу разыскать дорогу обратно. Дорогу домой. Я закрываю глаза и слышу, как капли дождя стучат по крыше киоска, по лавке, по моему лицу. Я остался один — в пустоте, где нет ни будущего, ни прошлого. Только равнодушный звук бесконечного дождя. Я чувствую, как он проникает внутрь и заполняет меня до краёв. В этом звуке я различаю тяжёлое дыхание зверя. Шипящее дыхание твари. Оно смешивается с шумом дождя, с моим собственным дыханием. Всё сливается в один ритм, в один монотонный звук. И чем дольше я его слушаю, тем яснее понимаю: это дыхание всегда было моим.