Не нужно ничего исправлять

Теодор Ворн не верил в случайности — верил в причинно-следственные связи. Поэтому, когда ручка выскользнула из его пальцев и, вместо того чтобы удариться о линолеум, зависла в воздухе, вращаясь медленно, как планета в замедленной съемке, он не испугался. Он задумался.
В этот вторник вечером дождь лил за окном, но в кабинете Теодора царила сухая стерильность. Он был аудитором — человеком, чья работа заключалась в поиске ошибок в чужих выкладках. И вот, ошибка произошла в самой реальности.
Он смотрел на ручку. Она висела в десяти сантиметрах от пола, игнорируя гравитацию. Теодор протянул руку и коснулся ее. Ручка была твердой, пластиковой, совершенно обычной. Он мысленно приказал ей упасть. Ручка мгновенно оказалась на полу — просто потому, что он так решил.
Это не было магией. Магия подразумевает заклинания, атрибуты, ритуалы. Это было нечто иное. Это было административное право — доступ к правкам. Теодор осознал, что Вселенная, этот сложный, запутанный бюрократический механизм, только что выдал ему «супер-полномочия». Он мог редактировать исходный код событий.
Первым делом он решил проверить пределы. Он посмотрел на остывший кофе в чашке. Ему хотелось горячего. Он не стал греть воду; он просто изменил состояние кофе в чашке. Движение молекул жидкости ускорилось до кипения. Кофе вскипел мгновенно, не нагревая фарфор. Чашка оставалась холодной, а жидкость в ней бурлила, готовая выплеснуться наружу. Теодор сделал глоток и обжег язык. Значит, реальность подчинилась его приказу «сделать кофе горячим», но не позаботилась о безопасности пользователя.
— Ты буквалист, — сказал Теодор потолку. — Негодный исполнитель.
Он провел эксперимент с растением. Фикус в углу чах. Теодор пожелал, чтобы он стал здоровым. В одно мгновение ствол утолщился, листья развернулись, наливаясь неестественным зелёным цветом. Растение не выросло; оно просто стало большим. Оно раздулось, заполняя все пространство угла. Горшок треснул. Корни выдавили землю наружу. Фикус стал пышным, но его жизненная сила была агрессивной, лишенной сдерживающих факторов времени и адаптации. Это было «здоровье» раковой опухоли.
Теодор понял правило. Изменения в реальности происходили вне связи с контекстом. Они следовали буквальному приказу, игнорируя последствия. Это напоминало работу с устаревшей программой: вводишь «удалить все», и система стирает системные файлы, потому что ты не уточнил «кроме системных».
В этот вечер к нему должна была прийти Клара. Они расстались полгода назад, но сегодня договорились поговорить. Теодор любил её, но их отношения были похожи на тот фикус — полные борьбы за пространство, света и тени. Когда раздался звонок в дверь, Теодор почувствовал прилив отчаяния. Он не хотел боли. Он не хотел неловких пауз и фраз, брошенных в гневе.
Он открыл дверь. Клара стояла на пороге, мокрая от дождя, с сумкой, из которой торчала папка с документами о разводе.
— Привет, — сказала она. — Можно войти?
Теодор посмотрел на неё. В его голове прозвучал четкий, ясный приказ: «Пусть между нами будет полное понимание и гармония».
Он ожидал, что она улыбнется. Что они сядут, выпьют вина и спокойно обсудят детали. Но Вселенная снова сработала как бездушный бюрократ.
Клара сделала шаг вперед. Её лицо расслабилось. Глаза, полные слез, стали сухими и ясными. Она положила папку на стол.
— Я понимаю, — сказала она. — Я понимаю всё.
Она подошла к дивану и села. Теодор сел напротив. Он ждал продолжения, но его не было. Клара смотрела на него, и в этом взгляде не было ни любви, ни ненависти, ни грусти. Теодор увидел, что она понимала его, отказавшись от собственного «я». Она превратилась в идеального собеседника, в зеркало его сознания, лишенное своей воли.
— Клара? — спросил он.
Она кивнула, кивнула именно так, как хотел он.
Теодор почувствовал тошноту. Он приказал гармонии, но забыл, что гармония в человеческих отношениях рождается из дисгармонии, из трения характеров, из непохожести. Устранив сопротивление, он уничтожил саму суть связи. Он остался один в комнате с очень правдоподобной куклой.
Он вскочил. «Отмена!» — пронеслось у него в голове. «Верни всё как было! Локально, здесь — только здесь».
Клара моргнула. В её глазах вспыхнула паника, затем непонимание, потом — старая, знакомая обида.
— Теодор, ты чего стоишь как истукан? Я промокла!
Теодор выдохнул. Она опять стала настоящей со своим упреком, который не подчинился его воле.
