Рукопись о смерти и любви

Глава 1.

Первым, что я услышала после пронзительного визга тормозов, грубого мужского мата, дикого ужаса и нечеловеческой боли во всём теле, был оживлённый человеческий говор вокруг. Несколько секунд у меня ушло на осознание того, что я лежу на чём-то твёрдом, тело больше не болит, а прямо в лицо мне светит яркое солнце. Сердце бешено билось, памятуя о том страшном мгновении, когда серая легковушка, вывернувшая из-за поворота, неумолимо летела на меня, визжа тормозами и собирая испуганные взгляды прохожих, до которых мне в тот момент не было никакого дела. В тот миг я даже не успела помолиться, хоть и всегда была очень верующим человеком. Я просто не успела. Всё случилось в одно мгновение: машина, толчок, боль... Однако сейчас у меня было достаточно времени, чтобы подготовиться к смерти, вот только теперь это было ненужно. Каким-то чудом мне всё же удалось выжить.
Перевернувшись набок, чтобы закрыть лицо от палящего солнца, я открыла глаза и бросила взгляд вокруг, готовая увидеть столпившихся вокруг прохожих, машину скорой помощи, знакомую дорогу и высокие жёлтые стены Сити-маркета — крупного торгового центра, разместившегося по другую сторону проезжей части. Однако глаза мои наткнулись на такое, что я недоумённо моргнула, пытаясь удостовериться, что это не сон и не бредовые видения. Вокруг меня и в самом деле были люди, вот только не в знакомых мне джинсах и серых толстовках, а в длинных разноцветных одеяниях, словно взятых из исторического фильма. Я медленно поднялась с земли и огляделась. Вокруг меня толкалась и шумела толпа. Все с любопытством разглядывали меня, громко переговариваясь на нерусском, но каком-то смутно знакомом языке. По обеим сторонам от импровизированного сборища стояли прилавки, ломившиеся от хлебов, овощей, тканей и прочего товара, выставленного на продажу. По-видимому, это был рынок.
— Sen kimsin? — раздался прямо передо мной голос человека лет тридцати с тёмно-карими глазами и тюрбаном на голове. — Nereden geldin sen?
— Neden boyle giyiniyorsun? — громко выкрикнул кто-то из толпы.
Неожиданно в моей голове точно щёлкнул переключатель. Ну конечно же! Турецкий! Моя тётя пару лет назад вышла замуж за турка, и я от нечего делать решила выучить этот язык. Вот уж не думала, что когда-нибудь мне может это пригодиться!
— Здравствуйте, — выговорила я наконец по-турецки, обращаясь к человеку, который стоял передо мной. Не то чтобы он мне понравился, просто разговаривать с целой толпой казалось мне неудобным. — Я не знаю, как я сюда попала. И что мне делать, тоже не знаю.
Человек пристально глядел мне в глаза.
— Почему ты так странно одета? — наконец спросил он, слегка склонив голову набок.
Я смущённо опустила взгляд на свою серую футболку с белыми звёздами и бежевые бриджи. Да уж, по местным меркам всё это выглядело более чем странно.
— Там, где я жила, все так ходят, — ответила я, снова поднимая взор.
— И откуда же ты?
Я мысленно чертыхнулась.
— Из России.
Человек какое-то время молча смотрел мне в лицо.
— Не лги, — сказал он немного погодя. — В России, как и везде, женщины ходят в обычных платьях.
Я внутренне застонала. Ну за что мне всё это? Почему нельзя было спокойно умереть? Нет, припёрло же провалиться на несколько веков в прошлое, да ещё и в другую страну. И что мне теперь прикажете делать?
— Россия — большая страна, — начала выдумывать я. — Где-то носят платья, а у нас — штаны.
— И зачем же ты приехала в наше государство?
— Я не специально. Так вышло.
— Тебя захватили в рабство?
Я молчала. Одной из моих особенностей было ярое неприятие лжи. Лгать я не любила и никогда не умела. В крайних случаях предпочитала отмалчиваться.
— Сколько тебе лет? — сменил тему допросчик.
— Восемнадцать.
— И из какой ты семьи?
— Мой папа врач.
Это было сущей правдой. Мама моя работала библиотекаршей, но я справедливо решила об этом умолчать.
— Ты собираешься возвращаться домой?
— К сожалению, это невозможно, — грустно сказала я.
— Почему? У тебя нет денег?
Я молчала.
Какое-то время незнакомец пристально меня разглядывал.
— И идти тебе, как я понимаю, некуда? — проговорил он наконец.
— Некуда, — честно ответила я.
— Не хочешь пойти со мной?
Я с опаской поглядела на собеседника. Во всё время разговора меня не покидало смутное ощущение, что передо мной не обыкновенный бедняк, а человек высшего класса, знатный господин. Возможно, дело было в богатой одежде, а ещё вернее — в той уверенности, с которой держался незнакомец. Он явно чувствовал себя здесь хозяином. Хотела ли я пойти с этим человеком? Впрочем, раздумывать было особо не о чем. Больше мне идти всё равно было некуда, так что стоило благодарить судьбу, что она послала мне спасителя.
— Да, я была бы рада.
— Тогда иди за мной, — коротко приказал "спаситель", направляясь сквозь толпу своеобразной, какой-то летящей походкой, и я обречённо поплелась следом, сопровождаемая неразборчивым бормотанием и любопытными взорами зевак. Я чувствовала себя диковинной зверушкой, которую водили по улицам на потеху публике.
Выбравшись с рынка, мы пошли по мощёной улице, уставленной по обеим сторонам домами в несколько этажей. Я нехотя брела за попутчиком, строя самые неутешительные прогнозы касательно своего будущего. Наверняка меня возьмут в служанки, заставят полы мыть, стирать, помогать на кухне... Готовить мне в принципе нравилось, но вот мыть полы я никогда не любила, хоть мне и часто приходилось этим заниматься. А стирать вручную я даже и не пробовала никогда. Вдруг у меня не получится? Да даже если и получится, перспектива работать уборщицей, прачкой и кухонным разнорабочим меня совсем не привлекала. Вот только другого выхода у меня, похоже, нет.
Мы вошли в сад. Здесь было собрано много деревьев, из которых я смогла распознать только два вида — дуб и сосну. Здесь было как в лесу: такая же прохлада, чистый воздух, ненавязчивое пение птиц. Я очень любила лес и часто там бывала, поэтому теперь с радостью шагала по каменной дорожке, хоть немного отдыхая душой после всех происшествий этого странного дня.
Вскоре мы подошли к огромному дворцу. Взгляд мой упал на белые статуи богов, расставленные вокруг, и небольшую деревянную беседку, но разглядеть их у меня не получилось: мы быстро прошли внутрь дворца. Ступив за порог, я с любопытством огляделась. Мы оказались в просторном зале. Стены и потолок были покрыты росписями, вокруг стояли подставки со свечами, из-за чего мне показалось, что я попала в храм. Пол покрывал жёлто-красный узорчатый ковёр. В стороне виднелся обыкновенный деревянный стол со стульями.
Мой провожатый, не останавливаясь, провёл меня сквозь зал, и мы вышли через дубовые двери с другого его конца. Поднявшись по широкой лестнице, мы свернули направо, прошли ещё немного и очутились в небольшой комнате с диваном, рабочим столом и шкафами. Мой спутник сел и жестом предложил мне последовать его примеру. Опустившись на мягкое коричневое сидение, я неуверенно сложила руки на коленях, не зная, что делать дальше.
— Ну вот, теперь, когда мы одни, пришло время поговорить серьёзно, — сказал мне "спаситель", пристально меня разглядывая. Я сидела ровно, слегка опустив голову, и смотрела прямо перед собой.
— Кто ты такая? — резко спросил меня незнакомец.
Я сглотнула. От страха в голове всё начало путаться, и у меня оставалось всё меньше шансов достойно вынести этот разговор. Я от всей души надеялась, что все распросы остались позади, но этот человек, как видно, не на шутку заинтересовался моей личностью и теперь не мог упустить случая во всём разобраться. Что же мне ему отвечать?.. Я мучительно поморщилась.
— Я обычная девушка, — медленно проговорила я, всё ещё не решаясь взглянуть в лицо собеседнику. — Моё имя — Диана, — мне показалось, или при упоминании этого имени в лице незнакомца что-то изменилось. — Так получилось, что я попала в аварию... Я переходила дорогу, и тут на меня налетела карета. Когда я очнулась, то была уже там... на том месте, где вы меня нашли. Я не знаю, как так вышло.
Я снова замолчала, мысленно чертыхаясь всеми возможными проклятиями. Язык мой — враг мой. Никогда не умеет ничего говорить кроме правды. А правда в данном случае такая, что любая ложь покажется правдоподобнее. Вперившись взглядом в голубой узор на стене, я со страхом ожидала ответа.
— То есть ты хочешь сказать, что попала под карету у себя на родине, а очнулась в центре Стамбула? — с убийственным спокойствием произнёс мой собеседник.
Я с отчаянием сжала руки в кулаки и опустила голову. Надо, надо было срочно что-то придумать, что-то достаточно правдоподобное, чтобы раз и навсегда прекратить эти изнурительные допросы. Вот только что я могла сказать? Что попала в рабство, а потом сбежала? Или приехала сюда с кем-то и потерялась? Все идеи, которые лезли в голову, казались мне такими бредовыми, что я готова была кусать губы от досады на свою никчёмность.
Неожиданно я почувствовала, как цепкие пальцы грубо сжали мой подбородок и с силой развернули голову, заставив посмотреть в глаза незнакомцу.
— Не советую мне лгать, Диана-хатун, — прошипел он мне в самое лицо, не отрывая от меня пристального взгляда. — Я ведь могу заговорить с тобой по-другому.
Сердце моё болезненно сжалось.
— Пожалуйста... Не надо... — прошептала я, едва не всхлипывая, с мольбой глядя в тёмные глаза.
Очевидно, мужчину начала наполнять злоба. По-видимому, он привык всегда добиваться желаемого, не встречая чьего бы то ни было сопротивления, поэтому моё, как ему казалось, неповиновение, вывело его из себя.
Раздражённо выдохнув, он отпустил меня, и я с удовольствием отвернулась, восстанавливая дыхание.
— Оставим это, — резко сказал незнакомец, с трудом сдерживая рвущееся наружу недовольство. — С твоим прошлым я разберусь позже. Перейдём к тому, зачем я привёл тебя сюда.
Облегчённо выдохнув, я, тем не менее, почувствовала, как мою душу заполняет тоска. Ну вот и всё... Сейчас он пошлёт меня работать, и я всю свою молодость проведу среди мокрых тряпок, белья и грязной картошки. Плакала моя долгожданная, но так и не начавшаяся студенческая жизнь...
— Ты сказала, что ты русская. Это правда?
— Да, — неуверенно кивнула я. При чём здесь моя национальность?
— Хорошо. Я хочу выучить русский язык, Диана-хатун, и ты мне в этом поможешь.
Сказать, что я была удивлена, это не сказать ничего. Серьёзно? Ему зачем-то понадобился язык такой задрипанной и никому неизвестной страны, как Россия? С чего бы это вдруг? Хотя... я ведь турецкий зачем-то выучила...
Я молча таращилась на собеседника, не зная, как реагировать на подобное сообщение.
— Я надеюсь, ты умеешь писать? — спросил он меня.
— Конечно, — я снова кивнула.
Как бы там ни было, хорошо, что мне, по крайней мере, не придётся заниматься работой по дому. От одной мысли об этом мне становилось плохо.
— Отлично. Сейчас мне нужно ехать в топкапы. Я приду вечером и тогда мы начнём заниматься. Нигяр-калфа! — громко позвал он.
В комнату вошла высокая молодая женщина в коричневом платье с тёмными вьющимися волосами и необычным разрезом глаз. Скользнув по мне удивлённым взглядом, она остановила глаза на лице незнакомца.
— Слушаю, паша.
— Отведи Диану-хатун в людскую. Распорядись, чтобы ей приготовили постель. И дай ей нормальное платье.
— Как прикажете, — слегка поклонившись, девушка взглядом велела мне следовать за собой, и мы вышли вон из комнаты.

Глава 2.

Ведя меня по бесконечным коридорам дворца, Нигяр-калфа то и дело украдкой бросала на меня быстрые взгляды, в которых явно сквозило любопытство. Тем не менее, она держалась невозмутимо, сохраняя достоинство. Вскоре мы вошли в достаточно просторную проходную комнату. Здесь на полу лежало в ряд с десяток постелей, на которых сидело несколько одинаково одетых девушек. Увидев нас, они прекратили болтать и с изумлением уставились на меня.
— Девушки, знакомьтесь, это Диана-хатун, она теперь будет жить с вами, — сказала Нигяр-калфа. — Айнур, Анна, — обратилась она к двум девушкам, — быстро сходите на склад и принесите ещё одну постель, запасное платье и комплект белья.
Служанки послушно встали и вышли из комнаты. Не прошло и пяти минут, как они вернулись. Одна держала в руках матрас, белые простыни, одеяло и подушку, а другая — длинное бело-синее платье (такое же, как и у других) и лёгонькие, по-видимому, хлопковые штаны и рубашку, которые здесь назывались нижним бельём. Я сначала хотела было оставить себе трусы и лифчик, но это оказалось невозможно. Нигяр-калфа забрала у меня всю мою старую одежду и помогла облачиться в новый наряд. К сожалению, зеркала здесь не было, так что я не могла определить, насколько паскудно я выглядела в этом шутовском балахоне.
— Вот, теперь ты совсем другое впечатление производишь, — почти с материнской заботой произнесла Нигяр-калфа, удовлетворённо меня разглядывая. — Располагайся. Ибрагим-паша уже объяснил тебе твои обязанности?
— Да, я должна буду помогать ему учить русский язык.
Все с недоумением уставились на меня.
— Ты здесь только для этого? — удивилась Нигяр.
— Да. Больше он мне ничего не сказал.
— Повезло, — хмыкнула одна из девушек. — Будешь султаншей жить.
— А ну-ка помолчи, — шикнула на неё калфа. — Станете её задирать — я вам головы пооткручу!
Внушительно поглядев на девушек, она вышла из комнаты.
После ухода Нигяр-калфы рабыни явно почувствовали себя свободнее.
— Эй, султанша, иди к нам, не стесняйся, — весело сказала одна из них. — Давай знакомиться. Я Мерьем, это — Анна, вот эта светленькая — София, а справа от меня Айнур.
Я подошла к девушкам и присела на подушки.
— Анна, София... Вы не русские случайно? — спросила я.
— Нет, я гречанка, — засмеялась София, — а она — венгерка.
— А ты случайно не из Крыма, Диана? — бойко спросила Мерьем.
— Нет, я из Белгорода.
— Белграда? — встрепенулась Айнур. — Ты что, из Сербии?
— Нет, из Белгорода, это российский город. Он на границе с Украиной.
Сказав это, я тут же пожалела, но было уже поздно.
— С Украиной? Это страна такая? — тут же спросила Мерьем.
— Да нет, это часть Российской империи. Я просто так выразилась... неудачно... А почему ты про Крым спросила? — поспешила я перевести тему.
— Да у нас одна девица оттуда, — объяснила Мерьем. — Хюррем Султан.
— Она татарка?
— Нет, русская. Родила Повелителю четверых шехзаде и теперь катается как сыр в масле. Командует всеми.
— А кто это — Повелитель?
Все поглядели на меня как на умалишённую.
— Ты разве не знаешь? — выговорила наконец Айнур. — Султан Сулейман-хан-хазретлери, властелин всего мира.
Где-то в глубине моего сознания смутно зашевелилась мысль. Султан Сулейман... Османская империя... Шестнадцатый век... Так вот куда меня занесло!
— Да я ж далеко отсюда жила, я не слышала... — попробовала оправдаться я.
— Ну теперь знай.
— А где он живёт? Далеко отсюда?
— Нет, совсем близко. Ибрагим-паша каждый день в его дворец ездит, — сказала София.
— Зачем?
— Он там служит. Великий Визирь он, — объяснила она.
— Второй человек после султана, — добавила Мерьем.
— Он даже на его сестре женат, — вставила Анна.
Надо же, к какому я человеку попала... Даже не знаю, радоваться мне или горевать. Хотя... Какая разница? Главное, делать своё дело, тогда, Бог даст, и проживу как-нибудь.
— А как тут у вас вообще люди время проводят? — спросила я. — Чем занимаются?
— В топкапы много чего есть. Там рабыни и на уроки ходят, и читают, и танцуют, и поют, а мы как в могиле живём. Только вышивкой и остаётся заниматься, — грустно сказала Мерьем. Как я заметила, она была самой бойкой и разговорчивой из всей этой компании.
— А можно хоть в сад выйти погулять?
— Нет, нам нельзя. Запрещено.
Мне стало тоскливо. Неужели мне придётся провести лучшие годы своей жизни в этой золотой тюрьме? Невольно меня посетила мысль о побеге, но я тотчас же отогнала её как безрассудную. Действительно, даже если случится чудо и мне удасться ускользнуть незамеченной, куда я пойду? Ведь у меня нет ни денег, ни родных, ничего, что может мне помочь.
— А что же будет, когда мы состаримся? Ведь наложниц держат только до определённого возраста?
— Потом всех выдают замуж, — ответила София.
— Как? За кого?
Девушка фыркнула.
— А что, есть варианты? Подыскивают подходящих мужчин, за них и выдают.
Я вздохнула. Перспектива вырисовывалась мрачная. Хотя, если подумать, лучше уж жить замужем, своей семьёй, пусть и без любви, чем торчать в этом дворце. Сказать по правде, я никогда и не верила в эту любовь. В свои восемнадцать я так никого ни разу и не полюбила, хотя ко мне некоторые бывали неравнодушны. А я влюблялась только в литературных персонажей — жалкой, бессмысленной любовью, не несущей никакого удовлетворения. Какой толк любить того, кого ты всё равно никогда не встретишь?
Я посмотрела на девушек. Мерьем и Анна уже достали откуда-то кусочки ткани и теперь возились с золотыми и серебрянями нитями, вышивая какой-то узор. София задумчиво сидела, подперев рукой подбородок, а Айнур, удобно устроившись на подушках, смотрела в потолок, покручивая в руках чёрный волос. Прислонившись к стене, я подтянула колени и, положив на них голову, прикрыла глаза.
По моим ощущениям, прошло лишь несколько мгновений, прежде чем я почувствовала, как кто-то тряс меня за плечо.
— Диана-хатун, — звал меня чей-то голос.
Я нехотя открыла глаза. Надо мной стояла Нигяр-калфа.
— Вставай, Ибрагим-паша тебя зовёт, — сообщила она.
Оглядевшись, я увидела, что девушек в комнате больше не было. Поднявшись, я оправила платье и выжидающе посмотрела на Нигяр.
— Вместо того, чтоб спать, лучше бы дворец изучила, — наставительно сказала она. — Пойдём, я тебя провожу.
Мы вышли из комнаты. Признаться, я волновалась. Мне всегда были близки гуманитарные науки, поэтому русский язык я знала хорошо, у меня даже была мысль стать учителем русского и литературы, но тем не менее перспектива учить кого-то языку меня пугала. Вдруг я не справлюсь? Что тогда будет?
До кабинета Ибрагима-паши мы дошли быстро. Как ни странно, здесь даже не было двери — только подвязанные шторы.
— Как войдёшь, опусти голову, — шепнула мне Нигяр перед самым входом.
— Зачем?
— О, Аллах! Так принято. А когда будешь уходить, тоже поклонись и слегка присядь. Вот так, — она показала.
Кивнув, я ступила за порог.
— Здравствуйте, паша, — я склонила голову.
Ибрагим сидел за столом и что-то писал. Увидев меня, он оторвался и жестом велел мне присесть рядом. Опустившись на диван, я с любопытством взглянула на круглую чернильницу, в которую было воткнуто тёмное перо. И тут же у меня упало сердце. Чернила! Ведь я совсем не умею ими писать! Как мне объяснить это Ибрагиму?
— Ну давай, начинай, — велел мне паша. — Что ты можешь сказать о русском языке?
Я задумалась. Разумеется, нужно было позаботиться об этом раньше. Подумать, как говорить, с чего начать, а я, как всегда, дотянула до последнего момента. Но делать нечего. Надо как-то выкручиваться.
— В русском языке тридцать три буквы, — начала я с самого простого, что знала ещё с начальной школы. — Но звуков в нём больше. Это происходит в основном оттого, что почти все согласные имеют парный мягкий звук, который обозначается той же буквой. Мягкость показывается мягким знаком или последующей гласной.
Я остановилась и с опаской взглянула на Ибрагима. Тот слушал меня очень внимательно.
— Сейчас я, наверное, покажу вам алфавит. Разрешите взять бумагу и перо?
Паша молча протянул мне желтоватый бумажный листок и придвинул чернильницу. Ну вот и всё. Сейчас начнётся момент моего позора. Дрожащими пальцами я потянулась к перу. Неловко взяв его на манер ручки, я поднесла руку к листку и, конечно же, тут же посадила чёрную кляксу. Мысленно чертыхнувшись, но решив не отчаиваться, я всё-таки приблизила кончик пера к бумаге и начала осторожно выводить большую печатную букву "а". Получилось немного криво, но всё же получилось. Полюбовавшись своей работой, но так и не посмев взглянуть в лицо Ибрагиму, я неуверенно произнесла:
— Это буква "а", одна из самых распространённых букв. Она произносится так же, как и в турецком.
Но пока я держала перо на весу, с него опять стекла капля и упала на только что нарисованный символ.
— Ты не умеешь пользоваться пером? — догадался наконец паша.
Ну всё, меня раскрыли.
— Да... — нехотя призналась я. — Я много читала, но писала мало. Поэтому плохо пишу.
Хоть бы я смогла побыстрее научиться писать этими проклятыми чернилами...
Кое-как собравшись, я стала выводить букву заново.
— Перо поменьше наклоняй, — посоветовал Ибрагим. — И не надо так сильно надавливать.
Я попробовала последовать совету. Кажется, кое-что вышло. По крайней мере, буква "а" получилась более-менее узнаваемой.
— Запомнили, как я написала? Попробуйте сами.
Паша взял у меня перо и принялся медленно выводить букву. У него получилось даже красивее, чем у меня. Впрочем, неудивительно.
Мы двинулись дальше. Я чётко произносила каждую букву. Если её звучание не совпадало ни с одной из букв турецкого языка, повторяла несколько раз и просила повторить Ибрагима. Написание он запоминал с первого раза и без ошибок воспроизводил его сам. Немного погодя я додумалась записывать рядом с каждой буквой примерную транскрипцию из букв турецкого языка, чтобы впоследствии было легко понять, как что произносится. Так мы дошли до конца алфавита.
— Ну вот и всё, паша, — удовлетворённо сказала я. — Теперь осталось всё это выучить, и вы практически безошибочно сможете читать любой русский текст. А пока давайте я вам покажу несколько русских слов. Начнём с семьи...
И я начала произносить и записывать слова "мама", "папа", "брат", "сестра", "сын", "дочь" и прочие наименования родственников. Ибрагим повторял их за мной, переписывал сам, подписывал перевод. Потом мы перешли на овощи, затем на фрукты, дальше пошли профессии, предметы мебели... Я терпеливо объясняла произношение каждого слова, отмечала все особенности: оглушение звонких согласных на конце, замена "о" на "а" и "е" на "и" в безударном положении, использование ютированных гласных. Ибрагим-паша внимательно ловил каждое моё слово, переспрашивал, подсказывал, повторял незнакомые звуки бесчисленное количество раз, чтобы довести произношение до идеала. Мы так увлеклись, что совершенно забыли о времени и очнулись только тогда, когда за окном было уже совсем темно. Перед нами на столе лежала груда исписанной бумаги, чернильница была почти пуста, а все руки у меня были в тёмно-синих пятнах.
— Думаю, на сегодня достаточно, — проговорил мой ученик, откладывая перо. — Уже поздно, завтра продолжим. Спасибо за помощь. Ты можешь идти.
Я встала. Внезапно вспомнив наставления Нигяр-калфы, я слегка поклонилась, сцепив спереди руки, и, пятясь, вышла из комнаты.
Коридор был тускло освещён масляными лампами, развешанными по стенам. Оглядевшись вокруг, я поняла, что совершенно не помню, откуда я сюда пришла. Я никогда не умела хорошо ориентироваться в пространстве. Просить помощи у Ибрагима показалось мне неудобным, и я наугад побрела по коридору, надеясь куда-нибудь выйти или встретить того, у кого можно будет спросить дорогу. Пробродив несколько минут в полной тишине, я наконец заслышала впереди чьи-то шаги. Ускорившись, я быстро зашагала к источнику звука и вскоре различила невдалеке от себя тёмный силуэт, который при ближайшем рассмотрении оказался худенькой темноволосой девушкой. Она шла, задумчиво глядя под ноги и, как видно, не замечала меня.
— Эй, постой! — окликнула я её. — Я здесь новенькая. Не скажешь, где тут у вас комната, в которой спят служанки?
— Людская? — переспросила она чистым грудным голосом, вскинув на меня тёмные глаза. — Я как раз туда иду. Могу проводить.
— Спасибо! — я пошла рядом с девушкой.
С минуту мы шагали молча.
— Тебя Дианой зовут? — спросила наконец она, украдкой взглянув на меня. — Я от Джамиля-аги про тебя слышала.
— Да, Дианой. А кто такой Джамиль-ага?
Надо же, я о нём и не ведаю, а он уже где-то про меня разнюхал.
— Это наш главный повар. Я как раз от него сейчас иду. Сказал, появилась какая-то русская, будет нашего пашу русскому языку учить.
Я улыбнулась.
— Ну да, так и есть.
— Правда? — глаза девушки по-детски загорелись. Её живое чувственное лицо осветила мягкая улыбка. — Я много слышала о русском языке. Говорят, что он как арабский скакун. Для чужих неприступен, а тем, кто его оседлает, становится гибким и мощным орудием.
— Красивая метафора, — сказала я. — Я даже никогда не думала. А ты сама откуда?
— Я родилась в Индии, но я очень рано потеряла родителей, — в её глазах мелькнула грусть, — и меня взял на воспитание один хороший человек, португальский купец. Он брал меня с собой в поездки в разные страны, мы торговали пряностями, фарфором, тканями. Но однажды наш корабль захватили голландские пираты. Мигеля убили, а я попала в рабство.
Девушка замолчала, и мне защемило сердце. Как это, должно быть, горько — сначала потерять родителей, а потом и вовсе сделаться бесправной вещью в руках иноземцев. Впрочем, моя судьба была не лучше.
— Как же тебя зовут?
— Ишани. Это имя переводится как "владычица". Забавно, не правда ли?
Мы помолчали.
Вскоре коридор начал казаться мне смутно знакомым. Пройдя ещё немного, мы вошли в уже известную мне комнату. Царящий здесь ночный мрак лишь немного рассеивался доносящимся из коридора неверным светом масляных ламп. В полутьме были едва различимы белые лица спящих девушек.
— Где твоя постель? — спросила Ишани.
Я стала искать глазами своё спальное место.
— Кажется, вот, — я указала на свободный матрас, прикрытый одеялом.
— Смотри-ка, рядом с моей. Соседями будем.
Она села на одеяло и стала разуваться.
— Вы прям так и спите в платьях? — спросила я.
— Не переодеваться же здесь! Да и холодно к тому же. Ложись. Завтра вставать рано.
— Мне не надо. Я тут не работаю, я на особом положении, — я усмехнулась.
— Повезло, — пожала плечами Ишани. — Хотя здесь всё равно делать нечего. Скоро сама от скуки работать захочешь.
— Может быть.
Я легла и накрылась чистым белым одеялом. Лежать было жестковато, но я не привыкла жаловаться. Прикрыв глаза, я и сама не заметила, как провалилась в сон.

