de omnibus dubitandum 107. 206

ЧАСТЬ СТО СЕДЬМАЯ (1890-1892)

Глава 107.206. ОТРОДЯСЬ, ОНА МАЛЮТКОЙ НЕ БЫЛА …

    Уже смеркалось; последние солнечные лучи мешкали в западной, затянутой тучами части неба: всем нам случалось видеть человека, который, весело поздоровавшись с другом, переходит улицу с еще не угасшей на его лице улыбкой – угашаемой взглядом незнакомца, быть может, не ведающего о причине и принимающего следствие за веселый оскал безумия. Сочинив эту метафору, Венков с Клэ решили, что и вправду пора отправляться домой.

    Проездом через Манглиси на глаза им попался русский «трактир», вызвав у обоих такой прилив голода, что пришлось спешиться и зайти в тускло освещенную корчму. Ямщик, пьющий чай из блюдца, поднося его в огромной лапе к звучным губам, попал сюда прямиком из бараночной связки старых романов.

    Более никого в этой чадной норе не было, если не считать повязанной платочком бабы, уговаривавшей мальца в красной рубахе, который сидел, болтая ногами, на стуле, приняться наконец за уху.

    Баба, оказавшаяся трактирщицей, поднялась, «вытирая руки о передник», чтобы принести Клэ (которую сразу признала) и Венкову (которого приняла, и небезосновательно, за «молодого человека» маленькой госпожи) небольшие, русского покроя «гамбургеры», называемые «биточками». Каждый умял по полдюжины – засим они вывели из-под кустов жасмина велосипеды и налегли на педали. Пришлось зажечь карбидные лампы. Перед тем как окунуться во тьму парка Радоницы, они сделали последнюю остановку.

    По своего рода поэтическому совпадению Марию и мадемуазель Ларивьер они застали за чаем на редко используемой, русского же покроя стекленной веранде. Романистка, совсем поправившаяся, но остававшаяся пока в цветастом «неглиже», только что дочитала свой новый, переписанный набело рассказ (который собиралась перенести поутру на машинку) попивавшей токайское Марии – последняя пребывала в состоянии le vin triste и сильно растрогалась самоубийством господина «au cou rouge et puissant de veuf encore plein de sve», каковой, так сказать, испугавшись испуга своей жертвы, слишком сильно сдавил горло девочки, изнасилованной им в минуту «gloutonnerie impardonnable».

    Венков выпил стакан молока, и на него накатила вдруг такая волна сладкой истомы, что он решил отправиться прямиком в постель.

    – Tant pis, – сказала Клэ, алчно потянувшись к «кексу» (английский fruit cake).

    – Гамак? – осведомилась она; однако спотыкающийся Венков покачал головой и, поцеловав меланхолическую руку тети Марии, удалился.

    Мадемуазель Ларивьер, с завистью и отвращением следившая за действиями Клэ, сказала:

    «Je Rave. Это возможно из-за того, что вы встретились по-британски, по-английски и по-другому. «Et ce n'est que la premi;re транш», – откликнулась Клэ.
– Не хочешь добавить в lait caill щепотку корицы? – спросила Мария. – Знаешь, Белле (обращаясь к мадемуазель Ларивьер), малюткой она называла это «песком на снегу».

    – Отродясь, она малюткой не была, – отрезала Белле. – Она еще и ходить не умела, а уж грозила переломить своему пони хребет.

    – Хотела бы я знать, – спросила Мария, – сколько же миль вам пришлось отмахать, чтобы этак вымотать нашего спортсмена?

    – Всего-навсего семь, – жуя с грустной улыбкой, ответила Клэ.

    Поздний мягкий вечер в субтропиках: тянет прохладой с запахом цветов Радоницы, вперемежку с ароматом сосновой смолы.

    Мария и мадемуазель Ларивьер смеются, оживленно беседуя (южный говор звучит привычно). Клэ, рядом с ними откровенно скучала.