Но Теодор уже ощутил вкус власти. Он понял, что не может далее так жить, зная, что может исправить любую ошибку одним усилием воли. Как аудитор, получивший доступ к главному банку данных, он не мог удержаться от того, чтобы не «оптимизировать» мир.
Он вежливо поговорил с Кларой уже не экспериментируя. А потом она ушла.
Он вышел на улицу. Дождь все еще лил. Город шумел машинами, сигналами, криками. Это была неэффективная система. Люди опаздывали. Где-то вдалеке выла сирена скорой помощи.
Теодор стоял на тротуаре. Ему стало жалко этот мир. Он был таким несовершенным, таким неупорядоченным, полным страданий.
— Я могу это исправить, — прошептал он. — Я могу убрать всё лишнее.
Он решил убрать «сопротивление». Не физическое трение шин об асфальт, а метафизическое сопротивление мира желаниям людей. Он хотел, чтобы всё происходило легко и быстро. Чтобы намерение моментально становилось реальностью. Он хотел даровать эту способность всем, убрать барьеры между мыслью и вещью.
Он сконцентрировался. Он представил мир как гигантский механизм, в котором он смазывает ржавые шестеренки. Он приказал: «Пусть исполнится воля каждого».
Мир содрогнулся. Произошло мгновенное, тотальное изменение свойств материи.
Машины на перекрестке, водители которых желали оказаться дома, исчезли. Они не проехали нужное расстояние; они просто телепортировались, оставив после себя вакуум, пустое пространство, которое с грохотом захлопнулось, выбив стекла в соседних домах. Люди, думающие о еде, вдруг обнаруживали, что их желудки набиты пищей. Архитектор, проходивший мимо и мечтавший о небоскребе, увидел, как бетонное строение вырастает из земли, погребая под собой прохожих.
Сопротивление — это не просто трение. Оно дает время, которое нужно вещи, чтобы догнать мысль. Это инерция, позволяющая миру адаптироваться к изменениям. Убрав сопротивление, Теодор убрал время реакции вещей.
Вокруг него образовался странный, мгновенный хаос. Вещи возникали и исчезали. Люди замолкали на полуслове, потому что их мысли воплощались раньше, чем они могли произнести звуки. Город превращался в сюрреалистичную коллажную картину, где логика «если — то» рухнула, уступив место мгновенному «есть».
Теодор стоял в эпицентре этого безумия и видел, как его собственное тело начинает меняться. Он думал о старости, о страхе, о смерти — и его кожа покрывалась морщинами, кости трескались под тяжестью лет, прошедших за секунду. Он думал о своей молодости — и кожа разглаживалась, но сознание уже не поспевало за биологическими изменениями.
Он понял страшную истину: свобода без ограничений — это гибель. Человек существует только потому, что мир сопротивляется ему. Мир — это стена, от которой отталкивается сознание, чтобы сделать шаг. Если стены исчезают, шаг становится невозможен. Ты просто паришь в пустоте.
Ему нужно было остановить это. Ему нужно было вернуть сопротивление. Вернуть инерцию. Вернуть боль, время, расстояние.
Но как приказать инерции вернуться, если сама команда мгновенно исполняется? Как сказать «стоп», если нет времени для произнесения?
Теодор закрыл глаза. Он перестал думать о чем-либо. Он очистил разум. Он стал думать не о результате, а о процессе. Он вспомнил, как долго растет трава. Как медленно тает лед. Как трудно выучить стих. Он погрузился в воспоминание о скуке, о ожидании, о тяжелом, вязком течении времени.
Он возжелал скуки. Он возжелал трения. Он возжелал невозможности мгновенного исполнения желания.
Вокруг него мир затормозил. Летящие камни зависли. Растущий бетон застыл в неестественном положении. Теодор стоял в центре застывшей катастрофы.
Он сделал волевое усилие, чтобы ничего не менять.
Мир опять содрогнулся.
Теодор упал на мокрый асфальт. Почувствовал сильную боль в колене. Машина рядом сигналила, и водитель кричал в окно что-то матерное.
А Теодор лежал, не в силах встать, и смеялся. Прохожие обходили его стороной, с опаской посматривая на упавшего и хохочущего мужчину.
Никто не заметил, что мир на мгновение стал другим. Никто не знал, что они только что вернулись из небытия.
Теодор поднял руку, посмотрел на свою ладонь. Сжал пальцы в кулак. Это требует усилия. И это совершенно нормально.
Он поднялся, промокший до нитки, отряхнулся. Ему нужно было вернуться домой, допить остывший кофе и подписать документы, которые принесла Клара.
И впервые за долгие годы Теодор Ворн не хотел ничего исправлять.