Глава 3.

— Подъём! Девушки! Ну-ка поднимаемся! — вырвал меня из сна уже знакомый голос.
Сонно пошевелившись, я открыла глаза и увидела Нигяр-калфу, стоявшую возле постелей.
Вот и наступило первое утро моей новой жизни. Интересно, сколько сейчас времени? Мне казалось, что нас подняли ни свет ни заря.
Девушки вокруг меня проворно заправляли постели, приводили себя в порядок после сна. Вскоре на пороге показались слуги, нёсшие низенькие деревянные столики, уставленные подносами. Рассевшись, мы принялись за еду. Завтрак состоял из варёных яиц, какого-то мяса, фруктов и стакана кефира, который здесь назывался "айран". Когда с едой было покончено, Нигяр-калфа начала распределять обязанности. Большинство получили задание вымыть пол, кто-то ушёл прислуживать за столом Ибрагиму-паше, несколько человек отправились в прачечную.
— Ишани, Диана, вы идёте помогать на кухню.
— Но я же...
— Я переговорила с пашой, и он согласился, что негоже отделять тебя от остальных. Порядок должен быть для всех един.
Вокруг послышались ехидные смешки. Девушки явно были довольны. И кто только просил её лезть... Ну ладно, делать нечего.
— Диана, — тронула меня за руку калфа, прежде чем уйти.
Отведя меня в сторонку, она тихонько сказала:
— Не обижайся, что я заставляю тебя работать. Сама понимаешь, девушки будут недовольны, что ты бездельничаешь. Дисциплина нарушится, ещё тебя, чего доброго, задирать начнут. Лучше тебе не выделяться.
Я промолчала.
— Идём? — мягко улыбнулась Ишани, когда Нигяр отошла. Глаза её неизвестно отчего весело блестели. Как я заметила, беспричинная радость вообще была ей очень свойственна.
Я кивнула, и мы отправились вон из комнаты.
Кухня оказалась небольшим, жарко натопленном помещением, потонувшим в запахе самых разных готовившихся явств. От раскалённых глиняных печей валил густой пар. Вокруг постоянно что-то булькало, шкворчало, пенилось, отовсюду доносился звон посуды и негромкий человеческий говор.
— Где Джамиль-ага? — спросила Ишани у проворного большеротого паренька, возившегося с каким-то мясом, напоминавшим говядину.
Тот неопределённо махнул рукой куда-то вглубь кухни.
Девушка осторожно пошла сквозь снующих во все стороны поваров в указанном направлении, и я побрела следом.
— Кто так режет зелень? — услышали мы сквозь общий шум бойкий старческий голос. — Помельче режь, помельче, аккуратнее, смотри...
— Джамиль-ага! — крикнула индианка и быстро засеменила в сторону голоса.
Пройдя ещё несколько шагов, мы увидели обернувшегося к нам низенького плотного старичка без усов и бороды с круглыми щеками и упитанным брюхом. Его лицо, казалось, постоянно двигалось, беспрестанно меняя выражение.
— А, девочки! — радостно заговорил он, беспокойно поправляя фартук. — Проходите, проходите! Кто это с тобой, Ишани? Неужто сама Диана-хатун?
Я улыбнулась.
— Слышал, слышал! Большая честь тебе выпала — будешь самого Великого Визиря своему родному языку учить. Не каждому такое выпадает. Ну да вы давайте, подходите вот сюда, будете сейчас баранину резать, для фарша.
Повар поставил перед нами доску с гигантским куском сырого мяса и протянул нам два кухонных ножа.
— Давайте, работайте, а я пока пойду, — и он отошёл в сторону.
Я неуверенно поднесла нож к мясу, не зная, как приступить. Украдкой взглянув на Ишани, я увидела, как она начала с силой рубить баранину на маленькие кусочки, и последовала её примеру. Работа предстояла долгая, но мы никуда не торопились.
От монотонного труда у нас вскоре развязались языки. Индианка принялась рассказывать о своих путешествиях по другим странам. Особенно часто она бывала в Китае и Японии и теперь с упоением вспоминала об узкоглазых жителях этих стран, которые торговали с её приёмным отцом. Как я заметила, она отличалась пытливым умом и наблюдательностью, быстро схватывала мелочи и хорошо их запоминала. Так, она в подробностях описала одежду азиатов, рассказала о разных видах тканей и специй, которые они продавали, и даже попробовала сымитировать их быструю, невнятную речь. Девушку приводили в восторг синие морские просторы, солёный ветер, восхитительная красота алых зорь и розовых закатов, горевших над волнами, грациозное изящество белых парусов и весёлые крики чаек. Глаза её сияли радостью, ресницы трепетали, и я уже видела её на палубе какой-нибудь каравеллы, рассекающей волны Индийского океана.
Поддавшись порыву откровенности, я и сама начала рассказывать о своей прошлой жизни, естесственно, умалчивая о некоторых подробностях. Я поведала ей о том, что все дети у нас ходят в школу, где учатся с семи до восемнадцати лет. Малышей отдают в детские сады, чтобы родители могли спокойно работать. Её ужаснуло моё откровение о том, что большинство людей у нас живёт в многоэтажках, которые я описала как некое подобие муравейников.
— Как можно жить на головах у других людей? — удивлялась она. — Вы что, даже земли своей не имеете? Только кусок воздуха?
В недоумение её привёл и мой рассказ о нашей одежде. Она не понимала, как женщины могут ходить в штанах и с короткой стрижкой, почему даже обеспеченные люди не заботятся о своём внешнем виде, носят серые и тёмные вещи. Рассказывать о нашем научно-техническом прогрессе — машинах, телефонах, компьютерах — я побоялась. Да она, скорее всего, и не поверила бы мне, посчитала бы лгуньей. Я и так понаговорила ей очень много странностей.
Когда с бараниной было покончено, нас привекли резать фрукты для щербета, а потом овощи для каких-то салатов. Через наши руки прошло столько разнообразных плодов, что, наверное, не хватило бы пальцев обеих рук, чтобы сосчитать количество их видов. Большинство овощей и фруктов я знала, но некоторые были мне незнакомы.
Наконец, когда время давно перевалило за полдень, Джамиль-ага сказал, что наша помощь больше не требуется, и отпустил нас к себе. Стараясь не попасться на глаза Нигяр-калфе, чтобы не получить новое задание, мы вернулись в людскую и сели на подушки. В другом углу расположились ещё несколько девушек и полушёпотом вели какой-то разговор, в котором то и дело мелькало имя султана Сулеймана.
— Ты умеешь вышивать? — спросила Ишани, доставая из-под подушки клочок белой ткани, на котором виднелся разноцветный узор.
— Да, я вышивала крестиком.
Этому нас научили на технологии, и одно время я очень увлекалась этим кропотливым, чисто женским занятием.
— Я очень люблю вышивать. Помню, как меня мама этому учила. Смотри, это называется "бута", — она указала на незаконченный рисунок, — или "индийский огурец". Это был первый узор, который я вышила своими руками.
По форме "огурец" скорее напоминал каплю, но я не стала возражать.
— У меня и ещё ткани есть. Нам здесь редко их дарят, но кое-что перепадает. Хочешь повышивать?
— Давай, — я с готовностью взяла предложенное полотно и иголку с уже вдетой нитью.
Правда, как только всё это оказалось у меня в руках, я внезапно сообразила, что у меня ведь нет схемы рисунка, а в ткани нету дырочек. Я всегда покупала наборы для вышивки со схемами и дырочками и вышивала строго по ним, однако здесь такого, конечно же, не будет. Передо мной лежал обыкновенный лоскут светло-голубой ткани. Как же быть?
Пока я размышляла, Ишани уселась поудобнее и принялась за работу. Игла ловко скользила между её тонких смуглых пальцев, и на клочке материи расцветали разноцветые узоры. Заворожённо наблюдая за её работой, я пыталась придумать какой-нибудь рисунок, который можно было бы воплотить в вышивку. Как назло, здесь не было даже бумажки с карандашом, где бы можно было нарисовать схему. Придётся вышивать вслепую.
Наконец решившись, я воткнула иголку в ткань и сделала первый стежок, ощутив сильное чувство дежавю. Похожим образом я себя чувствовала, когда в первый раз начала писать чернилами в кабинете Ибрагима. Но здесь, к счастью, никто не стоял у меня над душой, так что можно было не бояться ошибиться. Крестики ожидаемо получались кривыми, шатались в разные стороны, как пьяные, а про общий рисунок вообще можно было забыть. Получалось какое-то бессмысленное нагромождение перекрещивающихся стежков. Решив не отчаиваться, я стала тренироваться ставить крестики рядышком, чтобы получилась линия. Конечно, то, что у меня выходило, на линию походило мало, но я надеялась, что со временем у меня должно начать получаться. За этим занятиям я и не заметила, как прошло несколько часов.
— Диана-хатун, — окликнул меня чей-то голос, заставив оторваться от работы.
Подняв голову, я увидела Софию.
— Ибрагим-паша тебя зовёт.
Вот же блин. Увлёкшись вышивкой, я совсем забыла про Ибрагима. А вот Ибрагим, к сожалению, не забыл про меня. Хотя может и не "к сожалению". Я не знала.
Кивнув, я поднялась и подошла к двери.
— Можешь меня проводить? — попросила я гречанку.
— Ты что, не помнишь дорогу? — она с нарочитым недовольством выдохнула. — Ладно, идём.
Мы вышли из комнаты.
— Опять будете русским заниматься? — усмехнулась моя провожатая, украдкой взглянув на меня.
— А что? Ты имеешь что-то против? — беззлобно поддела я её.
Она засмеялась. Остаток дороги прошёл в молчании.
Дойдя до кабинета Ибрагима, я вошла и краем глаза заметила, что София притаилась за шторой.
— Паша, — я поклонилась, сцепив спереди руки.
Тот лениво поднял голову и жестом велел мне садиться. Я села, с любопытством поглядывая на стол. Там лежали всё те же бумаги с алфавитом и словами, аккуратно сложенные в стопку. Интересно, он выучил это всё или нет? У него, должно быть, так мало времени...
— Можешь начинать, — сказал Ибрагим. — Что ещё ты можешь сказать о русском языке?
Мой мозг заработал с удвоенной силой, придумывая, что делать. Не прошло и пяти секунд, как я набрала в рот побольше воздуха и начала говорить.
— Сегодня, я думаю, стоит выучить некоторые глаголы. Разрешите, — я потянулась к чернильнице и листам.
— Пиши лучше здесь, — Ибрагим протянул мне большую бумажную тетрадь. — Так будет удобнее.
Я кивнула и раскрыла тетрадь на первой странице. Листы были пустые, не расчерченные ни на клетки, ни на линейки. Уже увереннее, чем в прошлый раз, я взяла перо и поднесла его к бумаге, слегка приподняв кончик, чтобы с него не капало. Неожиданно меня осенила мысль.
— Паша, — я взглянула на Великого Визиря, — давайте, чтобы закрепить алфавит, я буду вам диктовать слова, а вы будете писать их.
"Вот теперь-то я точно узнаю, выучил ты или нет", — злорадно подумала я.
Ибрагим не стал спорить. Взяв из моих рук перо, он обмакнул его в чернильницу и выжидающе уставился на меня.
— Первый глагол — говорить. Го-во-рить, — по слогам произнесла я, чётко выговаривая буквы "о". — Он переводится как... — и я назвала турецкий перевод.
Склонившись над тетрадью, паша начал писать. Я с затаённым интересом наблюдала за его рукой. Первую "г" он написал правильно. Дальше всё тоже шло хорошо, пока он не дошёл до буквы "р". Написав её, Ибрагим начал было писать мягкий знак, но вовремя спохватился, зачеркнул и продолжил уже правильно.
— Да, всё верно, — сказала я, ещё раз перечитав полученное слово. — Теперь произнесите его.
Паша произнёс.
— Почти правильно. Только звуки "а" слишком выраженные. Их нужно немного съедать, — и я ещё раз произнесла это слово, стараясь говорить как можно более обыкновенно.
Ибрагим повторил несколько раз практически безошибочно. Мы двинулись дальше. Я продиктовала слова "жить", "сидеть", "писать", "читать", "стоять", "лежать", "ехать" и много других часто встречаемых глаголов. Каждый из них мы внимательно рассмотрели на предмет написания, произношения и перевода. Потом перешли на предлоги. Я показала паше самые распространённые из них: "в", "на", "над", "под", "за", "через" и другие. Я очень боялась что-нибудь упустить и больше всего на свете жалела, что у меня нет какого-нибудь учебника русского языка. Тогда всё было бы гораздо проще. После предлогов пошли прилагательные. Их оказалось очень много. Сначала я дала все цвета, потом черты характера, дальше —материалы. После этого я уже хотела было перейти к местоимениям, но паша меня остановил.
— На сегодня довольно. Уже и так скоро рассвет. Спасибо за помощь. Ты свободна.
Встав из-за стола и поклонившись, я уже хотела было идти, как вдруг меня озарила внезапная мысль.
— Паша, — неуверенно произнесла я, — могу я попросить вас об одолжении?
— Что такое? — спросил он.
— Я очень люблю гулять. Раньше я каждый день гуляла в лесу, который был рядом с нашим домом. Нельзя ли мне хотя бы иногда выходить в сад подышать свежим воздухом? Я ведь всё равно не убегу — я же пришла сюда добровольно и идти мне некуда. Какой смысл вам держать меня взаперти?
Я старалась вложить в голос и взгляд как можно больше мольбы. Кажется, это сработало. Какое-то время Ибрагим задумчиво глядел на меня, затем, что-то решив для себя, слегка прикрыл глаза и ответил:
— Хорошо. Я дам соответствующие распоряжения охране. Но учти, за территорию сада тебе заходить запрещено.
— Спасибо, паша! — я готова была прыгать от радости. Мои глаза заблестели, а рот сам собой растянулся в улыбке.
Подумав, я приблизилась и, взяв правую руку Ибрагима, приложила её к губам. Кажется, он удивился, но недовольства не выразил. Надеюсь, я поступила правильно.
Ещё раз поклонившись, я уже хотела было выйти вон из комнаты, как вдруг лицо Ибрагима исказилось гримасой боли. Согнувшись и тяжело задышав, он сдавленно застонал. Из глаз, носа и приоткрывшегося рта его закапала кровь. Я замерла, не зная, что делать, с ужасом уставившись на пашу. Внезапно тело его начало заваливаться набок, лицо покрылось нездоровым румянцем, кровь алыми струйками стекала на стол и одежду. В панике ломая руки, я отчаянно пыталась сообразить, что предпринять. Если бы дело происходило в моём родном времени, я, не задумываясь, вызвала бы скорую помощь, однако здесь это было невозможно. Что же делать? Решив, что нужно хотя бы сообщить кому-нибудь, что происходит, я выбежала из комнаты.
Оказавшись в уже знакомом мне полутёмном коридоре, я наугад бросилась в одну из сторон.
— Ибрагиму-паше плохо! — что есть силы закричала я в окружающее пространство. — Помогите! Кто-нибудь!
Мимо меня мелькали какие-то двери, колонны, широкие и узкие проходы, но вокруг не было ни души. Наконец, впереди замаячила какая-то тень. Ускорившись, я мигом подбежала ближе и увидела перед собой женщину лет сорока с взволнованными глазами.
— Скорее! С Ибрагимом-пашой что-то случилось! Здесь есть доктор?
— Я доктор. Где он? Пойдём скорее.
Мы быстрым шагом направились назад к кабинету Ибрагима. Войдя внутрь, я с ужасом увидела, что голова Великого Визиря бевзвольно свисала со стола. С его лица ручьями бежала кровь, которой на ковре уже образовалась целая лужа.
Бросившись к паше, лекарша умелым движением запрокинула его голову и устойчиво уложила её на столе. Затем, сняв с плеча сумку, она достала оттуда какой-то тюбик, поднесла к правому глазу Ибрагима и, раздвинув пальцами веки, выдавила несколько капель прямо внутрь алого потока. Кровотечение заметно ослабло. То же самое она проделала и со вторым глазом, а затем промазала так же нос и рот.
С волнением глядя на эту процедуру, я от всей души надеялась, что местная медицина была достаточно развита, чтобы справиться с этой болезнью. Я не отличалась крепкой психикой и пережить смерть человека, с которым разговоривала всего несколько минут назад, вряд ли бы смогла.
Закончив с этим, женщина отложила мазь и сказала:
— Хатун, положи руку ему на горло и начни легонько массировать.
Я слегка опешила. Мне что, душить его придётся?
— Ну же, не спи, — недовольно прикрикнула врач, и я нехотя подчинилась.
Сама докторша поставила указательные пальцы куда-то за уши пациенту и принялась делать круговые надавливания. Кажется, это возымело действие. Не прошло и пяти минут, как Ибрагим зашевелился и открыл глаза, тут же схватив меня за руку. От неожиданности я дёрнулась, но он держал крепко. Ну вот, чего я и боялась.
— Не волнутесь, паша, — поспешила меня оправдать лекарша. — Хатун делала вам массаж по моей просьбе. Всё, милая, можешь убирать руку.
Ибрагим медленно разжал хватку, и я отстранилась.
— Что со мной было? — хрипловато спросил он, глядя на доктора.
— Не переживайте, паша. Теперь уже всё позади, — ответила та. — Вам повезло, что вашим врачом оказалась я. Мне знакома эта болезнь, её находили у моего покойного деда. Это особый вид порчи, который почти не поддаётся излечению, потому что при нём невозможно остановить кровь.
— Порчи? — недоверчиво переспросил спасённый.
— Именно так объяснил нашей семье один старый лекарь. Человека можно спасти только одной особой мазью, которую я с тех пор на всякий случай всегда ношу с собой.
— Теперь опасности уже нет? — спросил Ибрагим, приподнимаясь со стола.
— Теперь нет. Только сегодня весь день могут быть приступы сильной головной боли. От них помогает тот же самый массаж, который мы сейчас делали с хатун. Нужно надавить вот на эти точки, — и она положила пальцы на кожу за ушами паши, — и одновременно помассировать шею.
— Головные боли — это ерунда, – пробормотал Ибрагим, болезненно морщась.
Внезапно взгляд его стал твёрже, и он пристально поглядел на нас.
— Только смотрите, чтоб о произошедшем никому ни звука, — внушительно сказал он.
Я поспешно закивала.
— Не извольте беспокоиться, паша, — понимающе ответила лекарь.
Ибрагим медленно кивнул, задумчиво глядя в сторону.
— Можете идти.
Поклонившись, мы вышли из комнаты.