    Мы с Клэ занимаем комнаты по-соседству (правда, стоит ширма). Даже это неудобство не портит нам настроения.

    Клэ подбирает и закалывает волосы, чуть колышась в своем халатике (хорошо видно, куда идут все калории), объявляет, проходя мимо спальни, что спать пока не будет. 
   
    Лежа в постели Венков не мог не дать воли рукам. Ждал очень долго, пока не затихнет и не заснет двоюродная сестра, и все это время перед глазами повторялось подсмотренное на речке.

    Русоволосая сероглазая женщина в мокром купальном костюме вытягивает ноги, расправляет широкие плечи, круглые груди с выступающими сосками тяжело перекатываются, большой зад смотрит прямо на меня.

    Лежа на правом боку, завожу руку в подштанники уже основательно намокшие от получасовой эрекции.

    Не издавая ни звука, начинаю себя тихонько ласкать. Сердце бьется где-то в горле, в тишине мне начинает казаться, что звук каждого его удара становится слышен вместе с моим дыханием. Мне, не видно, что происходит в темноте за импровизированной ширмой, но от Клэ не доносится ни шороха.

    Я бесшумно двигаю правой рукой, и меня захватывает фантазия: я медленно касаюсь вытянутыми руками ступней лежащей на животе русоволосой незнакомки, провожу пальцами выше ее пяток, вдоль ахиллесовых сухожилий, глажу загорелые икры, щекочу нежную кожу на выпуклостях внутри колен, веду выше по задрожавшим ляжкам.

    Женщина, выгибает голую спину, поднимает широкий таз навстречу моим рукам, ее толстый зад становится еще круглее, купальный костюм исчезает, я мну обеими руками эту пышную белую задницу, моих больших рук все равно мало для таких широких бедер, ласкаю гладкие ляжки и просовываю руку в скользкую горячую борозду, перед моими глазами качаются круглые тяжелые груди с заострившимися сосками, их круглые выпуклые ореолы, уже просто расплывающиеся круги... Оргазм длится необычно долго: я не кончал уже несколько дней, стараясь быть тише, возбуждал себя намного медленнее обычного, увиденное днем почти довело меня до горячки.

    Я кончаю несколькими длинными струями, быть может, звук с которым они бьют изнутри в закрывающую меня простынь слышен уже всем вокруг, моя дрожь постепенно утихает, и я, наконец засыпаю с невероятно сладким чувством, в огромной луже семени.
 
  ***
 
    Поутру складываю простыню так, чтобы не было видно следов, засохших жесткой коркой. На нижней простыне высохшее пятно белка проникло до матраса - его просто прикрываю расправленным пледом. Принимая душ, вспоминаю снова: и незнакомку, и свои сладкие фантазии о ней. Русоволосой красавицы на речке мне увидеть не удается.
 
    Вечером, когда гаснет свет, я снова мечтаю о ней, ожидая когда перестанет крутиться и ворочаться двоюродная сестра, наконец та, затихает.

    Я уже давно лежу на правом боку подобно вчерашнему, согнув колени, и держу под простыней одну руку. Кровать моей кузины скрипит снова, почти не слышу легкие шаги; открыв глаза, едва различаю Клэ. На ней некий балахон - слишком длинный для халата, слишком короткий для рубашки - ноги почти открыты.

    Она шепчет: "Подвинься, пожалуйста", и тихо пристраивается на краю моей кровати. Я и не думаю подвигаться, только едва успеваю убрать правую руку: еще не хватало лежать с нею в обнимку!
 
    - Ты с ума сошла! – ошарашено, шепчу я, и упираюсь в нее локтем.
 
    - Хочешь, чтобы я тут загремела? Ну, пожалуйста, пусти...
 
    - Убирайся. Что тебе пришло в голову? Нет здесь места, и нас сейчас услышат.
 
