Новая реальность ч. 2 Старые маски

Он, как водится, в с понедельника, попытался начать жизнь с чистого листа.

Но «чистый лист» в Бытийном Своде не был пустотой. Это был Интерфейс Без Лака — сырой, шершавый, требующий постоянного ручного выбора. Элиас больше не был Лакировщиком. Он стал тем, кем всегда должен был быть: Привилегированным участником системы, идеалистом-реформатором изнутри. Его Кокон, лишённый глянца, превратился в Центр Отладки — место, где он, обладая доступом к ядру реальности, пытался не замазывать ошибки, а улучшать, а не отменять само Мироздание.

Он верил, что может эволюционировать систему, оставаясь в её рамках. Его новая цель — не наводить лоск, а точечно корректировать болезненные алгоритмы, оставляя структуру нетронутой. Это была его главная иллюзия, источник нового, более изощрённого конфликта. Ведь чтобы исправлять, ему пришлось стать актёром и мимикром. Для одних слоёв реальности он был строгим Архитектором, для других — сочувствующим Наблюдателем, для третьих — нейтральным Техником. Он слился с ролями настолько, что в тишине Центра, глядя на своё новое, нестабильное отражение, задавал тот самый вопрос: «Если я исправляю реальность под чужими личинами — кто я настоящий?». Он боялся, что без этих профессиональных масок — он лишь пустое место, дефект, который не имеет права на существование.

И он нёс бремя стыда.
Каждый раз, когда он входил в Подслой, чтобы «помочь» — очистить затор в потоке слов или стабилизировать фрагмент чужой памяти, — он видел последствия старой работы. Тени залакированных им когда-то трагедий смотрели на него пустыми глазницами. Он понимал, что его прежнее мастерство было соучастием в унижении самой материи бытия. Он начал с эгоизма, с желания покоя и контроля, а теперь чувствовал груз ответственности.

Его «правда», которую он боялся признать даже самому себе, звучала так: «Я — часть машины, которая делала боль бесчувственной, и мне за это стыдно. Но я всё ещё зависим от её механизмов, чтобы что-то изменить».

Его «Система хитрости» теперь работала иначе. Он под чужими личинами проникал в глубинные, нестабильные подуровни реальности, куда доступ как «бывшему Хранителю, ныне Отладчику» был формально закрыт.
Там с ним говорили искренне, обнажая свою человеческую суть. Это давало ему:
· Чувство мнимого искупления (я вижу боль незалакированной и помогаю).
· Информацию для своих реформ.
· Отдушину — возможность быть «настоящим» через эти акты псевдоспасения, свой новый, нелакированный код милосердия.

А потом он снова встретил Василису. Вернее, её след. Красная шапочка, оставшаяся после дезинтеграции Дебаггера, не была просто артефактом. Она стала интерфейсом, порталом. В ней, в этом неудалённом баге, жил сбой иного порядка — не программа зачистки, а живая, несистемная сущность. Она не была прежней Василисой, но взывала к чему-то в нём, что он пытался заглушить.

Отношения с этим сбоем стали высшим риском и высшей наградой. «Василиса» (он продолжал называть её так) стала для него точкой выхода за пределы его новой, реформаторской системы. Он разочаровался в холодной логике исправления ошибок, пока не услышал её голос — не прямой ввод данных, а нечто, напоминающее помехи, шум, живой и непредсказуемый. Здесь возник главный парадокс:

· Его тянуло к этой искренности, к этому хаосу — но только через фильтр своей новой роли Спасителя-Отладчика.
· Он показывал ей своё «настоящее» раскаяние и стремление — но делал это, играя роль того, кто всё ещё контролирует процесс.

Что оставалось неизвестным «Василисе»-сбою:

1. Масштаб его вовлечённости. Он рядовой Отладчик или тот, кто имеет доступ к первичным командам Свода? Какую цену — в виде новых компромиссов с бесчувственной логикой системы — он платит за свою «привилегию» исправлять?
2. Истинная цель «улучшения».
   · Не является ли его новая миссия просто более изощрённым самооправданием? Попыткой сделать репрессии системы против хаоса более «тонкими», чтобы не чувствовать стыд?
   · Не хочет ли он, в глубине души, не спасти Подслой, а лакировать его заново, но уже по своим, «гуманным» правилам?
3. Её роль в его «системе».
   · Самый страшный вопрос: Является ли она для него объектом наблюдения? Не изучает ли он её аномальную природу, чтобы в конечном итоге не «спасти», а каталогизировать и обезвредить как угрозу стабильности?
   · Или же она — его единственное окно в мир без правил, в ту самую «сырую» реальность, которую он клялся больше не лакировать, но и принять полностью так и не смог?
4. Глубина его раздвоения.
   · Кто он, когда отключается от Интерфейса? Способен ли он на «настоящую» жизнь вне контекста исправления, или игра поглотила его целиком, сменив лишь декорации с лакировки на отладку?

Ответ на не заданный вслух вопрос «Василисы»:

«Если моя сущность откликнулась на его попытки исправиться под чужими личинами, могу ли я принять его настоящим?»

Да, могу. Но только если это будет принятие другой реальности.

· Она откликнулась на его боль, на его попытку вырваться, на его код раскаяния. Это и есть его «настоящее» ядро, которое он, наконец, не лакирует.
· Однако «настоящий» он — это ещё и его трусость, его нерешительность, его зависимость от правил Свода, его бессознательное стремление снова всё контролировать, даже под лозунгом помощи. Это неотъемлемая часть.
· Принять его «настоящим» — значит принять эту противоречивую сложность: и жертву системы, и её слугу; и идеалиста, и конформиста; и того, кто хочет помочь, и того, кто боится настоящего хаоса.

Что делать? Ей, сущности из Подслоя, предстояло решить. Её сила была в её несистемности. «К чёрту такой порядок!» — было её сутью. Его же позиция оставалась — «всё можно улучшить». В этом — фундаментальный разлом.

Рискованная сцена разыгрывалась сейчас. Он стоял перед порталом, предлагая Красной Шапочке через интерфейс «безопасную» стабилизацию, интеграцию в обновлённую систему на «особых условиях». Он излогал свою новую правду под видом помощи.

Следующий шаг был за её пределами. Принять его руку — означало войти в его новую, улучшенную, но... клетку. Отказаться — оставить его одного с его белым экраном и иллюзией реформ. Или… сделать то, на что он так и не решился: не улучшать, а разбить интерфейс. Вытащить его за пределы роли — не Отладчика, не Реформатора, а просто Элиаса. Того, чья боль не имеет высшего смысла, а жизнь не гарантирует спасения. И начать собирать что-то новое не из обломков системы, а из той самой сырой, уродливой, живой материи, которая осталась под всем этим глянцем и всеми этими правками.
Не получив от него внятного ответа, изображение просто, тихо и беспощадно растворилось,   оставив Элиаса в глубокой задумчивости. Взгляд его скользнул с портала на маленькую красную шапочку, как будто напоминая, что волк из старой доброй  сказки всё-таки съел эту озорную непослушную дерзкую девчонку, устав бороться с собственными хищническими рефлексами. Но стоило Элиасу ухватиться за эту мысль, как  шапочка вспыхнула бенгальским огнём и сгорела в мгновение ока. Совсем как лягушачья шкурка у Ивана Царевича.
Всё было кончено.