Глава 4.

Когда на следующее утро я проснулась от привычного голоса Нигяр-калфы, я со всей силой осознала, как же плохо я выспалась. Определённо не стоило вчера так засиживаться с этим русским... Хотя, если бы я ушла раньше, Ибрагим бы, скорее всего, погиб. Тогда бы здесь такое началось...
Сонно поздоровавшись с Ишани, я вместе со всеми заправила постель и села завтракать. Будущее вселяло в меня уныние. Наверняка сегодня меня опять загрузят какой-нибудь работой. Хорошо ещё, если на кухне. А вдруг убираться заставят? А если ещё и Ишани рядом не будет, тогда я от скуки вообще завяну. Вот ведь угораздило вляпаться... Не попала бы я под эту грёбаную машину, сейчас бы доучивалась в школе последние майские деньки, а потом бы лежала на пляжике загорала. Так нет ведь, судьба решила, что слишком сладко мне жилось...
— Диана-хатун, — услышала я, поднимаясь из-за стола, чей-то голос.
Обернувшись, я увидела человека в ярко-красной одежде. Кажется, это был стражник.
— Тебя зовёт Ибрагим-паша.
И что ему ещё от меня надо?..
Кивнув, я отправилась всед за стражником и вскоре очутилась в уже знакомом кабинете.
— Доброе утро, паша, — сказала я, поклонившись.
— Слушай меня внимательно, Диана, — Ибрагим подошёл ко мне очень близко, заложив за спину руки. — Сегодня ночью я узнал, что головные боли могут быть очень и очень серьёзными. Сейчас ты поедешь со мной в токапы. Я оставлю тебя в своём кабинете, и, если понадобится, буду приходить к тебе, чтобы ты помогла мне сделать массаж. Не хочу, чтобы об этом знали лишние люди. Всё остальное время ты будешь сидеть там, никуда не высовываясь. Тебе всё понятно?
— Да, паша.
— Тогда иди за мной.
Мы вышли из комнаты и направились на первый этаж к выходу. Не знаю, была ли я рада такому исходу событий. Хорошо, конечно, что работать мне сегодня не придётся, но торчать целый день без дела в одной комнате тоже удовольствие сомнительное. Хоть бы вышивку с собой взять... Но просить об этом Ибрагима я не решилась.
Выйдя наружу, я с удовольствием вдохнула свежий запах раннего утра. Как же давно я не была на улице! Ну ничего, теперь я буду бывать здесь чаще.
У ворот дворца уже стояла оранжевая с красным узором и белым верхом карета, запряженная парой лошадей. По середине левого бока у неё виднелся вход, завешанный белыми шторами. Ибрагим залез внутрь и сел по ходу движения на мягкое жёлто-коричневое сидение. Я устроилась напротив. Послышалось протяжное "но-о", свист кнута, и экипаж тронулся. Во время движения карету довольно ощутимо трясло, так что мы постоянно немного покачивались. Слева от меня было какое-то странное окно, представлявшее собой прямоугольное скопление маленьких дырочек. Утреннее солнце светило сквозь них, отбрасывая на стены решётчатые тени.
Ехали мы недолго. Через четверть часа карета остановилась, и мы с Ибрагимом вылезли наружу. Мы оказались перед воротами большого белокаменного дворца. У входа стояла охрана в таких же красных, как и во дворце паши, одеяниях.
Пройдя сквозь тяжёлые дубовые двери, мы очутились в просторном коридоре. Его стены уходили, казалось, в самое небо и были густо расписаны жёлтыми, коричневыми и синими узорами. Свод подпирали массивные белые колонны. Вокруг по стенам были разбросаны широкие витражные окна. Дойдя до угла, мы свернули направо и пошли по уже более обычному проходу с коричневыми кирпичными стенами. Попадавшиеся нам по пути девушки в бело-синих платьях поспешно кланялись, уступая нам дорогу. Дойдя до широкой каменной лестницы с деревянными перилами, мы стали подниматься наверх. Добравшись до третьего этажа, мы практически сразу очутились перед деревянной дверью с чёрной ручкой. Открыв её, Ибрагим впустил меня внутрь и ещё раз велел:
— Сиди здесь и жди меня. Ни в коем случае не выходи.
— Хорошо, паша.
И он ушёл.
Выйдя на середину комнаты, я огляделась. Кабинет был довольно просторен. Посередине лежал цветной ковёр, у стены прямо на полу лежали подушки. "Наверное, для еды," — подумала я. Я уже успела привыкнуть к местной манере есть на полу. На стене висели красивые старинные часы. В углу стоял резной деревянный стол, на котором я разглядела две свечи в высоких подсвечниках, чернильницу с воткнутым пером, листки бумаги и несколько книг. У правой стены стояла широкая тахта с цветной коричневой обивкой и подушками, расставленными вдоль стены. К тахте вели несколько ступеней деревянной лестницы. В дальней стороне комнаты виднелся выход куда-то. Подойдя ближе, я увидела широкий белый балкон, с которого открывался неплохой вид на сад. Там были разбросаны шикарные цветочные клумбы, росли деревья, названия которых я даже не знала, с одного края стояла беседка, с другого — работающий фонтан, изображавший каменный кувшин, из которого льётся вода. Вдоволь налюбовавшись видом, я вернулась в комнату и стала думать, чем себя занять. Наткнувшись взглядом на книжный шкаф, я подошла ближе и стала разглядывать корешки книг. На большинстве названия были написаны на турецом, а на каких-то присутствовали буквы из латиницы. Одно из них я даже смогла понять, отнюдь не зная языка. Это было "La Commedia". Какая-то комедия. Я стала читать названия на турецком. В основном это были научные труды по политологии, истории и другим похожим наукам, но некоторые оказались художественными. Я увидела сборник стихов какого-то Юнуса Эмре, "Книгу судьбы" Ахмета Факифа, "Фархат и Ширин" Алишера Навои. Остановив взгляд на последней, я решила почитать её. Аккуратно вытащив книгу, я бережно распахнула её на первой странице и стала рассматривать текст. Он оказался стихотворным и состоял из таких старинных слов, что я почти ничего не поняла. Разочарованно захлопнув книгу, я сунула её обратно и стала искать дальше, но ничего интересного не просматривалось. Тогда я, решив рискнуть, вытащила несколько книг и отложила их на пол, чтобы посмотреть то, что было за ними. И тут же моё сердце пропустило удар, когда я услышала стук в дверь. Это что, Ибрагим? Да нет, он не стал бы стучаться. Мигом наклонившись за книгами, я уже почти донесла их до полки, как вдруг дверь распахнулась, и на пороге возникла красивая молодая женщина в богатом зелёном с золотой вышивкой платье, с ярко-рыжими, красиво завитыми волосами и украшением на шее. Увидев меня, она сначала застыла, как изваяние, но быстро пришла в себя и удивлённо спросила, внимательно уставившись на меня своими ясно-синими глазами:
— Что ты здесь делаешь?
Я быстренько засунула книги на полку и испуганно замерла.
— Что ты здесь искала? — не отступала девушка, медленно приближаясь. Я явно сильно её заинтересовала.
— Я... ничего... Я Ибрагима-пашу жду, — промямлила я наконец.
— Не лги мне. Что ты делала в его кабинете?
Я, наконец, пришла в себя и заговорила более уверенно:
— Честное слово, я здесь с его ведома. Не верите — спросите сами.
Не отрывая от меня пристального взгляда, гостья слегка склонила голову.
— Допустим, так. Но всё равно, зачем ты здесь?
Я внутренне застонала. Ну мог он хотя бы дверь закрыть? Что мне теперь ей отвечать?
— Я не могу вам этого сказать, — уклончиво ответила я.
— Ибрагим запретил, да? — её губы слегка тронула какая-то залихватская улыбка, которая мне совсем не понравилась. — Как тебя зовут?
— Диана.
— Никогда раньше не слышала такого имени, — удивлённо проговорила девушка. — Откуда ты?
— Из России.
На секунду лицо её застыло.
— Это правда? — неожиданно спросила она на чистом русском.
Я опешила.
— Да, — ответила я на том же языке.
Она, казалось, удивилась ещё сильнее.
— Тогда откуда же у тебя такое имя? — продолжила она на русском, и я каким-то шестым чувством поняла, что это её родной язык. Словно до этого она скрывалась за маской, а теперь открыла мне своё настоящее лицо. — Я точно знаю, что его нет в русском языке.
Ну вот, приехали.
— Моим родителям очень нравится культура Древнего Рима, и они решили дать мне имя древнеримской богини.
Это была сущая правда.
— Кто же твои родители?
— Мой папа врач, — ответила я так же, как когда-то Ибрагиму.
— Понятно... — задумчиво проговорила девушка. — Но это неважно, — глаза её снова весело блеснули. — Смотри, — она достала откуда-то коричневый мешочек и потрясла его. Внутри что-то зазвенело. Должно быть, деньги. — Мне нужно знать, что за дело тебе поручил Ибрагим.
Да за кого она меня принимает?
— Ибрагим-паша запретил мне говорить об этом, — холодно ответила я.
— За свою сохранность можешь не волноваться — я никому не назову твоего имени.
— Да не нужны мне такие проблемы. Зачем мне деньги? Мне и так хорошо.
Не хватало только впутаться в эти дворцовые интриги.
В лице девушки мелькнуло удивление, почти сразу же сменившееся раздражением.
— А ну-ка послушай, Диана-хатун, — она подошла совсем близко. Несмотря на подступивший страх, я всё же уловила, как странно эта приставка звучала в русском языке. — Мне ничего не стоит вот так вот взять, — она протянула руку и кончиками пальцев взялась за мою шею, — и придушить тебя. Ибрагим придёт и найдёт тебя уже мёртвой. И никто не подумает на меня. Какая мне выгода с твоей смерти?
Я сглотнула. Вот ведь змея... И что мне теперь прикажете делать?
Неожиданно дверь распахнулась. На пороге стоял Ибрагим. Девушка, обернувшись, так и застыла, держа меня за шею. Правда, через несколько секунд опомнилась и опустила руку.
— Госпожа, — паша слегка склонил голову в приветственном жесте, но тут же снова взглянул в лицо гостьи. Глаза его были холодны, как лёд. — Чем обязан?
— Паша... — девушка обворожительно улыбнулась. — Да я вот зашла спроситься о твоём здоровье, но застала у тебя в кабинете вот эту хатун. Не соизволишь ли объяснить, что она здесь по твоему приказу делает?
— О моём здоровье, — почти прошипел Ибрагим, — я способен позаботиться сам. А что здесь делает эта хатун, вас совершенно не касается.
— Ну смотри, — проговорила девушка, смело глядя ему в лицо. — Я ведь всё равно докопаюсь до истины.
Ещё с секунду поглядев ему в глаза, она быстрым шагом покинула кабинет. И лишь в тот момент, когда дверь за ней закрылась, с Ибрагима словно упала маска, и лицо его исказилось гримасой боли. Я быстро подошла к нему.
— Надави на эти точки, — хрипло приказал паша, поднося руку к своему горлу.
Я подчинилась, принявшись с силой массировать кожу. Постепенно тяжёлое, прерывистое дыхание Ибрагима выровнялось. Он велел мне перестать и сам опустил руку.
— Что она тебе сказала? — спросил он затем, требовательно поглядев мне в лицо.
— Спросила, зачем я здесь. Предлагала деньги, но я отказалась. Тогда она пригрозила придушить. Хорошо, что вы подошли.
Паша слегка покивал головой, задумчиво глядя куда-то сквозь меня.
— Продолжай сидеть здесь, — велел он затем. — Я закрою кабинет, чтобы больше никто не заходил.
И он снова вышел.
Я опять подошла к книжному шкафу и стала перебирать книги. В конце концов я нашла какой-то том под названием "Книга моего деда Коркута". Сюжет там был не то чтобы интересным, но хотя бы язык был мне более-менее понятен. Усевшись на тахту, я углубилась в чтение.

Глава 5.