    - Подвинь коленки, и лучше не шуми. Я, наверное, сгорела, меня знобит...
 
    Я, перевожу дух. От нее веет теплом и ароматом вербены, волосы щекочут мне щеку и плечо, я близок к панике. Ее действительно бьет дрожь.
 
    - Иди отсюда, - с тихой злобой шепчу я
 
    - Петр, тише, - она шепчет едва слышно, - Я ведь не кусаюсь...
 
    Пробует прижаться ко мне мягким боком, и я, машинально чуть отодвигаюсь. Она протягивает руку, чтобы отвести мои колени и натыкается на внушительный шалаш в моих подштаниках. Я хватаю ртом воздух.
 
    - Ого! - выдыхает она, - крепенький!
 
    Глупышу в моих подштаниках нет, разумеется, никакого дела до того, что это моя кузина. Все что он чувствует - это то, что, юная мягкая девица, кровь с молоком, мнет его горячей ладонью. Дрожь Клэ усиливается.
 
    - Мы родственники!
 
    - Ну, глупый, мы же не будем заводить детей! И мы ведь не родные... Не гони меня, пожалуйста. А я, слышала, что ты делал вчера вечером.
 
    Хватаю ее за запястье, но она сильнее сдавливает пальцы. Правой рукой она находит мою мошонку и начинает легонько сжимать. Бороться с нею не получится. Выпихнуть ее без шума, в то время как она держит меня за яйца, не удастся. Я, отпускаю ее запястье и она, ослабляет хватку, несколько секунд держит неподвижно, затем начинает тихонько сдвигать кожу. Другой рукой продолжает играть моими яйцами, легонько сжимает и перекатывает их, не отпуская.

    Моему лицу жарко от ее дыхания, своим небольшим но жадным ртом она хватает мое ухо и мягко жует губами. Ее колотит так, что несколько раз постукивают зубы. Под ее рукой член намокает смазкой, пальцами Клэ охватывает головку, вся ее ладонь становится скользкой. Мокрая горячая ладонь сжимает крепче и начинает синхронно ходить вверх и вниз, нежно и ритмично.

    Я уже мало что соображаю, но до меня доходит, что подобное упражнение она выполняет явно не первый раз. Клэ сосет мое ухо, затем пытается языком найти мой рот, я мотаю головой, отворачиваясь. Она лижет мою шею и начинает часто целовать мелкими бесшумными клевками.

    Ее рука не останавливается, словно упругое жесткое кольцо непрерывно ездит по всей длине члена все быстрее и быстрее. У меня дергаются локти и колени, на мгновение приходит мысль: не случится ли у меня сейчас судороги? И тут же ощущаю: вот сейчас начнет пульсировать и сжиматься у корня члена, то же самое доходит и до Клэ (все это определенно не внове для нее!), не выпуская меня из рук она, соскальзывает ногами на пол.

    Шепчет мне в ухо: "Скоростной спуск!", становясь на колени. Ее рот ловит мою головку, в то время как она продолжает ритмично работать рукой. Теперь на моем стержне уже два кольца: у основания его сжимает и двигает скользкая сильная ладонь, а конец ныряет в очень жаркий нежный рот. Ее губы смыкаются так, что вся головка оказывается внутри, я чувствую быстрые движения ее языка. Для меня это впервые (а для нее, наверное, нет?), перед глазами вспыхивает какой-то фейерверк. Слышен ли всем мой беззвучный стон на выдохе?

    Судорога моя еще не окончилась, когда я снова начинаю что-то видеть, и едва различаю в темноте свою кузину издающую звуки напоминающие тихое причмокивание.

    Она, комкает у рта задранный подол своей рубашки, шепчет: "Думала, захлебнусь", а я впотьмах натыкаюсь рукой на ее голую грудь, очень маленькую и твердую. Стаскивая рубаху с головы, она скрывается за ширмой, едва слышно вскрипывает кровать, и в комнату возвращается полная тишина.
 