За чтением время пролетало незаметно. Ибрагим то уходил, то возвращался, то какое-то время сидел в кабинете, что-то читал и писал. Наконец, придя в очередной раз, он объявил, что мы возвращаемся.
Поездка домой прошла без приключений. Шагнув за порог дворца, Ибрагим велел мне идти за ним в кабинет продолжать заниматься русским. Признаться, я уже успела войти во вкус занятий. Работать филологом оказалось не так уж сложно и довольно интересно. Возможно, если я каким-то чудом сумею вернуться домой, мне стоит и в самом деле пойти на учителя русского языка и литературы. Хотя, конечно, учить детей будет сложнее. Ибрагима, по крайней мере, не требовалось заставлять учиться и проверять что-либо тоже было не надо. По крайней мере, я на это не решалась. А детей нужно постоянно трясти, воспитывать, побуждать их что-то делать... Сплошная нервотрёпка. А если при этом учесть уровень зарплаты, всё возрастающую тупость и наглость детей, которую отмечают даже самые доброжелательные учителя, бесконечную бюрократию и тотальное списывание, то становится понятно, почему преподавателей в наше время днём с огнём не сыщешь. Лучше всего, наверное, как мама, работать библиотекарем. Заниматься по-тихоньку ведением отчётности, обслуживать клиентов, проводить какие-то мероприятия. Впрочем, теперь думать об этом всё равно нет смысла. Я, похоже, влипла так крупно, что возвращение домой в ближайшее время не планируется.
Вновь усевшись за стол, я продолжила своё увлекательное повествование о волшебном мире русского языка. Помня, на чём мы остановились в прошлый раз, я разобрала с пашой все виды местоимений, показала, как образовывать от прилагательных наречия, после чего решила, что с лексикой пока можно закончить, и перешла на грамматику. Начать я решила с падежей. Посчитав, что забивать голову их названиями нет смысла, я стала именовать их по номерам. Я нарисовала таблицу со всеми шестью падежами и их окончаниями, а также подписала примеры, после чего объяснила паше, что для их использования нет чётких правил, просто в процессе изучения языка он сам со временем начнёт запоминать, какой глагол какого падежа требует.
Когда с падежами было покончено, я внезапно осознала, что пропустила ещё более лёгкую тему — множественное число, и сходу рассказала, как его образовывать. Дальше я перешла к прилагательным и стала разбирать, как меняются их окончания в зависимости от рода, числа и падежа. Потом на очереди встали глаголы с их временами, родами, лицами и числами. Я так увлеклась, что готова была просидеть всю ночь, но в этот раз Ибрагим оказался бдительнее и вовремя меня остановил.
— Хватит, — сказал он. — Мне ещё нужно решить кое-какие дела.
Я встала и уже хотела было откланяться и уйти, как паша внезапно велел мне остаться.
— Диана-хатун, — сказал он, пристально глядя на меня, — у меня к тебе будет одно дело.
Я замерла, приготовившись слушать.
— Тебе нужно будет сходить к Хюррем Султан — той женщине, с которой ты сегодня разговаривала, и кое-что узнать у неё.
Так это была та самая Хюррем? Впрочем, стоило догадаться. Но зачем мне к ней идти?..
— Ты должна выяснить, что за порчу она навела на меня вчера ночью.
Я так и застыла, потрясённо глядя на Ибрагима. Он что, смеётся?
— Но как это возможно? — выговорила я наконец. — Хюррем ведь ни за что мне не скажет, вы же помните, что между нами было.
— Как ты это сделаешь, мне безразлично. Можешь предложить ей что-то взамен, сказать, что тебе позарез нужно отомстить каким-то врагам. Только я запрещаю впутывать в это дело посторонних лиц. Никто не должен знать, что произошло.
Я молчала, ошарашенно уставившись на Ибрагима. Я всегда была очень честным, порядочным человеком. Ложь и притворство были последними вещами, которыми я хотела бы заниматься. Да и потом, зачем ему рецепт этой порчи? Наверняка, чтобы наслать её ещё на кого-нибудь. Например, на ту же Хюррем. От одной мысли стать участником такого гнусного дела мне становилось плохо. Нет, мне никак нельзя было этого допустить.
— Извините, но я отказываюсь, — пересилив себя, негромко сказала я, стараясь вложить в голос как можно больше вежливости, чтобы это прозвучало не так грубо. — Мне бы не хотелось лезть в такие дела.
Не отрывая от меня пристального взгляда, Ибрагим медленно поднялся и, сложив руки за спиной, встал напротив меня. Я инстинктивно попятилась, но он вдруг резко схватил меня за руку чуть повыше локтя и с силой дёрнул на себя.
— Да кто ты такая, чтобы отказывать мне? — прорычал он, повысив голос. — Я Великий Визирь Османской империи, мне подчиняются все паши и беи, а ты, какая-то безродная служанка, смеешь мне перечить?
Я сглотнула. Мне стало страшно.
— Слушай меня внимательно, Диана-хатун. Завтра утром мы вместе поедем в топкапы. Я пойду на очередное заседание дивана, а ты найдёшь Хюррем-султан и под любым предлогом узнаешь у неё всё об этой порче. Вечером я вызову тебя сюда и потребую подробный отчёт. Если не справишься, тебя завтра же казнят. Ты меня поняла?
Я обречённо кивнула.
— Можешь идти.
Резко отпустив мою руку, он отвернулся и отошёл в другой конец кабинета, а у меня ушло несколько секунд на то, чтобы понять, что надо идти. Неловко поклонившись, я вышла из комнаты и направилась вдоль по коридору. В голове стоял один-единствнный вопрос: как быть? Последовать приказу и провернуть этот опасный трюк? Или попробовать воспротивиться? Возможно, он только для красного словца пригрозил казнью. Можно сказать, что я попробовала, но Хюррем меня и слушать не стала. Хотя это тоже опасно. Даже не знаю, что опаснее. И самое главное, везде мне придётся врать, чего я совсем не умею.
Вскоре я дошла до людской. Там сидело человек восемь девушек, расположившихся в разных позах. Кто-то вышивал, кто-то расчёсывал волосы, три служанки сидели и болтали, а одна просто глядела в потолок. Вдруг взгляд мой наткнулся на индианку.
— Ишани! — окликнула я её и, подойдя ближе, уселась рядом с ней на матрас.
Заметив меня, она оторвалась от вышивки и удивлённо спросила:
— Диана? Где это ты была весь день? Я только отвернулась, смотрю — тебя уже нет. Как сквозь землю провалилась.
— Да меня Ибрагим-паша забрал для одного дела...
— Какого ещё дела? — тут же заинтересовалась девушка.
Я замялась. Ибрагим запретил рассказывать кому-либо о том, что произошло. Но мне так хотелось поговорить с кем-нибудь по душам!
— Пойдём выйдем, — сказала я, поднимаясь и взглядом указывая на дверь.
Ишани тоже встала на ноги и мы вышли в коридор. Пройдя немного, я остановилась возле окна и посмотрела на подругу. Заинтригованная, она горящими от нетерпения глазами глядела на меня.
И я рассказала ей всё. О внезапной болезни Ибрагима, о странных словах докторши, о нашей поездке в главный дворец султана со странным названием "топкапы", о встрече с Хюррем Султан и последующем приказе паши. Она слушала молча, изумлённо уставившись на меня своими тёмными, как спелые вишни, глазами.
— Как думаешь, он и в самом деле казнить может? — с опаской поинтересовалась я у неё затем.
— Кто его знает, — Ишани задумалась. — Но на твоём месте я бы не стала испытывать судьбу. Сделала бы, как он велел.
— Я бы с радостью, — я грустно улыбнулась. — Но у меня одна проблема — я не умею лгать. И очень этого не люблю.
Девушка отвела глаза.
— Да кто же это любит? — вздохнула она. — Но иногда иначе никак.
Я молчала.
— Знаешь, — снова заговорила индианка, — я тоже была такая же вот принципиальная. — Когда я только попала сюда, мне, наверное, и шестнадцати не было. Меня вместе с другими заставили танцевать перед султаном Сулейманом. Одной из нас он должен был бросить фиолетовый платок, что одначало, что эта девушка проведёт с ним ночь. И он бросил платок мне.
Я расширившимися глазами поглядела на индианку.
— В тот миг я думала, что умру. Спать с человеком, которого я видела в первый раз в жизни и никогда не любила, казалось мне невыносимым. Я думала, что скорее умру, чем позволю этому свершиться. И я, наверное, умерла бы, если бы не доброта султана. Узнав, что я не желаю разделять с ним ложе, он смилостивился и приказал привести другую девушку, а меня оставили в покое. Видела бы ты глаза валиде-султан, — Ишани усмехнулась. — Она, наверное, думала, что весь мир сошёл с рельсов и катится в тартарары — наложница, посмевшая отвергнуть самого султана не только не была изгнана из дворца, но даже не подверглась наказанию.
Какое-то время индианка задумчиво улыбалась, глядя куда-то сквозь меня, точно видела там шокированное лицо загадочной "валиде-султан".
— Но такое здесь редкость, — грустно заметила девушка. — В большинстве случаев наложницам приходится жить по правилам. А правила здесь жестокие. Здесь нет места слабым. Здесь выживает сильнейший. Это как серпентарий — сборище гадюк по десятку на квадратный метр, которые день за днём пожирают друг друга, борясь за корм и место под солнцем. Чтобы здесь выжить, нужно уметь приспосабливаться.
Я молчала, печально глядя прямо перед собой. Мне казалось, что душа моя медленно, но верно изгваздывается в чём-то мерзком, и эта грязь с каждым мгновением засасывала меня всё сильнее.
— Я сбегу отсюда, — решительно сказала я, не глядя на подругу.
Та в ужасе прикрыла рот рукой.
— Куда? — только и смогла вымолвить она, испуганно глядя на меня.
— Куда-нибудь. Здесь я оставаться не могу. Что угодно будет лучше такой жизни.
Я опустила взгляд на свои руки, которые всё ещё были в синих чернилах. С каким упоением я учила пашу русскому языку! Как я гордилась своими успехами, как мечтала однажды заговорить с ним на своём родном языке. Неужели это всё останется в прошлом и я не смогу довести начатое до конца?
— Вход стражниками охраняется, — испуганно зашептала Ишани. — Они не пустят.
— Это ничего. Я только вчера выпросила у паши разрешение гулять в саду. Надеюсь, он уже успел отдать приказ. А если нет, придумаю что-нибудь. Никто не сможет меня остановить.
— Одумайся, Диана, — девушка положила руку мне на плечо. — А если тебя схватят? Что тогда будет?
— Хуже, чем сейчас, быть уже не может, — я провела рукой по волосам. — Дождёмся темноты, и я пойду.
Мы замолчали. Ишани нервно теребила полы платья и от волнения покусывала губы.
— Пойду прогуляюсь, — сказала я ей, медленно отходя от окна.
Индианка молча проводила меня глазами.
Я наугад побрела по дворцу. За эти несколько дней, проведённых здесь, я даже ни разу не изучила его как следует. Походив по коридорам, я вскоре наткнулась на комнату, которая, похоже, служила хозяевам спальней. У дальней стены стояла большая квадратная кровать с белёсым постельным бельём и крышей, с которой свисали такого же цвета подвязанные шторы. У правой стены распологалось вытянутое бордовое кресло, переходящее в диван, а слева был установлен камин, в котором виднелось несколько поленьев, но огня не было. Пол покрывал красный узорчатый ковёр. Опасаясь заходить в комнату без разрешения, я быстро прошла мимо.
Следующим помещением оказался склад. Здесь рядами стояли открытые деревянные шкафы с разнообразным тряпьём. Я заметила уже знакомые мне бело-синие платья, полотенца, нижнее бельё, постельные комплекты. Целыми мотками лежали нитки и разноцветные ткани. В углу я увидела мётлы и жестяные вёдра с половыми тряпками. Как ни странно, в комнате даже был диван с цветастым коричневым покрывалом и подушками. Больше ничего примечательного в каморке не было, и я закрыла дверь.
Погуляв по практически пустому дворцу, я нашла ещё множество помещений. Какие-то из них я смогла опознать, другие лишь с любопытством разглядывала, гадая о их предназначении, а третьи и вовсе были закрыты. Все комнаты объединяли желтовато-коричневые ковры, разноцветная роспись стен, мягкие диваны с подушками и резные деревянные тумбочки. Всё здесь было исполнено тонкого изящества, всё было роскошно и бросалось в глаза своей дороговизной.
Наконец, в очередной раз встретив на своём пути лестницу, я решила, что час настал и начала спускаться вниз. И в тот же самый миг моих ушей коснулась нежная мелодия, лившаяся, казалось, с самого неба. Волшебные неземные звуки струились сквозь пространство, наполяя мир сладостным ароматом весны, поэзии и красоты. Они летели во все стороны, разливались хрустальными ручейками и чистыми, серебряными голосами пели о счастье, радости, любви и чём-то ещё настолько высоком, что ему нельзя было подобрать определения. Зачарованная музыкой, я медленно спускалась по лестнице. Я не захотела заходить в людскую, чтобы попрощаться с Ишани. Она бы только заразила меня своим испугом и лишила веры в успех, которая была мне так необходима. Осторожно, почти крадучись достигнув первого этажа, я пошла вдоль него в поисках выхода.
Он отыскался довольно скоро. Не пройдя и десяти метров, я наткнулась на мощную дубовую дверь. С силой толкнув её, я выглянула наружу, но тотчас же передо мной скрестилось два меча.
— Наложницам выход из дворца запрещён, — отрывисто пробасил правый стражник, слегка повернув голову в мою сторону.
— Я Диана-хатун, — я старалась говорить как можно увереннее, хотя сердце сжималось в липких объятиях страха. — Ибрагим-паша должен был сообщить вам, что мне разрешено гулять в саду.
Стражники переглянулись.
— Прошу прощения, — сказал тот же самый охранник. — Вы можете идти.
Мечи раздвинулись, и я, ещё до конца не веря своему счастью, ступила на долгожданную свободу. Сумерки медленно сгущались. От фонарей, стоявших по обеим сторонам садовой дорожки, на траву ложились дрожащие тёмные тени. Ветер легко холодил лицо. Отойдя немного, я оглянулась на дворец. Он возвышался надо мной каменной громадой, уходившей в самые небеса — тяжёлый, монолитный, сложенный из огромного количества кирпичей. Невольно мой взгляд зацепился за балкон, видневшийся на втором этаже. На балконе горели свечи, и в их неверном пламени я разглядела тёмную фигуру паши, стоявшего у самых перил. Прижимая к груди скрипку, он бережно водил смычком по струнам, извлекая волшебные, сказочные звуки. Невольно остановившись, я загляделась на его лицо, освещённое призрачным лунным светом, и Бог знает почему мне вдруг показалось, что я где-то уже видела этот нос, эти красиво очерченные полные губы и опрятные, аккуратно уложенные волосы...
Встряхнув головой, чтобы прогнать наваждение, я отвернулась и быстрым шагом пошла по главной садовой дорожке, надеясь, что она приведёт меня к выходу. Невольно в моей голове всплыл вопрос: охраняется ли выход из сада? Если нет, то меня можно считать спасённой, если же да, то ситуация заметно осложняется. Как мне обмануть внимание стражников? Перелезть через забор? Слишком сложно. Пользуясь темнотой, пронырнуть между ними? Ещё сложнее. Как бы то ни было, пока думать об этом было рано, нужно было дождаться, пока ситуация не прояснится.
Идти пришлось довольно долго, хотя в тот момент мне было трудно судить о времени. В голове стучал навязчивый страх, но вместе с ним по телу разливалось томительное чувство азарта. Наконец, дорожка кончилась. Я упёрлась в ворота. Подойдя к забору, я увидела, что дверь закрыта на засов. Аккуратно отодвинув его, я боязливо выглянула наружу. Вокруг не было ни души. Сердце у меня подпрыгнуло, рот сам собой расплылся в улыбке. Я была на свободе.

Глава 6.

Я была на свободе. Но теперь вставала новая проблема: куда идти? Города я совсем не знала, а в такой час прохожих наверняка не встретишь. Да даже если бы я как-то узнала дорогу, то куда же мне направиться? Хорошо бы в порт, чтобы уплыть куда-нибудь подальше. Недаром ведь Стамбул омывают два моря — Чёрное и Мраморное. Но у меня не было денег, а проникнуть на борт зайцем я бы вряд ли смогла. Остаётся найти где-нибудь пристанище, устроиться на работу в какой-нибудь дом, где меня не будут втягивать в непонятные разборки. Я уже готова была и стирать, и убирать, и таскать тяжёлые дрова — всё, что угодно, лишь бы совесть моя была спокойна.
Беспрестанно оглядываясь вокруг, я медленно шла по вечернему городу. По-видимому, люди здесь ложились рано. Вокруг не было ни души, лишь в некоторых окнах виднелись слабые огни свечей. Пройдя несколько улиц, я мимоходом подумала, что теперь уже при всём желании не смогу вернуться во дворец. В такой темноте запомнить дорогу было невозможно.
В небе медленно загорались звёзды. Воздух холодел. Турция, конечно, страна тёплая, но даже здесь по ночам гораздо приятнее сидеть дома, чем слоняться по улицам. Необходимо было срочно найти, где провести ночь.
— Эй, молодка, — услышала я женский старческий голос. — Не поможешь бабушке сумки донести?
Я обернулась и увидела полную пожилую женщину в коричневом платье с объёмными тюками. Быстро подойдя к ней, я взяла один мешок и с трудом взвалила на плечи. Была бы здесь моя мама, она ни за что бы не допустила, чтобы я таскала такую тяжесть. Но мама осталась там, в далёкой родной России двадцать первого века, а я сейчас была в центре столицы Османской империи времён султана Сулеймана.
— Вот спасибо, девонька, — приговаривала, кряхтя, старушка. — А то я так понагрузилась, думала, до дому не дойду. Всё ведь самой приходится таскать! Муж мой помер, дочка уехала, сынка убили, одна я землю грешную топчу.
— Кем же вы работаете? — с любопытством спросила я.
— Да одёжки шью на продажу. Вот, тканей понакупила, — она попробовала тряхнуть одним мешком, но получилось плохо. — С самого утра бывает как сядешь, так до вечера и кроишь, и вышиваешь, и шьёшь, аж щербету испить некогда. Но зато и доход хороший. В золоте не купаюсь, но и с протянутой рукой стоять не приходится. А ты сама-то молодка, чего в такую пору по улицам таскаешься? Аль дома своего нет?
— Нет, — вздохнула я.
— Чего-й? — женщина повернулась и с удивлением воззрилась на меня выцветшими глазками. — Как это нет? Где ж ты живёшь-то?
Я внутренне застонала. И опять начинается всё то же самое. Опять меня будут расспрашивать, выпытывать, кто я, да откуда, да что, да как, а я буду думать, что ответить, чтобы меня не приняли за дуру. Может, сказать, что работала в одном доме, а меня выгнали? Но я ведь ничего делать не умею. Она сразу догадается, что в этих местах я никогда не занималась домашним хозяйством.
— Да я во дворце Ибрагима-паши работала, а теперь вот сбежала, — ляпнула я вдруг, сама не зная зачем, и тут же больно укусила себя за щёку.
Ну когда уже я научусь быть хоть чуточку изворотливее?
Старушка издала какой-то странный звук и чуть было не выронила пакеты.
— Так ты рабыня беглая? — спросила она, отдышавшись, с ужасом зыркая на меня своими серыми глазищами.
— Нет, не совсем рабыня. Я осталась одна, а Ибрагим-паша подобрал меня и устроил к себе работать. И я работала наравне с рабынями.
— Зачем же ты сбежала-то?
— Да он меня стал заставлять одно дело нехорошее сделать. Сказал, если не сделаю, казнит. А я не хотела. Вот и решила сбежать.
— О, мой Аллах, — пробормотала женщина. — Что за страсти кругом творятся... Что ж ты теперь делать-то будешь?
— Хочу на работу куда-нибудь устроиться. В какой-нибудь дом. Я убирать могу, готовить...
Говорить про стирку мне не позволила совесть. Хотя и готовить-то из местных блюд я ничего не умела.
— Ну, это, конечно, дело... Убирать, готовить — это хорошо... А знаешь, что? Иди-ка ты ко мне работать. Я женщина рабочая, пашу с утра до ночи, а ты мне будешь в хозяйстве подсоблять и в работе помогать. Хочешь?
— Конечно, хочу. Я буду вам очень благодарна.
— Вот и славненько. Звать-то тебя как?
— Дианой.
— Дианой? Ишь имя-то какое! Чай неверная?
— Что?
— В бога какого веришь?
— Иисуса Христа.
— Вот я и смотрю... Аллах тебя помилуй. А меня Зухра зовут, — сменила она тему. — Да вот, кстати, и мой дом. Заходь, заходь, не стесняйся.
Мы подошли к одноэжному каменному домику с тёмными окнами. Поставив тюки, Зухра открыла дверь и, ногой поддерживая её, втащила вещи внутрь. Я последовала её примеру и с удовольствием опустила на пол тяжёлый мешок. Рядом вспыхнул огонёк — женщина зажгла свечу.
— Проходи давай на кухню, — сказала она откуда-то уже из другой комнаты. — Это направо. Печка вроде не должна была погаснуть. Подбрось поленьев и повесь на огонь казан с шурпой. А я пока сумки разгребу.
Я прошла в указанном направлении и в самом деле нашла глиняную печь с тлеющими угольками. Отыскав в углу дрова, я захватила их обеими руками и бросила в топку. Огонь тут же запылал ярче, осветив небольшое помещение. Поискав глазами, я увидела у дальней стены деревянный шкаф, в котором нашёлся большой замаранный от долгого употребления котёл с каким-то варевом. Решив, что это и есть тот самый "казан с шурпой", я повесила посудину на вертел.
Не прошло и пяти минут, как в проёме показалась хозяйка дома. Кряхтя и охая, она вытащила откуда-то огромную ложку, подошла к очагу и стала помешивать жижу. Постепенно от котла начал подниматься густой пар, и кухня наполнилась ароматным запахом мяса и овощей.
Наконец, Зухра сняла котелок с огня и понесла его в комнату. Проследовав за ней, я увидела, как она поставила посудину на низенький столик, после чего снова сходила на кухню и вернулась оттуда с двуми ложками.
— На, — протянула она мне одну из них, садясь на подушки.
Мы что, будем есть из одной тарелки? Я на такое не подписывалась! Но делать, конечно же, было нечего. Никак не выказав удивления, я присела рядом и принялась за еду. Суп был насыщенный, жирный, с кусками какого-то мяса, которое я прежде никогда не пробовала. Из овощей я различила картошку, морковь, помидоры, капусту и болгарский перец. Всё было порезано очень крупно.
Когда с бульоном было покочено, Зухра разлила по бокалам холодный щербет. Я уже успела привыкнуть к этому турецкому напитку, который был здесь вместо чая. Щербет был приятный, сладковато-пряный, с еле заметной кислинкой.
После ужина хозяйка достала откуда-то одеяло и велела мне ложиться спать на диване. Я не знала, принято ли было в здешних домах переодеваться на ночь, но никакой сменной одежды у меня всё равно не было, так что я легла в том же платье. Зухра задула свечу и ушла спать в другую комнату, а я ещё долго не могла уснуть. Я вспоминала о тех нескольких днях, что я провела во дворце, и Бог знает почему, мне было уже жаль, что я так быстро его покинула. Раз за разом я вспоминала, как учила пашу русскому языку, как его выразительные тёмные глаза глядели на меня, и моё сердце щемилось горечью, словно вместе с освобождением я утратила что-то очень ценное, что только что приобрела. Я сама не понимала себя и удивлялась таким мыслям, но не могла прогнать их прочь. В конце концов, устав копаться в себе, я отдалась долгожданному сну.
Сколько я проспала, не знаю, но проснулась я от того, что кто-то тормошил меня за плечо.
— Вставай, соня! Завтрак проспишь, — звал меня смутно знакомый голос.
Продрав глаза, я увидела склонившуюся надо мной Зухру.
— Хорошая ж ты будешь работница, если каждый день так спать станешь! Вставай давай, пойдём завтрак готовить.
Я нехотя поднялась и отправилась следом за хозяйкой на кухню. Теперь, когда на улице было светло, я смогла во всех подробностях разглядеть комнаты, вот только смотреть здесь было особенно нечего. После роскошных залов дворца дом Зухры выглядел более чем скромно. Однотонные жёлтые обои, оранжевый ковёр, серые диваны, грязно-зелёные подушки и обыкновенная деревянная мебель. Ни росписей, ни узоров, ни витражных окон. М-да... Ну я и зажралась, конечно... Ну что поделать, к хорошему быстро привыкаешь.
Мы стали готовить завтрак. Зухра решила приготовить какой-то салат под названием "кысыр". Она велела мне мелко нарезать болгарский перец, пучок петрушки и репчатый лук, а сама взялась за фундук, грецкий орех и корень сельдерея. После этого она смешала это всё в одной посудине, залила оливковым маслом и томатным соком, слегка посыпала мелко нарезанным перцем чили и торжественно объявила, что блюдо готово. Признаться, к этому времени я успела знатно проголодаться, поэтому с жадностью набросилась на еду. Как ни странно, пили мы в этот день не щербет, а обыкновенный кофе. Для этого Зухра засыпала измельчённые зёрна в медный кофейник, именуемый туркой, залила их водой и повесила на огонь. Через некоторое время жидкость запенилась, и хозяйка разлила её по стаканам. Такого кофе я раньше не пробовала. Я привыкла пить растворимый, а у этого вкус был совсем другой.
После завтрака Зухра сказала, что сегодня я пойду на рынок торговать одеждой. Это меня обрадовало: больше всего я боялась, что меня заставят убираться или, чего доброго, стирать, чего я вообще не умела. Однако всё оказалось не так просто. Старушка завалила меня информацией о размерах, составах ткани, видах вышивки, ценах, фасонах и прочих моментах, от которых у меня закружилась голова. Я попросила бумагу с пером и подробно все записала. К счастью, благодаря паше, писать я теперь умела более-менее сносно. В конце концов, нагрузив меня тюками, Зухра подробно объяснила, как дойти до рынка и где встать и, пожелав удачи, выпроводила из дома.
Признаться, я была удивлена, что она в первый же день моей работы доверила мне свой товар. Ведь я вполне могла прихватизировать часть выручки, а то и вовсе сбежать вместе со всеми полученными деньгами. Должно быть, правы были те, кто говорил, что моя честность написана у меня на лице. Мне всегда доверяли люди, и я никогда не пользовалась этим в своих интересах.
До рынка я дошла без приключений. Кое-как отыскав нужный прилавок, я стала выкладывать одежду. Я старалась разложить всё красиво, чтобы ничего не помять и вместе с тем чтобы всё было видно. Закончив с этим, я положила перед собой "шпаргалку" и с интересом огляделась по сторонам. Вокруг меня стояли такие же столы с товаром всевозможных разновидностей. Людей пока ещё было немного.
— Эй! Ты чего это место Зухры заняла? — грубо окликнул меня издалека какой-то бородатый торговец. — Иди-ка другое найди, это занято.
— Я от Зухры, — закричала я в ответ. — Я у неё работаю теперь.
Все с любопытством уставились на меня.
— Что ж это, Зухра себе работницу, что ли, наняла? — удивлённо проговорила какая-то женщина, уперев руки в бока.
— И не боится так посылать, — с сомнением отозвалась другая. — Ещё сбежит, чего доброго, вместе с товаром.
— Зухра у нас добрая, — со вздохом сказал щупленький старичок. — Пожалела, наверное, девоньку. Ты вообще откуда?
Ну вот. Опять начинается всё то же самое. "От верблюда," — хотелось ответить мне, но я сдержалась.
— Я родителей потеряла, осталась совсем одна, — грустно пожаловалась я. — Спасибо Зухре, она меня подобрала, дала работу.
— Смотри, не подведи её, — наставительно сказал бородатый торговец, но тут же отвлёкся на какого-то богато одетого господина, который заинтересовался его тканями.
Торговля шла более-менее успешно. Поначалу я путалась в этих одеждах, долго не могла отыскать нужный размер или назвать состав ткани, чем раздражала покупателей.
— Хорош продавец! Товара своего не знает, — ворчали они.
Но понемному я втянулась и даже начала получать удовольствие. Раньше я никогда не торговала на рынке, поэтому теперь спешила наверстать упущенное. Уперев руки в бока, я бойко выкрикивала предметы одежды, ткани, цены, на все лады расхваливала свой товар, обращалась к отдельным людям, в особенности, к женщинам, потому что одежда в основном предназначалась им. Я быстро наловчилась считать деньги — серебряные монетки под названием "акче" и стала складывать их в один из тюков. Возбуждённая, румяная, с весело блестящими глазами, я умело очаровывала покупателей, советовала, кому подойдёт какой цвет и фасон, торговалась, показывала разные платья, кафтаны, предлагала примерить и даже начала рассказывать о значениях цветов, про которые слышала пару лет назад в своём родном времени.
Внезапно взгляд мой уловил что-то знакомое. Повернув голову, я почувствовала, как земля уходит у меня из-под ног. Сквозь разнородную толпу прямо в мою сторону продирались два стражника. Как и обычно, они были одеты в длинные красные одеяния и с каменными лицами выискивали что-то в толпе. Я замерла, не в силах шевельнуться. Сердце моё забилось где-то в горле, пальцы сами собой сжали плотную ткань платья. "Неужели, они ищут меня? — словно вихрь, мелькнуло у меня в голове. — А может быть, нет. Может быть, они здесь за чем-то другим и сейчас пройдут мимо...". Но все мои надежды рухнули, когда один из стражников внезапно коснулся меня равнодушным взглядом своих тёмных глаз. Сердце у меня упало. Я узнала того человека, который прошлым вечером пропустил меня через ворота. Сказав что-то своему напарнику, он указал в мою сторону, и тот тоже взглянул мне в лицо, после чего оба с удвоенным усердием стали двигаться в мою сторону. Всё происходило, словно в каком-то кошмаре, которых я так много повидала за свою жизнь. Ко мне приближались два монстра, и мне во что бы то ни стало нужно было от них ускользнуть. Оставив прилавок, я бросилась сквозь толпу в противоположную сторону. Я бежала так быстро, как это только было возможно. Люди толкались и возмущённо бормотали что-то мне вслед, но мне в тот момент не было до них никакого дела. Все мысли мои слились в одну единственную идею: бежать, бежать, бежать. И я бежала. Кое-как выбравшись с базара, я помчалась по какой-то улице. Затем свернула ещё на одну. Чуть замедлившись, я только хотела обернуться и посмотреть, далеко ли погоня, как вдруг почувствовала, как сильные руки схватили меня за талию. Я закричала, стала брыкаться. Какая-то женщина, шедшая мимо, в ужасе отпрянула и зашептала какую-то молитву. Я пыталась изловчиться, чтобы укусить нападающих за руки, но всё было тщетно. Меня схватили и грубо поволокли куда-то.
Как долго меня тащили, я не знаю. Тоскливое отчаяние заполонило душу. Что со мной будет? Меня казнят? Бросят в темницу? Лишат еды и воды? Воображение строило самые страшные гипотезы касательно моего будущего, и я не была уверена, что хотя бы часть из них не окажется правдой.
Наконец, я увидела впереди стены дворца. Меня проволокли сквозь вход, затащили внутрь и повели куда-то. Я уже не сопротивлялась. Неожиданно мы спустились куда-то вниз, в темноту, меня швырнули на пол, и позади себя я услышала лязг замка. Вдали прогудели тяжёлые шаги, и через миг всё смокло. Я осталась одна.

Глава 7.

Я сидела, прислонившись спиной к стене и обхватив руками колени. Мне было холодно, но ещё больше — страшно. Я не знала, чего ожидать, но предчувствовала, что последствия будут страшные. Ну вот, до чего всё дошло... Не успела я прожить здесь и неделю, как уже влипла в такую передрягу, воспоминаний о которой мне хватит на всю жизнь. Наверное, я не способна жить в этом времени. Мне было хорошо дома, а здесь для меня всё чужое. И как бы я ни хотела, мне невозможно это изменить. Ишани сильная, она смогла отстоять свою право на девичью честь, а я так и не сумела уберечь себя. Что теперь со мной будет? Я не знала ответа.
Прошло, по моим наблюдениям, несколько часов, прежде чем я различила вдалеке чьи-то шаги. Сжавшись в комок, я испуганно глядела в сторону звука, страшась увидеть того, кто теперь подходил ко мне.
Это оказался стражник. Приблизившись к моей камере, он открыл дверь и велел мне выходить. Я медленно поднялась и вышла из-за решётки. Грубо подтолкнув к выходу, меня повели наверх; мы прошли по коридорам и очутились в большом зале. Кажется, это было то самое помещение, в которое попадал человек, входя во дворец. Я несмело подняла глаза и тут же опустила их обратно. Передо мной стоял Ибрагим.
Какое-то время паша молча смотрел на меня, после чего подошёл и, размахнувшись, с силой ударил меня по лицу. Пошатнувшись, я упала, больно ударившись головой. К счастью, ковёр смягчил падение. Кое-как поднявшись, я снова опустила глаза в землю. Приблизившись, Ибрагим грубо схватил меня за руку и поволок к стене. Прижав меня к твёрдой поверхности, он вжал в неё мои руки и, приблизив лицо так близко, что я слышала его дыхание, яростно зашипел:
— Кем ты себя возомнила, Диана-хатун? Считаешь, что можешь покинуть мой дворец, когда вздумается? Да ты хоть знаешь, кто я такой? Стоит мне приказать, и тебе отрубят голову, стоит мне пальцами щёлкнуть, как тебя задушат, как котёнка. Как только тебе в голову могла прийти мысль пойти против меня?
Я молчала, испуганно глядя в его перекошенное от гнева лицо. Никогда в жизни мне ещё не было так страшно. Все мысли куда-то испарились, в голове стояла пустота, заполненная лишь липким животным ужасом загнанной в угол жертвы. Всё внутри меня замерло, только сердце билось гулко и отчётливо, отсчитывая уходящие мгновения.
— Слушай меня внимательно, Диана-хатун. Предупреждаю тебя в первый и последний раз, больше предупреждать не буду. Ступив в этот дворец, ты стала частью гарема, и уйти отсюда ты больше не можешь. Если попробуешь ещё раз, наказание будет жестоким. Ты всё поняла?
Я молчала, испуганно уставившись на пашу.
— Ты поняла меня? — повторил тот, тряхнув меня за руки.
Я торопливо закивала, пробормотав какое-то согласие.
— На этот раз я тебя прощаю. Можешь идти к себе. Будь готова завтра ехать в топкапы.
Он отпустил меня и отошёл в сторону, а я ещё какое-то время стояла, приходя в себя от произошедшего. Наконец, сообразив, что надо идти, я направилась к выходу из зала. Голову наполняла всё та же звенящая пустота, как будто кто-то высосал оттуда все мысли и чувства. Почти не разбирая дороги, я медленно побрела по коридору.
Постепенно ко мне возвращалась способность соображать, мысли прояснялись, и страх понемногу угасал. Как бы то ни было, я довольно легко отделалась. Вот только впереди меня ждало нечто похуже. При мысли об этом в сердце вновь закралась горькая тоска. Так или иначе, мне всё-таки придётся идти к Хюррем Султан и заводить с ней этот дурацкий разговор о порче. Как я это буду делать, одному Богу ведомо, и я искренне надеялась, что он сможет уберечь меня от сильного греха. Мне необходимо выйти сухой из этого мерзкого болота, и я приложу все усилия, чтобы добиться этого.
Внезапно я обнаружила себя на пороге людской. Похоже, ноги мои сами довели меня до дома. Заглянув внутрь, я увидела двух девушек, которые сидели на матрасах и внимательно разглядывали какой-то клочок ткани. Они не заметили меня. Я залезла рукой под подушку и достала так и не законченную вышивку. Конечно, на настоящую вышивку это походило мало, я ведь не вышивала ничего конкретного, просто училась ровно ставить крестики. Взяв в руки иголку, я продолжила работу. Постепенно монотонный ручной труд разогнал душевные волнения, и на сердце у меня восстановилась относительная благодать. Я старалась не думать о будущем, и на какое-то время вообще позабыла и о Хюррем Султан, и о паше, и о всём, что произошло со мной в последние дни. Я как будто снова сидела на уроке технологии вместе с моей подругой Сашей и, старательно выполняя свою работу, слушала какую-нибудь очередную историю Ларисы Фёдоровны из её жизни.
— Диана? — удивлённо окликнул меня знакомый голос.
Я подняла голову и увидела Ишани, застывшую в дверях.
— Что ты тут делаешь? Ты же вроде... — она осеклась, боязливо оглядевшись по сторонам. — Что, не получилось? — уже тише спросила она, подходя ближе.
Я покачала головой.
— Меня схватили на базаре, когда я продавала одежду, — печально поделилась я.
— Одежду? Какую ещё одежду? — индианка уселась рядом, с интересом уставившись на меня.
— Меня взяла на работу одна швея. Она велела мне пойти на рынок и продавать её товар. Сначала всё шло хорошо, а потом появились два стражника, схватили меня и уволокли в темницу.
Девушка в ужасе расширила глаза.
— Что же дальше?
— Дальше меня притащили к паше, он меня ударил, наорал и сказал, что завтра я всё-таки пойду к Хюррем, — я вздохнула.
Ишани понимающе покачала головой.
— Ладно, не расстраивайся. Я боялась, что будет хуже, — она ободряюще положила руку мне колено. — Боги милостивы. Может быть, всё разрешится.
— Надеюсь.
Мы помолчали.
— Ах да, я же довышивала буту. Ну, индийский огурец, помнишь? — внезапно засветилась девушка и мигом вытащила из-под подушки клочок полотна с красивым каплеобразным орнаментом. Жёлтые, зелёные и розовые нитки причудливо переплетались, образуя затейливые узоры.
— Красиво, — я бережно потрогала вышивку.
— А у тебя что? Покажешь?
Я смутилась.
— Да я пока к здешним ниткам не совсем привыкла, вот учусь простые крестики ставить, — я протянула ей свою ткань.
— Ты что, вышивать не умеешь? — округлила глаза индианка.
— Да я умею, просто немного не так... — неопределённо ответила я.
К счастью, она не стала докапываться до истины и, заметив мою неловкость, быстро отстала.
— Девушки! — в комнату зашла Нигяр-калфа. — Джамиль-ага просит помощи в приготовлении ужина. Ну-ка все быстренько на кухню.
Неожиданно её взгляд остановился на мне, и она слегка дёрнула головой, призывая подойти к ней.
— Ты совсем ополоумела, хатун? — недовольно зашептала она мне в лицо, когда я приблизилась. — Аллах тебя сохрани, зачем ты решила бежать?
— Паша меня вынудил, — пожала плечами я. — Он мне велел сделать то, что было противно моей совести.
— О, Аллах, пошли мне терпения... И ты не придумала ничего лучше, чем сбежать из дворца? Ты хоть знаешь, как нас всех тут на уши поставили, когда обнаружилось, что тебя нет? Я молила Всевышнего, чтобы всё обошлось.
— А что мне было делать? — не отступала я. — В тот момент побег показался мне самым лучшим решением.
— О, Всевышний, образумь свою рабу... Больше никогда так не делай, слышишь? Чтобы и мысли такой не было!
Внезапно во мне взыграла злоба.
— Я сама решу, что мне делать, — раздражённо сказала я, не глядя на собеседницу. — И не надо мне советовать.
Нигяр открыла было рот, чтобы что-то ответить, но так и не нашлась. Решив, что разговор окончен, я направилась вслед за остальными на кухню.
Джамиль-ага явно пребывал сегодня в хорошем настроении.
— Добро пожаловать, девочки, проходите... — радушно говорил он, помешивая что-то в огромном котле. — О, Диана-хатун! — его весёлые глаза остановились на мне. — Какая муха тебя вчера укусила? Сбежать из гарема — это ж надо додуматься! Когда отсюда выгоняют, все рыдают в три ручья, а тут, по своей воле, безо всякого разрешения...
Я внутренне застонала. Наверное, во всём дворце уже нет ни одного человека, который бы не знал, что произошло.
К счастью, сегодня меня опять поставили работать рядом с Ишани. Нарезая какие-то овощи, я стала расспрашивать её об Индии. Меня всегда интересовала эта загадочная страна. Мне нравились индийские фильмы, особенно те, в которых действия происходили в старые времена. Девушка рассказала мне о родных обычаях, национальной одежде и даже вспомнила несколько сказок, которые мама рассказывала ей в детстве.
Вечером, когда с готовкой было покончено, нас отправили в людскую ужинать. Еда состояла из каких-то незнакомых овощных салатов и фруктов. Быстро перекусив, мы ещё какое-то время бездельничали, а потом все потихоньку начали укладываться спать. Последняя девушка потушила свечи, и комната погрузилась во тьму.
Утро встретило меня мыслями о предстоящем разговоре с Хюррем. Вяло поглощая завтрак, я пыталась придумать, как я начну говорить, что скажу ей, и что она может мне ответить. Варианты получались неутешительные. В конце концов, я понадеялась, что проще будет разобраться на месте и бросила эту затею.
Сразу после завтрака меня забрал стражник. Я в последний раз бросила взгляд на Ишани, которая тихо пожелала мне удачи, и вслед за провожатым отправилась в сад.
Ибрагим стоял, сцепив сзади руки и смотрел куда-то в сторону. Заметив меня, он движением головы велел садиться и сам полез в карету. Мы тронулись.
Во всё время пути я глядела в окно, стараясь не останавливать взгляд на паше. Он тоже не смотрел на меня, занятый какими-то своими мыслями. Наконец, когда экипаж остановился, мы вылезли и направились к дверям дворца. Пройдя внутрь, Ибрагим повёл меня коридорами и вскоре, выйдя из-за очередного поворота, указал на видневшуюся вдалеке дверь.
— Это покои Хюррем Султан. Ты знаешь, что ты должна сделать. Когда закончишь, иди в мой кабинет и жди меня там.
— Хорошо, паша.
Ибрагим ушёл, а я медленно подошла к закрытой двери и остановилась. На душе у меня было паршиво. В голову лезли самые паскудные мысли, которые ещё больше нервировали мою и без того неспокойную душу. Я проклинала тот день и час, когда из-за неосторожности попала под эту чёртову машину. Если бы не она, ничего бы этого не было. В конце концов, мысленно прочитав молитву, я глубоко вздохнула и только-только хотела было постучать, как вдруг услышала изнутри голоса.
— Сейчас самый подходящий момент, Гюль-ага. — говорила Хюррем. Я сразу узнала её голос. — Паша на заседании дивана. Проникни в его кабинет и возьми что-нибудь подходящее. Например, перо.
— Не беспокойтесь, госпожа, всё будет сделано как надо.
— Ну тогда иди.
В комнате послышались шаги, и я едва успела отпрыгнуть от двери, как она распахнулась и передо мной возник невысокий круглолицый человек в зелёном кафтане и такого же цвета тюрбане. Подозрительно поглядев на меня, он прошёл мимо и закрыл дверь. Я постучалась
— Да, — раздался изнутри уже знакомый мне женский голос.
Дрожащими руками я дёрнула за ручку и, приоткрыв дверь, ступила за порог. Я оказалась в просторной комнате, по стилю напоминавшей помещения во дворце Ибрагима. У правой стены на бирюзовом диване сидела сама Хюррем Султан в красном платье.
— Это ты? — спросила она по-русски. — Зачем пришла?
Я глубоко вздохнула.
— Я готова рассказать вам, зачем Ибрагим-паша позавчера брал меня сюда.
— Правда? — глаза её засияли. — И зачем же?
— Дело в том, что несколько дней назад ночью у него случился приступ странной болезни. Изо рта, носа и глаз у него потекла кровь. Врач сказала, что спасти от этой болезни очень сложно, но всё же смогла это сделать, намазав все отверстия на лице какой-то мазью. Но она также сказала, что один день пашу могут мучить сильные головные боли, и чтобы от них избавиться, нужно делать специальный массаж: одновременно массировать горло и точки за ушами. Сначала паша отнёсся к этому скептически, но ночью он, похоже, понял, насколько сильна эта боль. И поэтому он взял меня с собой, чтобы я помогала ему делать этот массаж, потому что для него нужно три руки, а он не хотел вовлекать в это дело посторонних.
По мере моего рассказа блестящие от азарта глаза Хюррем всё больше наполнялись изумлённым восторгом. Когда я закончила, она какое-то время возбуждённо глядела куда-то в сторону, а потом вдруг рассмеялась.
— Надо же! — воскликнула она. — Кто бы мог подумать! Спасибо тебе огромное за новость, — обратилась она уже ко мне. Вот, на-ка, — она полезла в шкаф и, достав оттуда уже знакомый мне мешочек, протянула его мне.
Я решила, что момент настал.
— Хюррем Султан, — проговорила я как можно более уверенно, но всё равно мне показалось, что голос мой предательски дрогнул, — деньги мне не нужны. Не могли бы вы отблагодарить меня по-другому?
Девушка, всё ещё светящаяся весельем, выжидающе уставилась на меня.
— Врач сказала, что болезнь Ибрагима-паши — не что иное как порча, и паша уверен, что эту порчу наслали именно вы.
На этих словах и без того лучезарная улыбка султанши сделалась ещё шире, на щеках появились ямочки.
— Так вот, если это действительно так, я хотела бы узнать, что это за порча, то есть, как её наслать... Мне... очень это нужно... — я замолчала.
Всё, что я сказала, было сущей правдой, но вместе с тем мне отчётливо казалось, что я запятналась в чём-то грязном.
Какое-то время Хюррем всё с тем же весёлым выражением смотрела на меня.
— А ну-ка послушай, — заговорила она наконец уже более серьёзно. — Да будет тебе известно, что никакую порчу я никогда ни на кого не насылала. У меня, чтобы справится с Ибрагимом, есть куда более действенные методы, чем привлечение каких-то глупых шаманов с их шайтанскими заговорами. Мне, правоверной мусульманке, стыдно даже подумать о том, чтобы заниматься подобными вещами. Тебе всё ясно?
— Да, — смущённо выговорила я, поспешно кивнув.
Ну вот, кажется, всё и закончилось. Теперь можно с чистой совестью уходить.
— Ну тогда... я, пожалуй, пойду. Извините за беспокойство.
Неуклюже поклонившись, я, не оборачиваясь, нащупала ручку двери и, пятясь, вышла из комнаты.
Оказавшись снаружи, я с шумом выдохнула. Как же тяжело мне дались эти несколько минут! Но зато теперь всё осталось в прошлом. Осталось передать паше ответ, и всю эту неприятную историю можно будет считать завершённой.
Медленно идя по коридору, я вдруг обнаружила, что совершенно не знаю, где находится кабинет Ибрагима. Как же я сразу об этом не подумала... Что мне теперь делать?
Внезапно из-за поворота показался невысокий смуглый человек в сером тюрбане, коричневом кафтане и с серьгой в левом ухе.
— Извините, — остановила я его. — Вы не скажете, где мне найти кабинет Ибрагима-паши?
— А тебе зачем? — спросил он, подорительно зыркнув на меня своими быстрыми чёрными глазками.
— Мне он нужен... — я замолчала, не зная, как объяснить.
— Поднимаешься на второй этаж, там третья дверь слева, — проговорил он, всё ещё не отрывая от меня недоверчивого взгляда.
— Спасибо! — искренне сказала я и направилась в указанном направлении.
До кабинета паши я добралась без приключений. Открыв дверь, я зашла в пустую комнату и медленно побрела по ковру, придумывая, что мне делать дальше. Наверняка Ибрагим вернётся нескоро. Что мне делать всё это время? Чтение старинной турецкой литературы уже успело мне основательно надоесть, и мне не хотелось заниматься им снова. Может быть, погулять по дворцу? Можно было бы поговорить с местными наложницами, узнать об их жизни... Но вдруг паша будет против? Можно ведь ненароком на него наткнуться, а он велел ждать его в кабинете. Эх, нужно было взять с собой вышивку, было бы хоть какое-то дело.
Внезапно я услышала из коридора чьи-то крики и топот ног.
— Лови её! — донёсся издалека чей-то мужской голос.
Я, заинтригованная, подошла к двери и, приоткрыв её, выглянула наружу, чтобы посмотреть, что происходит. Но едва я успела окинуть взглядом коридор, как на меня стремительно понеслось что-то большое и лохматое и, рывком сметя меня с пути, юркнуло в кабинет. В тот же миг из-за поворота показались фигуры бегущих людей и я еле-еле успела захлопнуть дверь, чтобы остаться незамеченной. Ватага пробежала мимо, и их крики и топот затихли вдали.
Обернувшись, я увидела огромного, но страшно худого пса с коричневой свалявшейся шерстью. Замерев у дальней стены, он тяжело дышал открытым ртом и с тревогой глядел на меня. Я осторожно подошла ближе и подняла руку. Пёс дёрнулся, очевидно, подумав, что я собираюсь его ударить, но я аккуратно провела ладонью по его спине, и он затих.
— Как же ты сюда попал? — вслух размышляла я, медленно гладя собаку по грязной спутанной шёрстке.
Осторожно подняв хвост, я попыталась разглядеть половые органы. Одно время я часто ходила помогать в один собачий приют, который был рядом с нашим домом, и там меня научили определять пол собак. Приглядевшись, я увидела вытянутый пенис. Значит, кобель.
— Зачем же ты сюда забежал? — с лёгкой укоризной говорила я псу, продолжая его поглаживать. — Здесь тебе не место. Иди к Зухре, она тебя накормит шурпой. Наверное. Говорят, она добрая. А здесь тебя загоняют. Что же мне теперь с тобой делать?
Пёс жалобно глядел на меня. Наверное, он был очень голоден, вот только я не знала, где достать еды. Решив всё же рискнуть, я медленно поднялась и вышла в коридор. Заметив какую-то рабыню, шедшую мимо, я спросила у неё, где здесь кухня, и та сама провела меня туда. Кухонное помещение здесь было в несколько раз больше того, что я видела во дворце Ибрагима. Десятки людей сновали туда-сюда среди раскалённых печей и готовящихся явств.
— У вас есть какие-нибудь кости? — спросила я у какого-то толстого парня, который неторопливо резал мясо.
— Кости? Зачем они тебе? — недоумённо спросил тот.
Я заволновалась, но быстро взяла себя в руки.
— Надо, раз спрашиваю. Тебе что, костей жалко? Они же всё равно не нужны, — я сама не знала, откуда у меня взялось столько наглости. Наверное, жизнь в этом гадюшнике уже начинала давать свои плоды.
— Вон там справа мусорка, посмотри в ней. Туда, кажется, недавно бараньи кости сбрасывали.
Я пошла к указанной мусорке и в самом деле обнаружила там груду крупных бледно-розовых костей. Взяв из какого-то шкафа большую пустую посудину, я сложила туда кости и торопливо направилась вон из кухни.
— Где кабинет Ибрагима-паши? — спросила я у какой-то девушки, которая шла мимо с грудой белья.
Та с невообразимым удивлением поглядела сначала на меня, потом на посудину в моих руках, но, к счастью, с расспросами не полезла, а с самым невозмутимым видом объяснила дорогу. Поблагодарив, я направилась в указанную сторону.
Снова войдя в кабинет, я нашла собаку на том же месте, только теперь она не сидела, а лежала, положив голову на передние лапы, и тоскливо глядела прямо перед собой умными карими глазами. Подойдя ближе, я поставила перед псом тарелку с костями. Тот мигом поднялся и с жадностью набросился на еду.
— Кушай, кушай, — приговаривала я, встав в сторонке. — А потом иди к себе. Нечего тебе здесь шататься. Это место больше подходит для змей, чем для собак.
Доев, пёс вылизал миску широким языком и, облизываясь, уставился на меня преданными глазами.
— Ну что ты мне хочешь сказать? — я склонила голову набок. — Что хочешь остаться со мной? Но это нельзя. Ибрагим-паша ни за что не разрешит держать тебя у себя во дворце. Тебе и сейчас-то тут опасно оставаться, вдруг он...
Не успела я договорить, как услышала, что дверь медленно начала открываться. Что со мной в тот момент произошло, словами описать невозможно. Дыхание замерло, сердце перестало биться, всё в голове застыло, как воздух перед раскатом грома. Наверное, я умерла бы, если бы это состояние продлилось хотя бы несколько секунд, но уже в следующий миг дверь распахнулась, и на пороге показался человек, в котором я мгновенно узнала Гюль-агу — мужчину в зелёном, который несколько минут назад разговаривал с Хюррем. Ахнув, он так и застыл, держась за дверь, с изумлением вылупившись на представшую перед ним картину. Что ж, по крайней мере, это был не Ибрагим.