  ***
 
   Страшный контраст со вчерашним утром. В течение дня моя подавленность только нарастала, в голове, не укладывалось, каким образом Клэ рассчитывала выбираться из этой истории.

    Я начинал подозревать, что ей даже не приходило в голову думать о последствиях, и боялся еще какой-нибудь выходки с ее стороны. Она казалась довольной и счастливой, многозначительно не смотрела на меня (вернее, не смотрела на меня вообще), и не делала никаких намеков.

    Перед полуднем в библиотеке я раскрыл затрепанный сборник рассказов Иван-Алексеича и отыскал историю про Натали, вернее - подробности о телесной связи рассказчика с Соней... Так и есть, та была его двоюродной сестрой, однако ни малейшей трагедии, ни молодой человек, ни его кузина в своих плотских отношениях не усматривали. Меня это ничуть не успокоило.

    Клэ не отходила от своей матери. Возможно, это было к лучшему.
 
    После ужина Мария и мадемуазель Ларивьер объявили себя вконец измотанными и удалились, легкомысленно пожелав нам с Клэ "спокойной ночи". Я тут же отложил свое чтение и отправился гулять по парку, твердо заявив ей, что ругаться, не намерен, и что повторения вчерашнего не будет.

    Покружив по аллеям и вдоволь насмотревшись на освещенные луной горы, вернулся в затемненную комнату и, стараясь не дышать, разделся. Прогулка успокоила меня: улегшись я, начал было проваливаться в какой-то цветной сон, когда вздрогнул как от толчка - вдоль края постели вытянулась Клэ. На ней был тонкий халатик. Устроившись под краем моей простыни, положила легкую руку мне на грудь. Я накрыл ее своей ладонью.
 
    - Ну, нет. Уходи - я старался выдержать ровный тон.
 
    - Не будь бессердечной сволочью! Вчера даже не дотронулся до меня.
 
    - Почему мне нельзя до тебя дотрагиваться, зачем ты сердишься? Разве тебе вчера было плохо?
 
    Я судорожно вздохнул. При упоминании вчерашнего, моя кровь снова стала толчками наполнять злосчастный орган. Впрочем, возможно, что он, пробудился ранее, но я, заметил происходящее только теперь.

    Клэ скользнула рукой вниз и обхватила меня совершенно по-хозяйски. Другой рукой она раскрыла свой халатик на груди и животе и подобрала его короткие полы еще выше, затем повернулась на правый бок - спиной ко мне. Ее распущенные волосы (опять тот же запах вербены) упали мне на лицо. Ее снова била дрожь. Свободной рукой (другая оказалась зажата между нами) я, осторожно убрал ее пряди - Клэ вероятно вообразила что я глажу ее волосы и задышала глубже, прижавшись задом к низу моего живота.

    Я осекся: панталонов на ней не было. Одно долгое мгновение мне хотелось с силой отпихнуть ее от себя, или укусить за плечо, или найти какое-то злое слово которое прогонит ее прочь. Но не могу, у меня снова путаются и пропадают мысли, опять я неожиданно оказался в небывалом для себя положении, когда все происходящее пугает и оглушает меня!
 
   Я ощущаю одновременно и жар, и прохладу: очень мягкий и круглый, упругий зад моей кузины прижимается, едва не прилипая, к моим бедрам и низу живота, как большая прохладная подушка, а влажная промежность скользящая вперед и назад вдоль всей моей длины кажется такой горячей будто там, пылает печь.

    Я, еще не погрузился в Клэ: с верхней стороны вдоль члена ездят вперед и назад ее нежные складки, а с нижней стороны от корня до уздечки она гладит меня скользкой рукой. Ее ягодицы дрожат и трясутся, она трется обо всю длину члена ускоряющимися взмахами бедер, и давит на меня сильнее и сильнее, но в себя не пускает.