Глава 8.

Несколько секунд мы так и стояли, ошарашенно глядя друг на друга. Первым опомнился пришелец.
— Что это ты тут делаешь? — с подозрением спросил он. Несмотря на показную строгость, я почувствовала в его голосе доброту. — Что это за пёс? Это ты его сюда притащила?
— Он сам сюда забежал, — ответила я.
— А что это за миска? — продолжал допытываться гость, указав глазами на посудину, которая всё ещё стояла на полу.
— Это... Я ему костей принесла... чтобы покормить...
— Я тебя не понимаю, это что тебе, собачья будка? Какие ещё кости? Вот я сейчас Ибрагима-пашу позову, так он тебе покажет...
— Стойте! — крикнула я, увидев, что он уже сделал движение по направлению к двери. — Не надо!
— Ах не надо? Тогда сделай милость, уберись отсюда и пса своего забирай.
— Ибрагим-паша сам велел мне здесь сидеть, — возразила я. — А вот вы что здесь делаете?
— Как это что? — Гюль-ага еле заметно смутился. — Конечно же, я пришёл к Ибрагиму-паше...
Ага, конечно... как же...
— И зачем же? — ехидно спросила я.
Тот замялся.
— По очень важному делу, которое тебя совсем не касается.
— А вот я сейчас сама позову Ибрагима-пашу и скажу ему, что вы ворвались в его кабинет. А ещё скажу, что подслушала, как вы с Хюррем Султан обсуждали взять из его кабинета какую-то вещь, например, перо.
Гость ощутимо заволновался.
— Слушай, девочка, — выговорил он наконец. — Давай решим этот вопрос мирно. Я тихонько уйду и ничего не скажу паше про твоего пса, а ты не скажешь про меня. Идёт?
Я улыбнулась.
— Ну, значит, договорились...
Гюль-ага снова двинулся было к двери, но я внезапно опять его остановила.
— Постойте, — сказала я уже другим голосом. Более мягким, просящим. — Я вижу, вы человек добрый. Не могли бы вы как-нибудь пристроить эту собаку? Отдать её в какой-нибудь дом. Смотрите, какая она добрая... Ей нужен хороший хозяин. Вы ведь можете выходить из дворца?
Мужчина задумался.
— Выходить-то я могу, но дело-то больно сложное. У нас собак не принято держать. А впрочем, ладно, попробую. Но только я попрошу кое-что взамен. Ты ведь близка к Ибрагиму-паше, верно?
— Я работаю в его дворце, — растерянно проговорила я. При чём здесь это?
— Вот и славно. Мне нужен будет волос с головы паши.
Я изумлённо вылупилась на собеседника.
— Как? Зачем? — выговорила я наконец.
— А вот это тебя уже не касается. Просто ночью срежешь с его головы волосок и передашь служанке, когда она придёт к вам во дворец. А взамен я обойду все дома и найду где-нибудь доброго человека, который согласится взять твою псинку.
Я задумалась. Если до этого у меня не было никаких причин думать, что Хюррем может быть причастна к этой загадочной порче, то теперь я уже ощутимо склонялась к этому. Взять из его кабинета перо... потом волос... Всё это походило на сбор средств для какого-то мистического ритуала. Очевидно, увидев, что первой порчей убить пашу не удалось, Хюррем решила произвести новую. Хотела ли я стать частью этого плана? Я посмотрела на собаку и сердце моё защемило. В конце концов, Ибрагим-паша — человек явно не из лучших. Стоило ли ценить его жизнь выше счастья прекрасного животного? Я не знала ответа.
— Ладно, — сказала я наконец, — я согласна.
— Вот и чудно! Сделаешь всё этой же ночью, а завтра в полдень к вам тайком придёт служанка госпожи Нилюфер. Ты встретишь её... скажем, у прачечной и передашь ей волосок.
— Хорошо, я постараюсь. Но что пока делать с собакой? Где она будет до завтрашнего дня?
— Я вижу, ты человек честный, я тебе верю. Собакой я займусь прямо сейчас. Но учти, если подведёшь, я с тебя три шкуры спущу!
— Не волнуйтесь, не подведу.
Гюль-ага подошёл к столу и, взяв перо, сунул его куда-то под одежду. После этого он подошёл к собаке и, посвистев, сделал ей знак следовать за собой. Пёс глядел на него умными глазами и не двигался с места. Тогда мужчина наклонился, подхватил животное под мышки и прижал к себе его худое тело. Пёс не сопротивлялся.
Подмигнув мне, Гюль-ага вышел и закрыл дверь. Я осталась одна, и в тот же миг на меня навалились сомнения. Невольно мне представилось лицо Ибрагима, когда я увидела его той ночью перед побегом. Его полуприкрытые тёмные глаза задумчиво глядели куда-то в небо, а руки, прижимавшие к груди скрипку, выводили сказочные звуки...  Мне вдруг как-то странно защемило сердце, точно в него воткнули что-то острое. Непонятное, тягостное ощущение пронзило грудь. Правильно ли я поступила, поставив благополучие животного выше человеческой жизни? Я успокаивала себя, что Хюррем рано или поздно всё равно бы добилась своего. Если не через меня, то через кого-нибудь другого, так что не всё ли равно? Но внутренний голос заглушить было невозможно.
Надеясь отвлечься, я вышла на балкон и стала смотреть на сад. Там, в беседке, отдыхали какие-то люди. По бокам стояли слуги. Невольно я задумалась, какая же трудная у них работа. Вот так приходится часами стоять подле господ, ожидая поручений... Лучше уж домашними делами заниматься.
Выйдя обратно в комнату, я наткнулась глазами на тарелку, которая всё ещё лежала на полу. Надо бы отнести её на место. Наклонившись, я подняла посудину и отправилась на кухню. Кое-как найдя дорогу туда и обратно, я вернулась и стала снова бродить по кабинету. В конце концов я уселась на тахту, откинулась на подушки и прикрыла глаза, решив немного отдохнуть. Сквозь лёгкую дрёму ко мне в голову лезли навязчивые мысли об Ибрагиме, Гюль-аге и Хюррем Султан. Сознание неустанно работало, проворачивая воспоминания и стремясь разобраться, правильно ли я поступила. Но я так и не пришла ни к какому определённому ответу.
Через несколько часов пришёл паша и велел мне идти. Мы спустились во двор, сели в карету и поехали назад во дворец. Когда экипаж остановился, Ибрагим вышел и, велев следовать за собой, направился к себе в кабинет. Не без волнения я ступила в уже знакомую комнату. Повернувшись ко мне, паша сложил руки за спиной и приблизился ко мне практически вплотную, устремив на меня пристальный взгляд.
— Я слушаю тебя, — сказал он.
Глубоко вздохнув, я начала говорить. Я обладала хорошей памятью и передала наш разговор с Хюррем практически дословно. Ибрагим выслушал меня внимательно, но в конце на его лице отобразилось раздражение.
— И ты ей поверила? — спросил он у меня.
— А что мне было делать? — осторожно возразила я. — Я задала вопрос, она ответила.
— Ничего поручить нельзя, — с досадой проговорил паша, отводя взгляд. — Ладно. Пока можешь идти. Я придумаю, что делать. Хотя постой, останься, сейчас у меня как раз есть свободное время. Продолжим заниматься русским.
Я послушно прошла к столу и села на диван, выжидающе уставившись на пашу. Тот достал из шкафа уже знакомую мне тетрадь и протянул её мне. Пролистав исписанные листы, я мельком просмотрела последние темы. Что же мне ещё ему рассказать? Наверное, пора уже начать составлять предложения. Я стала смотреть слова, которые мы уже прошли и стала объединять их в конструкции: "Мама купила хлеб.", "Собака ест мясо.". "Он спит на кровати". Попутно я объясняла все грамматические правила: числа, рода, времена, падежи. Пришлось также объяснить совершенный и несовершенный вид глагола, про который до этого я ещё не рассказывала. Вскоре выяснилось, что тех слов, которые я дала, катастрофически не хватает, и я стала показывать новые, однако внезапно я оказалась сражена одной мыслью, которая до этого почему-то не приходила мне в голову. Я осознала, что всё это время учила пашу современному языку, тому, на котором разговаривают в двадцать первом веке, а он ведь сильно отличался от того, что был в этом времени. В шестнадцатом веке была совершенно другая письменность, да и лексикон был тоже другой. Мне нужно было учить его тем словам, которые в моём родном времени уже не употреблялись: соха, армяк, кольчуга, радеть, алкать и многим таким, о которых я даже и не слышала. Все примеры предложений должны были описывать жизнь шестнадцатого века, которую я совсем не знала. Что же мне делать? Я застыла, невидяще уставившись в тетрадь. Ибрагим, конечно же, тут же заметил перемену в моём настроении.
— Что случилось? — спросил он.
— Я... — я прокашлялась, — я, наверное, не смогу больше учить вас русскому языку.
— Почему? До сегодняшнего дня ты прекрасно справлялась.
Я вздохнула.
— Я всё-таки плохо знаю все тонкости. Вам лучше бы найти более учёного человека, который лучше разбирается в языке и в том, как его нужно преподавать.
— Я сам разберусь, что мне делать, — резко ответил паша. — Ты правда думаешь, что я стал бы возиться с тобой, если бы знал более сведущих носителей русского языка? В моём распоряжении есть только русские рабыни, многие из которых даже не умеют писать.
Я молчала. Мне необходимо было как-то убедить пашу взять себе в учителя какую-нибудь другую русскую девушку, но я не знала, как это сделать.
— Дело в том, — заговорила я наконец, — что я жила в особом районе России. Помните, я вам рассказывала, что у нас женщины носят штаны? Так вот, язык у нас тоже другой, не такой, как в остальной стране. Так что, боюсь, я научу вас не совсем тому, чему надо.
Какое-то время Ибрагим молчал, глядя куда-то в сторону.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Если это так, я найду другую девушку.
От сердца у меня отлегло.
— Ты можешь идти.
Поднявшись, я уже хотела было поклониться и выйти, как вдруг меня осенила внезапная мысль.
— Паша, — неуверенно проговорила я. — Ведь теперь получается, что я вам не нужна. Может быть, вы отпустите меня из дворца?
Вот же блин. Теперь он подумает, что про язык я ему нарочно наврала, чтобы уйти. С тревогой взглянув в лицо Ибрагима, я поняла, что не ошиблась. В его глазах мелькнуло опасное выражение.
— Даже не надейся, что сможешь меня провести, Диана-хатун, — прошипел он мне в самое лицо. — Я никому не позволю играть со мной в такие игры. Ты свободна.
Мне ничего не оставалось, как поклониться и покинуть кабинет. "И кто только меня за язык дёрнул, — ругала я себя, идя по коридору. — Не сказала бы, он бы, может, и сам позволил уйти, а теперь ни за что не отпустит. Какая же я дура! Вечно сама себе жизнь порчу." И тут же у меня мелькнула ещё одна мысль. Ведь если Ибрагима не станет, я автоматически получу свободу? По правде говоря, я не очень знала местные правила, но что-то мне подсказывало, что даже если официально я останусь прикреплена к этому дворцу, шансы на удачный побег у меня существенно возрастут. Ну что ж, вот и ещё одна причина сделать то, что я должна буду осуществить этой ночью. Я чуть не рассмеялась со своих мыслей. Можно подумать, я его собственными руками собираюсь зарезать! Кто знает, может, этот волос нужен Хюррем вовсе не для того, чтобы убить Ибрагима, а для чего-то ещё.
Внезапно из-за поворота показалась Нигяр-калфа.
— Диана-хатун, — обратилась она ко мне, — ты не занята?
— Нет, а что?
— Пойди на склад, возьми там метёлку и подмети третий этаж, а то девушки не успевают.
— А где склад?
— На этом же этаже иди вон туда, пройдёшь два поворота и увидишь узенькую дверь.
Кивнув, я направилась в указанном направлении. Раньше я никогда не мела пол, только дома веником могла крошки подмести, но я надеялась, что ничего сложного в этом нет. Найдя метлу, я поднялась на этаж выше, дошла до самого края коридора и принялась усердно мести. Дело это оказалось до невозможности скучным. Объём предстоящей работы вгонял меня в уныние — коридор был огромен, да ещё и людей поблизости не было. Я была одна, как в могиле. Но постепенно мысли мои рассеялись, как это всегда бывало во время монотонного труда, и я перестала замечать окружающий мир, погрузившись в себя. Я проработала до самого вечера и едва успела на ужин. После него мы с Ишани отошли в коридор, и девушка принялась расспрашивать меня о разговоре с Хюррем.
— Ну вот видишь, ничего страшного! — обрадовалась она после моего рассказа. — Не умерла ведь? И стоило ли из-за этого сбегать?
— Ну вообще, я оказалась втянута ещё в одну историю, — сообщила я и рассказала подруге о случае с собакой и последующем поручении Гюль-аги.
— Ну ты даёшь! — засмеялась та. — Прожила здесь всего пару дней, а уже влезла в такие интриги! Ты, смотри, осторожней, Хюррем здесь никто не любит, и её сообщников тоже не жалуют.
— Да я же не собираюсь ей всё время помогать. Просто сделаю, что нужно, и забуду об этом.
— Надеюсь.
Мы ещё немного постояли и вернулись в людскую. Здесь девушки уже начали потихоньку укладываться спать. Мы с Ишани сели рядом и стали ждать ночи. Как же жалко, что в этом времени не было будильников! Можно было поставить часа на три и спокойно засыпать. Хотя тогда бы другие тоже проснулись, и пришлось бы объяснять, зачем мне посреди ночи понадобился будильник.
Через какое-то время потушили свечи. Мы остались в темноте.
— Пойдём выйдем, — шёпотом предложила индианка. — А то мы здесь уснём.
Мы вышли в коридор и встали у окна. В саду горели фонари, и у самых ворот виднелись неподвижные фигуры стражников. Теперь мне уже никогда в жизни не разрешат выходить в этот сад. Наверное, Ибрагим подумал, что я затем и попросилась там гулять, чтобы потом сбежать. И Бог знает отчего мне стало от этого обидно.
— Слушай, — сказала вдруг Ишани. — А чем ты будешь волос резать?
Я замерла. Об этом-то я и не подумала!
— Может быть, просто оторвать? — предположила девушка. — Хотя нет, он проснётся. Нужно нож с кухни взять.
— Нож? — удивилась я. — Как же можно ножом волосы резать?
— А чем ещё?
И действительно. Ножниц-то здесь нет.
Мы пошли на кухню. Она оказалась закрыта.
— Пойдём на склад, там есть запасные ключи от всех дверей, — сказала индианка.
— Зачем же так делать? Так можно и совсем не закрывать.
— А никто об этом не знает. Я сама случайно увидела, когда мыло там искала.
Мы отправились на склад. Зайдя внутрь, Ишани зажгла свечу, висевшую на стене, и стала копаться в каком-то шкафу.
— Здесь все ключи подписаны. Да вот он, от кухни.
Взяв ключ, девушка предусмотрительно вытащила из канделябра свечу, и мы пошли обратно. С кухни доносился негромкий храп. В дальней её части стояли диваны, на которых спали повора. Мы тихонько двинулись вдоль шкафов, освещая путь неверным огоньком свечи. Нам попадались богатые запасы овощей, фруктов, мясных туш, сахара, муки, круп и прочей снеди. Рядами стояли миски с котлами, рядом лежали ложки. Наконец, мы отыскали и ножи. Я выбрала самый маленький и пальцем попробовала лезвие. Кажется, достаточно острое. Закрыв кухню, мы пошли на второй этаж, где располагалась спальня. Подойдя к двойным деревянным дверям, мы осторожно толкнули их и остановились на пороге. Кругом стояла тишина, слышалось лишь спокойное размеренное дыхание Ибрагима.
— Ты со мной пойдёшь? — шёпотом спросила я Ишани.
— Нужно же тебе свечу подержать. Тебе одной рукой неудобно будет резать.
Я не могла не согласиться. Мы на цыпочках вошли в комнату и стали медленно приближаться к кровати. Подойдя к изголовью с правой стороны, индианка вытянула руку со свечой, направив её к верхней части головы паши. Я подошла с другой стороны и, взяв нож в правую руку, потянулась к волосам. Неожиданно спящий дёрнулся, и не успела я вскрикнуть, как оказалась схвачена за горло. Вскочив, паша повалил меня на кровать и вдавил в мягкий матрас.
— Что ты здесь делала? — прорычал он мне в лицо, ещё сильнее стискивая хватку.
Я, задыхаясь, пыталась оттолкнуть его руками, но он держал крепко.
— Отвечай! — он с силой тряхнул меня за шею.
Мысли мои сбились, сердце бешено стучало, в голове билось лишь одно желание: дышать, дышать, дышать. Наконец, он отпустил меня и, выбив из рук нож, уже осознаннее поглядел на него.
— Зарезать меня хотела?
— Нет! — бурно запротестовала я. — Я волос хотела срезать! Меня Гюль-ага попросил!
Он перевёл взгляд на моё перекошенное от ужаса лицо.
— Гюль-ага? Откуда ты его знаешь?
— Он в ваш кабинет заходил. А там была собака, — от волнения я была как под сывороткой правды, бездумно выплёскивая всё, что знала, чтобы оправдать себя.
— Какая ещё собака?
— Она забежала. Я попросила Гюль-агу найти ей хозяина, а он взамен попросил волос с вашей головы. Я не хотела вас убивать! Честно!
Наверное, в моём лице и голосе было достаточно искренности. Кажется, Ибрагим мне поверил. Тяжело дыша, он поднялся и только тут посмотрел на Ишани, которая стояла, бледная, как смерть, со свечой в руках.
— Волос, значит, — паша задумался, посмотрев куда-то в сторону. — И когда ты должна была его отдать?
— Завтра. То есть, уже сегодня в полдень. Должна была прийти какая-то служанка по имени Нилюфер. Я должна была встретить её у прачечной и отдать ей волос.
Ибрагим слегка покачал головой, раздумывая о чём-то.
— Значит, так, — сказал он наконец, пристально поглядев на меня. — Сегодня ты весь день безвылазно проведёшь на кухне. И только попробуй куда-нибудь выйти. Завтра утром мы поедем в топкапы, я дам тебе волос и ты отнесёшь его Хюррем. Ты всё поняла?
— Да, — я кивнула, — поняла.
— А теперь идите, — он кивком головы указал на дверь.
Мы молча вышли и, не глядя друг на друга, направились в людскую. Только у самого входа индианка вспомнила про свечу, которую она всё ещё держала в руках.
— Пойду отнесу, — тихо сказала она, направившись назад, в сторону склада.
Я вошла в комнату и, подойдя к своей постели, устало опустилась на матрас. Сердце уже не колотилось, но стучало громче обычного. Вот до чего я дошла... Как я не хотела влезать в эти дворцовые интриги, и вот теперь меня используют, как хотят, в своих тёмных разборках эти большие люди. Что мне теперь делать? Я не знала ответа. Решив, что утро вечера мудреннее, я залезла под одеяло и закрыла глаза.

Глава 9.

Следующий день тянулся нескончаемо долго. Сразу после завтрака меня забрали на кухню, и из других наложниц там больше никто не появлялся. Джамиль-ага был всё время чем-то занят, а другие повара не были расположены к разговорам, так что всю работу я делала в молчании и одиночестве. Настроение у меня было скверное. Мне казалось, что с каждым днём пребывания в этом адском месте на меня налепливается всё больше и больше грязи, и скоро она заглотит меня целиком. Мне было противно самой от себя. Ну зачем я согласилась на эту дурацкую операцию с волосом? Ежу было понятно, что всё это не могло пройти гладко и обязательно должно было закончиться ещё бо;льшими проблемами. И вот теперь, не успела я выпутаться из одной истории, как уже залезла в другую. Мало мне было забот с этой глупой порчей, так теперь придётся ещё и с волосом разбираться. Что за волос подсунет мне этот Ибрагим? Волос Хюррем? Или какого-нибудь другого своего врага? Мне даже не хотелось об этом думать. И опять мне придётся быть посредником в этих грязных махинациях. Как будто кроме меня тут больше служанок нет! Почему Ишани вот живёт спокойно и не влезает ни в какие переделки, а у меня что ни день, то новая история? Когда уже это всё закончится?
Однако внезапно мне пришла в голову мысль, которая немного облегчила мои мучения. Я вспомнила, как Гюль-ага взял у Ибрагима у перо. Наверное, это должна была быть какая-то вещь жертвы, может быть, то, до чего этот человек докасывался, или что-то в этом роде. Значит, если перо будет от Ибрагима, а волос от кого-то другого, то ни один из этих людей не пострадает. Придя к этому заключению, я немного успокоилась, но всё равно мысль о грядущем предательстве вводила меня в уныние.
Чтобы себя развеселить, я стала петь песни. Моей любимой песней была "Кукла колдуна" группы "Король и шут".
— Тёмный, мрачный коридор,
Я на цыпочках, как вор,
Пробираюсь, чуть дыша,
Чтобы не спугнуть, — тихонько напевала я себе под нос, нарезая помидоры.
Дойдя до припева, я с двойным азартом начала выводить задорный мотив, покачивая в такт головой. Эта песня вполне соотвествовала моему состоянию. В тот момент я как никогда ощущала себя игрушкой в руках каких-то тёмных сил, которые управляли мной, как хотели.
Потом пошли и другие песни: "Тополиный пух", "Ветер с моря дул", "Белая ночь опустилась как облако". Мне нравились песни о любви, хоть я никогда её не испытывала. Любовь для меня была непонятным, загадочным чувством. Я много о ней слышала, читала, но везде она представлялась по-разному, так что я не знала, какой она могла бы быть у меня. Да могла ли она вообще у меня быть? Я почему-то в это не верила. Мне казалось, что я обитаю где-то в таких сферах, куда любовь не сможет добраться. Интересно, а Ишани когда-нибудь любила? В саму неё влюбиться несложно. Неудивительно, что её когда-то выбрал султан. При воспоминании об этом меня опять накрыло волной отвращения к этому месту. Когда же я наконец отсюда выберусь! Наверное, очень нескоро.
Уже засыпая, я снова подумала о волосе и том, как мне придётся его отдавать. Мне стало грустно, и на этом чувстве я заснула.
Утром сразу после завтрака меня забрал паша, и мы поехали в топкапы. Ибрагим привёл меня в свой кабинет и ушёл, на всякий случай заперев дверь. Я стала ходить по комнате, в который раз изучая глазами роспись стен и богатый интерьер помещения. Ждать мне пришлось недолго. Через четверть часа паша вернулся и принёс мне коротенький чёрный волосок. После этого он отвёл меня к покоям Хюррем и встал у конца коридора. Глубоко вздохнув, я приблизилась к двери и постучала. Изутри донеслось разрешение войти, и я несмело шагнула внутрь. Султанша в роскошном жёлтом платье сидела на диване и расчёсывалась.
— Диана? — её цепкий взгляд остановился на мне. — Ты принесла волос?
— Да, — я подошла ближе и отдала волосок.
Осторожно взяв его двумя пальцами, девушка удовлетворённо рассмотрела его в свете свечи. Глаза её загорелись, на губах расцвела улыбка.
— Молодец, — довольно сказала она и, вытащив откуда-то мешочек, протянула его мне.
— Да нет, не стоит... — я смутилась.
Я хотела было сказать, что Гюль-ага и так оказал мне неоценимую услугу, но в этот момент мне вдруг стало так стыдно, что я поспешила скорее закрыть рот, чтобы не выболтать всю правду.
На лице Хюррем отразилось недоумение.
— Ну, как хочешь, — она отложила деньги.
Я чувствовала, что ещё немного, и я сделаю что-нибудь такое, о чём впоследствии буду жалеть.
— Всего хорошего, — сказала я и, торопливо поклонившись, вышла.
Оказавшись снаружи, я глянула в конец коридора и увидела Ибрагима, который стоял, сложив сзади руки, и пристально глядел на меня.
— Всё сделала? — спросил он.
— Да, паша.
— Теперь иди ко мне в кабинет и жди меня там, — он отошёл.
Я медленно побрела по коридору. На душе было гадко. Это была даже не грязь, это было другое слово на букву "г", которое я не буду здесь произносить. Ведь я всегда была таким честным человеком! Мы заключили сделку, а я нагло нарушила условия, пусть и не по своей воле. Может быть, стоило рассказать всё Хюррем? Интересно, как бы она в таком случае поступила? Могло быть что угодно. Я боялась того, что так или иначе это дошло бы до Ибрагима, а что было бы тогда, мне не хотелось даже думать.
Внезапно я очутилась перед кабинетом паши. Наверное, я слишком часто сюда ходила, и в этот раз ноги сами привели меня к нему. Я зашла внутрь и вышла на балкон, чтобы подышать свежим воздухом. Небо было пасмурно, деревья в саду качались от сильных порывов ветра. На душе у меня тоже было неспокойно. Облокотившись о мраморный балкон, я положила голову на руки. Как же я устала от этой сложной дворцовой жизни!
Прошёл, наверное, час, прежде чем дверь распахнулась, и на пороге появился Ибрагим. Пройдя к столу, он сел на резной стул, достал какие-то бумаги и стал внимательно их изучать. Я ушла с балкона и села на тахту, украдкой устремив взгляд на пашу. Он не замечал меня. Занятый своими делами, он сосредоточенно водил взором по бумаге, потом потянулся рукой к перу, почти не глядя, обмакнул его в чернильницу и принялся что-то писать, время от времени сверяясь с каким-то текстом на другом листе. Со странным вниманием я следила за его точными, естественными движениями, находя в них какую-то непонятную, загадочную гармонию. Мне вдруг стало так спокойно и уютно вот так вот сидеть на этой тахте, откинувшись на подушки, и безмолвно наблюдать за этим коварным, жестоким человеком, который принёс мне так много страданий... Неожиданно во мне будто что-то щёлкнуло. Опомнившись, я с ужасом прислушалась к себе. Я что, только что любовалась Ибрагимом? Человеком, который ни во что меня не ставил, который заставлял меня делать противные мне вещи? С широко раскрытыми глазами я уставилась в пространство, не зная, что и думать об этом странном открытии.
Вдруг Ибрагим повернулся и посмотрелся на меня.
— Иди распорядись, чтобы принесли поесть, — велел он.
— Слушаюсь, паша.
Всё ещё пребывая в прострации от своих странных ощущений, я встала, поклонилась и направилась к выходу. Кое-как добравшись до кухни (я даже ни у кого не спросила дорогу), я остановила одного повара и спросила, кто здесь главный. Тот указал на маячившего неподалёку круглого краснощёкого мужчину в белом тюрбане с большими, как у Сталина, чёрными усами. Подойдя к нему, я сказала, что Ибрагим-паша хочет есть. Тот мигом засуетился, подозвал каких-то поваров и стал отдавать им приказания. Я отправилась обратно. Вскоре слуги принесли маленький столик, заставленный явствами. Ибрагим встал из-за стола, подошёл и опустился на подушки.
— Ты хочешь есть? — спросил он меня.
— Да, паша, — честно ответила я, бросив невольный взгляд на подносы.
— Тогда садись, ешь.
Я несмело подошла и села на мягкую подушку. Я уже успела привыкнуть к тому, что османы никогда не обедали. В течение дня могли быть только перекусы в виде сладостей. И хотя сейчас я бы не отказалась от полноценного обеда, приходилось довольствоваться тем, что было. На тарелках лежали уже знакомые мне пахлава, халва, айва, запечённая со взбитыми сливками, рахат-лукум. Рядом стояли стаканы с щербетом. Я не очень любила турецкие сладости, но выбирать не приходилось.
Когда с едой было покончено, слуги унесли столик, и Ибрагим опять вернулся к работе. Он просидел ещё несколько часов, после чего ненадолго отлучился, а, вернувшись, велел мне идти.
Мы вышли на улицу. Ветер всё не утихал. Небо нахмурилось, и я даже ощутила на голове первые крупные капли. Мы сели в карету. Послышался свист кнута, и экипаж тронулся. Я глядела в дырочки, которые играли роль окна, но ничего не могла в них разглядеть, кроме постоянно мелькающей зелени. Я думала о том, что Хюррем, наверное, уже сделала что-то с этим волоском. Может быть, таинственный обряд уже совершён, и все, кто принимал в нём участие, ждут результата. Я надеялась, что отсутствие желаемого эффекта не свяжут со мной, ведь все эти магические штучки — дело очень мутное и малопредсказуемое.
Внезапно по крыше кареты громко забарабанило. Кучер сильнее захлестал кнутом, подгоняя лошадей. Вой ветра смешивался со звуком падающих капель, образуя непередаваемую симфонию лесной грозы. Вдруг где-то совсем близко громко бабахнуло, между подвязанных штор было видно, как ослепительно сверкнула молния. В тот же миг послышалось дикое лошадиное ржание, и карета понеслась с бешеной скоростью, дёргаясь в разные стороны и подскакивая на пути. Все вокруг закачалось, дождь начал захлёстывать внутрь кареты. Я отчаянно вцепилась в сидение и с тревогой взглянула на Ибрагима. Тот сидел с неподвижным лицом и напряжённо глядел перед собой. Внезапно раздался страшный толчок, карета снова дёрнулась и упала на бок, мгновенно затихнув. Я кубарем покатилась вниз, ударившись обо что-то плечом. Холодный дождь закапал сквозь окно прямо мне на голову. Кое-как приняв сидячее положение, я поглядела на пашу. Тот с исказившимся от боли лицом сидел, неестественно изогнув левую ногу. Я подползла к стенке и стала пытаться приподнять карету, но у меня ничего не получалось. Вдруг мне кто-то помог снаружи, и карета перевернулась, встав на колёса и открыв выход. Внутрь заглянуло встревоженное лицо кучера.
— Помогите паше, — сказала я, указывая на Ибрагима.
Кучер залез в карету, помог паше приподняться и вытащил его наружу. Я вылезла вслед за ними. Вверху снова что-то громыхнуло. Дождь лил, как из ведра, и моё платье тут же вымокло. Из двух лошадей осталась только одна. Перетаптываясь в грязи, она громко фыркала и трясла головой.
— Тут уже недалёко до дворца, — обнадёживающе сказал кучер, кивнув головой на дорогу.
Выяснилось, что самостоятельно Ибрагим идти не мог. Кучер поддерживал его с левой стороны, помогая ему двигаться вперёд. Я, ёжась от холода, торопливо шла вслед за ними. Мокрая ткань неприятно липла к телу. Мне казалось, что прошла целая вечность, прежде чем мы вышли в сад и увидели впереди стены дворца. Кучер повёл пашу наверх, а я направилась в людскую. Девушки сразу обступили меня и стали спрашивать, что произошло. Одна сказала, что мне нужно идти в баню, чтобы согреться, и меня повели туда. Признаться, я была рада возможности помыться.
Баня оказалась довольно просторным помещением с белыми каменными стенами и высокими колоннами. Воздух здесь был жаркий и влажный, так что я сразу почувствовала, как по телу начало распространяться спасительное тепло. Я разделась, взяла металлическую пиалу и, подойдя к золотистому крану, стала поливать плечи и голову чистой, горячей водой. Влага приятно расслабляла, создавая чувство покоя и уюта. Окончательно согревшись, я взяла мыло и большую мягкую мочалку и принялась мыть своё тело.
Помывшись, я вышла в предбанник и нашла на крючках большое белое полотенце и сухую одежду. Тщательно вытеревшись, я как могла высушила свои густые русые волосы. Как же жалко, что здесь не было фена! Одевшись, я вернулась в людскую и уселась рядом с Ишани, которая привычно вышивала.
— Ну что, отдала волос? — спросила она меня.
Я кивнула.
Мы замолчали и больше до самого вечера не произнесли ни слова.
Поужинав, я легла спать, искренне надеясь, что уж теперь-то все треволнения остались позади, и я наконец смогу вздохнуть спокойно.

Глава 10.

На следующие утро я услышала от девушек, что у Ибрагима был вывих. К счастью, обошлось без осложнений. Лекарша быстро вправила сустав, так что уже сегодня паша снова был на ногах. А вот для меня этот день начался неудачно. Впервые с момента моего появления здесь меня заставили заниматься моим самым нелюбимым делом — мыть полы. Честно говоря, я удивлялась, как мне удавалось так долго этого избегать. Дворец был огромен, а прислуги имелось не так уж много. На меня повесили бо;льшую часть комнат первого этажа, и я с тоской думала, что работы здесь хватит на целый день. Ситуацию усугубляло ещё и то, что мне приходилось работать совсем одной. Не с кем было даже словом перекинуться.
Однако не успела я проработать и несколько часов, как произошло такое, перед чем смог померкнуть даже невыносимый труд уборщицы. В очередной раз наклонившись к ведру, чтобы смочить тряпку, я едва не вздрогнула, услышав прямо над собой знакомый голос.
— Диана-хатун!
Я встала и обернулась. Передо мной стояла Хюррем. Вид у неё был то того разъярённый, что я невольно начала отступать назад и чуть не повалила ведро с водой.
— Что это такое? — грозно спросила султанша, поднеся к моему лицу зажатый между двумя пальцами ярко-рыжий волос.
Сердце у меня упало. О нет. Только не это.
— С Ибрагимом спелась, да? — она яростно сверкала глазами. — Чем он тебя подкупил? Золотом? Нарядами?
Я молчала, не зная, как отвечать.
— Гюль-ага посчитал тебя честным человеком, — гневно вычитывала она. — Доверился тебе. И так ты ему отплатила?
— У меня не было другого выхода, — вымолвила я наконец. — Ибрагим-паша проснулся, когда я срезала у него волос и подумал, что я хочу его зарезать. Я, чтобы оправдаться, всё ему рассказала. И он велел передать вам тот волос, который дал мне он сам. Я не могла ослушаться.
Хюррем подошла и с размаху ударила меня по щеке.
— Предательница!
Мне стало стыдно.
— Поймите, Хюррем Султан, — торопливо заговорила я, заглядывая ей в глаза. — Что мне было делать? Ибрагим-паша — Великий Визирь, в его руках вся власть. Стоило ему приказать, как меня бы убили, и никто бы обо мне не вспомнил. Ведь ритуал всё равно не сработал. Я знала, что кроме волоса там нужна была ещё какая-то вещь, связанная с жертвой, а паша этого не знал.
Хюррем с холодной яростью глядела на меня.
— Видеть тебя больше не хочу! Не смей больше никогда мне на глаза попадаться! — проскрежетала она и, развернувшись, направилась прочь.
Я в изнеможении провела рукой по лицу. Теперь я уже жалела, что вовремя не рассказала Хюррем всей правды. Возможно, она бы меня защитила и сумела бы скрыть всё от Ибрагима, но даже если и нет, его потенциальный гнев уже казался мне не таким страшным, как обвинение в предательстве, которое бросила мне Хюррем. Конечно, я понимала, что никогда не была её верной союзницей, поэтому и предавать мне было некого, но убедить себя в этом было непросто.
Однако, если я думала, что лимит неприятностей этого дня уже исчерпан, то я ошибалась. Когда я, изнывая от горьких мыслей, роившихся в мозгу после разговора с Хюррем, мыла какую-то очередную комнату, меня снова окликнули.
— Диана-хатун!
Обернувшись, я увидела Айнур, стоявшую в дверях.
— Ибрагим-паша тебя зовёт.
Я внутренне застонала. Как я надеялась, что этот день принесёт мне облегчение, но пока что на меня сыпались сплошные проблемы. Что ещё этому Ибрагиму от меня нужно? Полная самых нехороших предчувствий, я направилась в его кабинет. Подойдя к входу, я робко ступила за порог.
— Паша, вы меня звали?
Ибрагим повернулся и, сложив сзади руки, пристально поглядел на меня. Глаза его горели тёмным огнём, не предвещавшим ничего хорошего.
— Объясни, пожалуйста, — проговорил он, с трудом сдерживая гнев, — как это так получилось, что после того, как ты отдала Хюррем её волос для проведения какого-то магического обряда, призванного навредить жертве, Хюррем сегодня была в полном порядке, а мои лошади вчера по неясной причине взбесились от простого раската грома, перевернули карету, и в результате у меня случился вывих?
Я замерла, боясь пошевелиться. Я и подумать не могла, что на эту ситуацию можно посмотреть под таким углом.
— Паша, — я сглотнула, — уверяю вас, я отдала Хюррем тот волос, который вы мне дали. Сегодня утром она приходила и кричала на меня, что я её обманула. Похоже, она каким-то образом случайно смыла краску, увидела, что волос не тот, и не стала проводить ритуал.
Я со страхом глядела на Ибрагима, ожидая его реакции. Если сейчас он обвинит меня во лжи, мне конец.
— Диана-хатун, — проговорил он наконец, — меня уже порядком выводит из себя вся эта шайтанская история с этой чертовщиной. Завтра же ты пойдёшь к Хюррем и расспросишь её обо всём. Теперь она уже не сможет сказать, что непричастна ко всему этому.
Я посмотрела на пашу как на сумасшедшего.
— Как же я пойду? Только сегодня она сказала, что не хочет меня видеть и велела не сметь больше показываться ей на глаза. Она ведь меня и слушать не станет.
Ибрагим, не отрывая от меня пристального взгляда, приблизился и встал прямо напротив меня.
— Ты должна получить ответ, чего бы тебе это ни стоило. Найди выход.
Поглядев на меня ещё с секунду, он отвернулся и отошёл в сторону.
— Ты свободна.
По инерции поклонившись, я вышла вон из кабинета. Ну вот и всё. Плакали мои надежды о начале спокойной жизни. Теперь весь вечер мне придётся ломать голову о том, как выведать у Хюррем об этих загадочных обрядах. Признаться, меня саму уже начала здорово интересовать вся эта история. Судя по всему, до недавнего времени на руках у султанши не было этих таинственных оккультных знаний. Откуда же они появились? Как мне узнать это у Хюррем?
Вновь спустившись на первый этаж, я вернулась в недомытую комнату и продолжила работу. Плюсом этой истории было то, что теперь я, по крайней мере уже не думала о своём мнимом или реальном (я так и не решила) предательстве Хюррем. У меня появилась забота поважнее. Однако это, конечно, не означало, что будь моя воля, я бы не избавилась от этого дурацкого задания. Невольно я стала задаваться мыслью, что будет, если я не справлюсь. Он убьёт меня? Или накричит и успокоится? Я не знала, и это незнание меня пугало.
Весь оставшийся день голова моя неустанно работала, строя самые фантастические варианты решения проблемы. Первым делом мне пришла идея предложить что-нибудь взамен необходимых сведений. Например, оказать какую-нибудь услугу. Хотя после случая с волосом она вряд ли на такое пойдёт. Может быть, подкупить какую-нибудь её служанку? Ибрагим, наверное, даст денег. Вот только что-то мне подсказывало, что если Хюррем что-то и рассказывала своим слугам, то только тем, в чьей преданности она была уверена. У меня мелькнула даже мысль взять на кухне нож, подобраться ночью к постели Хюррем и выведать у неё всё под страхом смерти, но я с ужасом отмела её. У меня никогда не хватит смелости.
Я проработала до самого ужина, а после еды отвела в сторонку Ишани и рассказала ей всё.
— Да уж... Ну ты и попала, — сочувственно протянула та. — Что же теперь делать?
Ах, если бы я знала!
— Может быть, придумаешь сама, что это за обряды, и скажешь, что поговорила?
— Да нет... Я так не могу. Я не смогу солгать.
— Но тебе по-любому придётся. Как иначе ты у неё выведаешь? Скажешь: вот, меня Ибрагим послал узнать, каким образом ты пыталась его убить?
— Да она и так поймёт, что я от Ибрагима... А впрочем, даже если и не поймёт, то всё равно не скажет. Я боюсь, она меня и на порог не пустит.
— Чего вообще паша к тебе привязался? У него что, слуг больше нет? Мог бы подговорить кого-нибудь поближе к Хюррем.
— Всё равно ничего не выйдет. Её так просто не проведёшь. Иначе бы она не продержалась столько времени в этом гадюшнике.
Мы проговорили до поздней ночи, но так и не пришли к какому-нибудь решению. В конце концов решив отдаться на волю судьбы, я, вконец измочаленная, легла спать.
Утро встретило меня безрадостно. За завтраком мы с Ишани почти не разговаривали, а сразу после него меня вывели на улицу, и мы с Ибрагимом отправились в топкапы.
Сердце моё давила тоска. У меня уже не было сил думать, что делать. Все мысли куда-то испарились, и душу окутала безнадёжность. Я не знала, что со мной будет и стремительно гнала прочь все мысли об этом. Я так устала от этой глупой затянувшейся истории с этими сатанинскими обрядами, от которой больше всех страдали мои нервы. Неужели я так провинилась перед судьбой, что она засунула меня в самое пекло этой чудовищной битвы за место у трона?
Наконец, мы приехали. Не глядя по сторонам, я вслед за пашой вылезла из кареты. Тот пошёл по своим делам, а я отправилась к Хюррем.
До её покоев я добралась без приключений, ни разу ни спросив ни у кого дорогу. Глубоко вздохнув, прочитав молитву и даже тайком перекрестившись, я постучалась. Ответа не последовало. Тихонько приоткрыв дверь, я опасливо заглянула внутрь. Комната была пуста. Разочарованно оглядевшись, я уже хотела было уйти, как вдруг меня осенила мысль. Вряд ли Хюррем держит свои тайные знания в памяти. Наверняка они где-то записаны, и эти записи находятся здесь, в этой комнате. Как мне в голову не могла прийти такая простая мысль, как обыскать покои Хюррем?
Ещё раз пугливо оглядев комнату, я торопливо прошла внутрь и тут же бросилась к высокому шифоньеру, стоявшему у правой стены. Открыв дверцы, я заглянула внутрь. Там на вешалках висели разноцветные платья. Никаких письменных источников я не заметила. Кинувшись к открытым шкафам, прибитым к стене, я обшарила рукой все полки, но и там ничего не нашлось. Дрожа как в лихорадке от дикой неумолкающей тревоги, я побежала к проходу в смежную комнату. Это оказалась спальня. Тут же мой взгляд наткнулся на постель. Подойдя ближе и подняв подушку, я едва сдержала возглас радости. На синей простыне лежала тёмная тетрадка. Схватив её и открыв на первой странице, я прочитала название, явно написанное чернилами: "Рукопись о смерти и любви". Страх в моей душе немного потеснился, уступив место интересу. Я перевернула страницу и увидела заглавие: "Заклятие первое: Strungulatio". Да! Это оно! Я моментально выбежала из комнаты, а потом и из покоев и затравленно огляделась. Коридор был пустынен. Сердце моё бешено стучало, руки тряслись, книга едва не вываливалась из ослабевших пальцев. Я быстрым шагом пошла по коридору в сторону кабинета Ибрагима-паши. До него я добралась без приключений, почти никого не встретив. Девушки, непринуждённо проходившие мимо, не обращали на меня никакого внимания. Только войдя внутрь, я смогла перевести дух и в изнеможении прислонилась к двери, слегка подогнув колени. Страх мало-помалу отступал, сердцебиение нормализовывалось. Наверное, я сейчас была очень красной. От волнения у меня всегда кровь приливала к голове. Но это ничего, теперь всё позади. Разгадка тайны теперь у меня в руках, и вся эта затянувшаяся история, наконец, закончится. Подойдя к тахте, я опустилась на сидение и снова открыла книгу. Это и в самом деле была рукопись: весь текст был написан от руки. К счастью, почерк оказался довольно понятным, и я с интересом стала поглощать написанное. Как я и подумала, книга рассказывала о различных заклятиях, а также о том, как отменить их действие. Как гласило, оглавление, обряды делились на два вида. Первая часть сборника была посвящена смертоносным заговорам, призванным разными способами покончить с человеком, вторая же оказалась рецептами приворотов. Наверное, поэтому у тетради было такое странное название. Почти во всех таинствах требовались волосы жертвы, но где-то они заменялись на кровь, слёзы и даже слюну. Также нередко требовались и другие вещи: то, до чего человек докасывался, к чему он был привязан, что сделал своими руками и так далее. Одним из первых я нашла заклятие, которое вызывало неконтролируемый поток крови из всех отверстий лица. Оно было, пожалуй, самым простым: для него требовался лишь кусочек одежды жертвы. Достаточно залезть в шкаф и украсть какую-нибудь вещичку. Понятно, почему Хюррем решила начать с него.
Однако чем дальше я листала тетрадь, тем больше думала, сколько бед она может принести. В нашем мире и так существовало слишком много способов для убиения ближних, а тут предлагалось ещё несколько десятков. Самым лучшим решением было поскорее уничтожить книгу, но я не знала, что сказать паше. Что я ничего не смогла выяснить? Так он меня затерзает. А если рассказать правду, то затерзает ещё сильнее. Пребывая в таких мыслях, я вдруг услышала, что дверь отворилась, и в комнату вошёл Ибрагим. Остановив взгляд на мне, он тут же заметил тетрадь в моих руках.
— Что это такое? — спросил он.
— Это я нашла под подушком у Хюррем Султан, — ответила я.
Поднявшись и подойдя ближе, я протянула ему рукопись.
— По-видимому, это и есть разгадка тайны обрядов. Здесь записано множество рецептов разных заклятий. Среди них есть и то, что было у вас.
Паша взял из моих рук книгу и стал медленно листать её, вчитываясь в текст. Губы его тронула довольная улыбка.
— Молодец, — сказал он, посмотрев на меня. — Ты мне очень помогла.
Пройдя к столу, он опустился на стул, положил перед собой тетрадь и принялся медленно переворачивать страницы, просматривая содержимое. Я с тревогой глядела на него. Какие планы он сейчас строит? Ищет подходящий способ избавиться от Хюррем? Рано я радовалась, что все беды позади. Ибрагим ни за что не упустит случая расквитаться с султаншей, так что вся эта сатанистика пойдёт по новой. Остаётся лишь надеяться, что мне удасться избежать участия в этих тёмных делах.
Прошло где-то полчаса, прежде чем паша закрыл книгу и, оставив её на столе, вышел из кабинета. Вот бы сейчас взять её и сжечь об эту свечу. Но я знала, что никогда не решусь на это.
Ибрагима не было довольно долго, а когда он вернулся, сердце моё упало. В одной руке он нёс рыжий волос.
— Возвращаемся, — коротко сказал он, спрятав волос между страницами книги, и мы направились вон из комнаты.