    Она, убирает ладонь, которой гладила вдоль нижней стороны члена, и я угадываю, что она массирует и ласкает самое себя: всякий раз когда ее зад мягко ударяет мои бедра, головка члена попадает на горячую развилку, где встречается с ее пальцами. Она больше не прижимается ко мне разгоряченной спиной (сквозь тонкий халатик я, ощущаю как она взмокла), и прогнулась аркой. Позади себя она ловит мою руку, что до сих пор была прижата между нами, кладет ее себе на ребра: получается будто я, обнимаю ее.

    Кровать поскрипывает, и я холодею при мысли какая может приключиться сцена если Мария и мадемуазель Ларивьер привлечет шум этой бури. Клэ ходит ходуном, продолжая нажимать и тереться вдоль члена, но на меня не надевается - несмотря на то, что мокрая борозда меж полных ног моей кузины раскрылась чуть ли не на ширину ладони.

    Клэ, теребит себя так, словно хочет причинить себе боль, и меня почти не удивляет когда она, начинает еле слышно поскуливать. Руки Клэ и ноги сотрясает крупная дрожь, моя рука, обнимающая ее за вздымающиеся ребра ощущает, как прыгает ее грудь.

    Почти машинально пытаюсь ее поймать и придержать, и снова удивляюсь: на ощупь грудь у нее совсем не тяжелая, а мягкая и нежная, как два тугих воздушных шара.

    Мою кузину колотит судорога, она прекращает маховые движения тазом, и еще сильнее прилипает ко мне задом, сдавливая член своими ляжками. Я лежу ни живой и ни мертвый, стараясь разобрать, не слышно ли чего-нибудь помимо ее горячечного дыхания. Все затихает, Клэ постепенно расслабляет еще дрожащие ноги, затем сняв мою руку со своей груди (два упругих шара мягко колышатся), подносит к губам: я чувствую как она, улыбается.

    Мой упрямо торчащий член стоит монументом мужской выдержке и самообладанию. Клэ берет его нежными еще мокрыми ладонями, гладит и ласкает, но это уже чересчур для меня, я готов стонать.

    Она поднимается, сбрасывает мокрый истерзанный халатик, но не опускается коленями на пол, а ставит согнутое колено на край кровати, опираясь на пол отведенной правой ногой. Берет кисть моей руки и вкладывает себе между ног: там горячо и совершенно мокро. Затем очень медленно поглощает головку члена ртом. Я, наконец, внутри, причем сразу в двух местах!

    Я исчезаю, от меня остаются только кончики пальцев, осязающие нежные складки текущие соком, и головка... насоса, который включился и работает без остановки, толчками накачивая девицу так, что она сейчас лопнет!..

    Когда ко мне возвращается способность осознавать происходящее я, обнаруживаю, что Клэ проглотила все до капли. Впотьмах она склоняется ко мне, беззвучно целует мое лицо, шепнув "Если улягусь - до утра уже не встану... Спокойной ночи, милый", и скрывается за ширмой.
 
  ***
 
   Весь следующий день меня одолевали тяжкие предчувствия. Не сегодня-завтра мы попадемся, и что я смогу заявить - что меня заставляют насильно? В то, что все удастся сохранить в тайне, мне не верилось. Возможно, что я нарочно представлял все в самых мрачных тонах - так меня тяготила эта история.

    Словно в подтверждение моих опасений Клэ, явилась в библиотеку и, не дав подняться, уселась на стол вплотную ко мне. Подняв голое колено поближе к моим глазам, заявила, что уже скучает, и, опустив руку на шалаш в моих штанах, успела сделать пару безошибочных движений. Вероятно, мое выражение лица было настолько красноречивым, что глаза Клэ округлились и, она залепетала: "Ну, пожалуйста, не злись...", и тут же расплылась в лукавой улыбке, сделав вид, что собирается потянуть юбку наверх - показать свежий загар на бедрах. Я пообещал, что посмотрю на речке.