Глава 11.

До дворца мы доехали без приключений. Ступив за порог, я уже хотела было отправиться в людскую, но Ибрагим внезапно велел мне следовать за собой. Мы прошли в его кабинет, после чего он открыл тетрадь в тот месте, где лежал волос и положил её на стол.
— Принеси с кухни казан с чистой водой и стакан чечевицы, — велел он мне.
Ну вот, мне опять нужно помогать ему проворачивать его тёмные делишки. Теперь уже и в колдовстве придётся принимать участие. А это вообще-то грех. Кстати, и в исламе тоже, если верить Хюррем. Но делать было нечего. Отправившись на кухню, я взяла требуемое и отнесла в кабинет Ибрагима. Да так и замерла на пороге, уставившись на то, что увидела. Паша сидел за столом и вписывал пером какие-то слова в большой знак сердца, нарисованный на бумаге. Это же... приворот! Я точно помнила, что символ сердца следовало рисовать только для тех заклятий, которые призваны были вызвать любовное чувство. Для смертоносных обрядов это не требовалось. Что же он делает?.. Неужели он... От внезапной догадки у меня перехватило дыхание. Ибрагим влюблён в Хюррем? Как это может быть? Они же ненавидят друг друга! Ведь паша пытался её убить, подсунув ей вместо своего её собственный перекрашенный волос. С того момента прошло лишь несколько дней, не мог же он за это время внезапно воспылать к ней любовью? Что-то тут было не так.
Всё ещё раздумывая надо всей этой ситуацией, я молча подошла и поставила на стол посудину вместе со стаканом.
— Можешь идти, — сказал мне Ибрагим, не отрываясь от письма.
Я поклонилась и вышла, но, влекомая любопытством, не стала уходить, а притаилась за шторой, во все глаза уставившись на пашу. Какое-то время он выписывал на бумагу всё, что было нужно, затем бросил листок в воду и стал посыпать сверху чечевицей. Когда стакан опустел, паша вытащил из книги волос и бросил его в воду. Затем он взял казан, поднёс его к камину и повесил на огонь. Встав рядом, он пристально наблюдал за языками пламени, лизавшими днище котла. Через какое-то время от воды повалил пар, становившийся всё гуще, а потом начали появляться пузырьки. Через минуту котёл уже во всю бурлил. Жидкость медленно испарялась. Недоумённо глядя на лицо Ибрагима, я, как мне показалось, разглядела на его губах лёгкую зловещую и самодовольную улыбку, после чего тихонько отошла от шторы и отправилась к себе.
Несколько часов я бесцельно бродила по коридорам, предываясь беспорядочным мыслям. Я думала об Ибрагиме, Хюррем, загадочной тетради, привороте и пыталась вникнуть в смысл происходящего. И вдруг меня осенила мысль. Что, если паша решил влюбить в себя султаншу не для того, чтобы закрутить с ней роман, а просто чтобы заставить её мучиться от неразделённых чувств? Может быть, убивать девушку он пока не планировал, а хотел лишь заставить её страдать. Эта мысль показалась мне довольно правдоподобной. Я уже хотела было отправиться в людскую, как вдруг впереди послышались шаги, и прямо из-за поворота на меня вылетела Хюррем Султан.
— Где Ибрагим-паша? — раздражённо спросила она у меня.
— В своём кабинете. Пойдёмте, я провожу.
Я повела султаншу к паше. Девушка шла молча, резко рассекая воздух широкими шагами, и я едва поспевала за ней. Наконец, мы пришли. Хюррем ворвалась внутрь, а я снова притаилась за шторой.
— Ибрагим-паша, — гневно заговорила султанша, — это ты украл у меня тетрадь с заклятиями?
Ибрагим, пристально глядя на девушку, медленно поднялся из-за стола и сложил сзади руки. На губах его появилась лёгкая усмешка.
— Не вы ли сами, Хюррем Султан, говорили, что располагаете гораздо более надёжными способами борьбы со мной, чем шайтанские заговоры?
Секунду Хюррем молчала. Глаза её пылали гневом.
— Ты заплатишь за это, паша, — выговорила она наконец, яростно глядя в его глаза. — Хорошо заплатишь. Я тебе обещаю.
И, развернувшись, она вышла прочь из комнаты.
Внезапно ко мне в голову пришла мысль, и я побежала за султаншей.
— Хюррем Султан, — окликнула я её, когда мы отошли достаточно далеко от кабинета паши.
Остановившись, девушка недовольно взглянула на меня.
— Мне надо вам кое-что сказать. Ибрагим-паша использовал против вас одно заклятие... Это был приворот.
Глаза её расширились. Гнев сменился изумлением.
— Приворот? Зачем?
— Сначала и я не поняла. Но потом мне в голову пришла мысль, что он хочет заставить вас страдать... от безответной любви к своему врагу.
Кулаки Хюррем яростно сжались. Поглядев в сторону, она гневно выдохнула, а затем посмотрела мне прямо в лицо.
— Достань мне эту тетрадь, — проговорила она негромко, но очень требовательно. — Я тебя озолочу, только достань.
Я задумалась.
— Деньги мне не нужны. По правде говоря, эта тетрадь мне вообще не нравится. Один Бог знает, сколько бед она может принести. Если уж я её и украду, то скорее уничтожу, чем кому-нибудь отдам.
Хюррем с горящими от возбуждения глазами положила руку мне на плечо.
— Хорошо. Потом я отдам тебе эту тетрадь. Только сначала остановлю приворот и убью Ибрагима.
— Как я могу вам верить?.. — неопределённо протянула я.
Султанша резко выдохнула, прикрыв глаза. Вновь распахнув их, она снова поглядела на меня.
— Чего ты хочешь? Я дам тебе всё, что пожелаешь, — она вся горела решимостью.
— Чего я хочу? — я снова задумалась.
Кажется, ответ очевиден.
— Помогите мне бежать отсюда, — проговорила я, глядя ей в глаза.
— Ты хочешь бежать? — она казалась изумлённой. — Но зачем?
Я тяжело вздохнула.
— Мне не нравится здешняя жизнь. Я чувствую себя как в гадюшнике. Кругом козни, интриги, меня вечно куда-то втягивают. Я устала. Хочу спокойной жизни.
Какое-то время она пристально глядела на меня.
— Смотри, потом ведь жалеть будешь, — с сомнением проговорила она. — Не зря ведь говорят: хорошо там, где нас нет.
"Вот я и хочу туда, где вас нет," — подумала я, вспомнив один советский анекдот, но вслух сказала:
— Нет, не буду.
— Ну хорошо, — сказала Хюррем, словно решившись. — Я помогу тебе бежать. Но перед этим ты поможешь мне убить Ибрагима.
Это мне уже не нравится.
— И что мне нужно будет сделать? Снова достать его волос?
— Нет. Есть один способ, который не требует ничего такого. Тебе просто нужно будет отдать паше свёрток. Когда он раскроет его, его сразит молния.
— Как же я отдам? Что я ему скажу? Чтобы вы знали, лгать я не умею.
— Скажешь, что приходили от Хюррем и просили передать. Это будет правда.
— А почему вы сами не можете отдать?
— Я хочу, когда всё случится, быть во дворце, чтобы меня ни чём не заподозрили.
— Хорошо, — сказала я, подумав. — Я буду готова.
— Отлично. Сколько тебе нужно времени, чтобы выкрасть тетрадь?
— Думаю, смогу уже этой ночью.
— Прекрасно. Завтра утром к вам придёт служанка. Встреть её у главной двери и отдай книгу.
Я снова заколебалась.
— А вы точно не обманете?
— Не забывай, ты ещё должна будешь помочь мне с Ибрагимом.
— Ладно, я верю. А как вы передадите мне этот свёрток? И когда?
— Завтра к вечеру, когда Ибрагим отбудет из топкапы, к вам придёт Гюль-ага. Он отдаст тебе и свёрток, и книгу, а когда всё закончится, отведёт тебя в порт и посадит на любой корабль.
— Хорошо, я поняла.
— Отлично. Учти, всё зависит от тебя. Если не справишься, о побеге можешь не думать.
— Не волнуйтесь.
Кивнув напоследок, Хюррем ушла, а я медленно побрела по коридору. Ну вот. Новая история, новая интрига. Правда, надеюсь, она будет и последней. Я представила, что уже завтра вечером я навсегда покину это место, но, к моему удивлению, я не почувствовала радости, только глухую затаённую горечь. Удивляясь своим ощущениям, я внезапно обнаружила, что оказалась прямо возле кабинета Ибрагима. Повинуясь безотчётному желанию, я подошла ближе и осторожно выглянула из-за шторы. Паша стоял ко мне боком и, сложив сзади руки, глядел в окно. Словно зачарованная, я остановилась и уставилась глазами на его профиль, на его опрятные тёмные волосы, выразительные тёмно-карие глаза, внимательно глядевшие куда-то вдаль, на его аккуратную линию носа и полные розовые губы. И в этот самый момент в моей душе вдруг всколыхнулось что-то такое сильное, что-то, чего я до этого старалась не замечать и неосознанно загоняла его в самый угол своего сознания. Я вдруг ощутила, как мне не хватает рядом с собой этого человека. Мне внезапно до умопомрачения захотелось почувствовать тепло его рук на своей талии, ощутить его дыхание на своём лице, увидеть его улыбку, обращённую ко мне. Я так захотела подойти ближе и обнять его сильные плечи, прижаться к его груди. И в тот же миг мне защемило сердце, и душа наполнилась такой горечью, словно в неё влили стакан яда. Неужели я собираюсь убить этого человека? Неужели я своими руками лишу его жизни? В тот момент мне казалось, что вместе с ним я убью и себя, что в тот миг, когда сердце его оборвётся, я не смогу больше дышать. К горлу подступил ком, я едва сдерживала рыдания. И в тот же миг я словно бы очнулась и гневно одёрнула себя. С какого это времени у меня развился стокгольмский синдром? Как я могу любить человека, который причинил мне столько боли, который заставлял меня переступать через совесть, который украл у меня свободу? Я яростно стиснула зубы и крепко запахнула свою душу, чтобы навсегда поглотить это глупое, неуместное чувство. Ибрагим-паша не заслуживает любви. И он никогда её не получит. По крайней мере, от меня. В душе моей что-то продолжало болеть и щемиться, но я стремительно гнала прочь эти чувства. Я должна, я обязана справиться с собой и довершить начатое. Только так я получу свободу и возможность на счастливую, спокойную жизнь. Пусть мне будет сложно, пусть придётся работать на износ и голодать, главное выбраться из этой гнили, из этого гадюшника, из этого серпентария, где люди, как пауки в банке, грызут и пожирают друг друга. И я выберусь отсюда. И очень скоро.
Полная решимости, я направилась в людскую. Было уже довольно поздно. Ишани сидела на своей постели и вышивала. Я предложила ей выйти, и затем рассказала всё, что произошло, умолчав лишь о своих неожиданно прорвавшихся чувствах к паше. Индианка слушала зачарованно, как ребёнок, которому на ночь рассказывают сказку. Глаза её блестели от волнения. Покачивая головой, она время от времени улыбалась, удивлённо цокая языком.
— Ну ты и даёшь, конечно, Диана, — проговорила она, смеясь, когда я закончила. — С твоей истории хоть роман пиши. И всё-таки ты уверена, что хочешь бежать? Лучше, чем здесь, ты нигде не устроишься.
— Это хуже, чем здесь, нигде не будет. Я уже всё решила.
— Ну смотри.
Поговорив ещё немного, мы вернулись к себе. Вскоре подали ужин. Я съела всё, не разбирая вкуса, и стала ждать ночи. Ишани, как и в тот раз, решила идти со мной, хоть сейчас её помощь мне уже не требовалась.
Когда все легли спать, мы тихонько вынули из канделябра свечу и направились на второй этаж. Кабинет паши мы отыскали быстро. Он был тёмен и пуст: хозяина уже не было. Со свечой в руке я осторожно подошла к столу и стала рассматривать книги, лежавшие там. Приглядевшись, я заметила знакомую тёмную тетрадку и, быстро схватив её, пошла обратно. Часть дела была позади. Вернувшись в людскую, я спрятала тетрадь под подушку и сразу легла спать.
Утром я была как на иголках, постоянно опасаясь, что паша заметит пропажу, но, к счастью, он, похоже, не стал искать книгу и уехал в топкапы без неё. После завтрака меня послали мыть третий этаж, но я, взяв рукопись, пошла к главному входу и стала ждать служанку. Она пришла где-то через час. Это была совсем ещё юная девушка лет шестнадцати с красивым, как будто немного грустным лицом и тёмно-коричневыми волнистыми волосами. Взяв книгу, она быстро ушла, а я отправилась за уборку.
Весь день я старалась ни о чём не думать, хотя за таким монотонным занятием это было трудно. Чтобы разогнать все мысли, я снова начала петь. Я знала очень много песен. Это занятие меня развеселило, и я даже начала улыбаться, правда, это была скорее нервная улыбка, нежели весёлая. Я изнывала от волнения, хотя сама не понимала, чего конкретно боюсь. То ли того, что всё получится, то ли того, что не поучится. Прошла, кажется, целая вечность, прежде чем меня окликнула какая-то незнакомая мне служанка и сказала, что меня хочет видеть евнух из топкапы. Сердце моё бешено забилось. Стараясь не показать волнения, я кивнула и направилась на первый этаж. Встретивший меня Гюль-ага был оживлён, но спокоен. По-видимому, подобные дела были для него не в новинку. Он протянул мне тетрадь и ещё какой-то предмет, завёрнутый в бумагу.
— Я буду ждать здесь, — сказал он.
Решительно кивнув, я направилась к кабинету паши. По дороге я увидела свечу и, подойдя ближе, поднесла к ней книгу. Она вспыхнула ярким пламенем. Я бросила горящую рукопись на пол, и через несколько секунд она превратилась в пепел. Ну вот и всё. Настал решающий момент. Теперь я расплачусь за все те страдания, которые принёс мне этот жестокий человек. Я своими глазами увижу его гибель. Решительно сдвинув брови, я поднялась на второй этаж, прошагала по коридору и вошла в кабинет. Ибрагим, что-то внимательно читавший, поднял на меня глаза.
— Паша, — сказала я, поклонившись. — Тут приходили от Хюррем, просили вам передать.
Я, твёрдо сжав губы, протянула паше свёрток. Тот медленно взял его, повертел в руках и начал разворачивать. И в тот же самый миг, сама не понимая, что делаю, я сорвалась с места и бросилась вперёд. Схватив свёрток, я с нечеловеческой силой дёрнула его на себя. Бумага раскрылась, я почувствовала, как в меня вонзилось что-то обжигающее, и в то же мгновение что-то в моём сознании перевернулось, что-то раскрылось, и я внезапно увидела над собой яркое синее небо. Тело пронзила нечеловеческая боль.
— Идите сюда, вот здесь, — услышала я совсем рядом чей-то русский голос.
Надо мной кто-то наклонился.
— Надо же, как угораздило, — проговорили где-то справа.
Я растерянно глядела вверх, не понимая, куда я попала. Тело крошилось от боли, голова раскалывалась. Внезапно меня подняли, положили куда-то и понесли, после чего опустили в какое-то закрытое пространство. Я услышала отдалённо знакомый звук заводящегося мотора, а потом почувствовала, как то, на чём я лежала, двинулось с места и быстро поехало вперёд. Через какое-то время до меня долетел пронзительный визг сирены скорой помощи.