Старый лис

   Крепыш проснулся от настойчивого скрежета о свою миску. Открыл глаза и увидел, что из его миски ест его давняя знакомая, длиннохвостая сорока. Со вчерашнего вечера в миске оставались остатки каши с мясом, сдобренной подсолнечным маслом. Ничуть не смущаясь, белобокая нахалка продолжила трапезу, даже когда барбос поднял голову и стал потягиваться. Есть он не хотел, но всё-таки нехотя вылез из конуры и отогнал бесцеремонную воровку. Сорока, однако, далеко не улетела, а уселась тут же на плетень, между двумя глиняными крынками. Крепыш уже знал, что не достанет до нахалки, но всё же, приличия ради, рванулся с силой к плетню, так что цепь загудела, отчего "бесстрашная" доселе сорока сорвалась с плетня и с недовольным прищёлкиванием отлетела к ближайшему кустарнику. Крепыш, после такого рывка, почувствовал, что ошейник на нём здорово прослаблен, и стал пытаться вынуть из него голову. И с  первой же попытки ему удалось освободиться от ошейника. Он сел, почесал задней лапой шею, бывшую под ошейником, и, пройдя вдоль местами покосившегося плетня по периметру двора, пролез сквозь неплотно закрытую калитку и потрусил к пролеску из молодых ёлок. Пробежав вдоль пролеска метров тридцать, он почуял запах лисицы и свернул в лес. Местность эта была знакома ему с самого детства, и он, не сбавляя ходу, прямиком побежал к "лисьим угодьям", как называл эти места Егорыч — его хозяин, охотник и рыбак. Побродив от норы к норе и ничего нового не уловив, Крепыш вдруг напрягся. Он явно почувствовал присутствие старого лиса... Резко обернувшись, он замер — метрах в десяти от него стоял тот самый старый лис, что дважды, хорошо потрёпанным, удирал от молодого и неопытного тогда ещё Крепыша. Лис, казалось, нисколько не испугался и как будто ждал Крепыша... Пёс издали оглядел лиса и осознал, что тот либо болен, либо ранен, но явно сильно ослаблен. Крепышу даже жаль стало лиса, и он присел, давая понять ему, что вовсе не собирается с ним драться. Поняв намерения Крепыша, лис сделал два шага в сторону пса и остановился. Крепыш поднялся, лис развернулся и, оглянувшись, пошел по тропе в глубь чащи. Крепыш потрусил за лисом, догадавшись, что тот зовёт его за собой.
   Через некоторое время они подошли к старой поваленной берёзе, на которой сидел маленький лисёнок. Лис первым подошёл к нему и стал лаять, как раненый, тонко-тонко. Крепыш тоже подошёл к лисёнку и стал его обнюхивать и осматривать. Лисёнок попытался прилечь, но, взвизгнув, снова сел, как прежде. Пёс увидел, что задняя левая лапа лисёнка зажата меж двух ветвей берёзы и её стволом. Одна из ветвей, что была чуть тоньше другой и обвивала более толстую, как раз и удерживала лапу лисёнка, образовав естественный пружинный зажим, как капкан, как прищепка... Старый лис жалобно заскулил, и Крепыш увидел его раскрытую, окровавленную пасть: в ней совершенно не было нормальных зубов, а торчали пожелтевшие от времени окровавленные обломки! Нагнувшись над зажатой лапой лисёнка, пёс снова почувствовал пряный, сладковатый запах крови. Ветка и лапка лисёнка были густо смочены слюной и кровью старого лиса. Крепыш, склонившись к берёзе, ухватился зубами за ветку, что была тоньше и ближе, и с силой сжал челюсти. Зубы с хрустом вонзились в древесную плоть, Крепыш, не разжимая челюстей, стал раскачивать головой из стороны в сторону. Зубы понемногу стали вгрызаться в ветку. Когда у пса от боли свело челюсти, он освободил захват и, перехватив ветку выше зажатой лапки лисёнка, изо всех сил попытался её отогнуть. И когда от неимоверного напряжения у него зазвенело в голове и в глазах засверкали звёздочки, — ветка с хрустом поддалась, и лапка лисёнка слегка сместилась кверху. Тогда Крепыш перепрыгнул через берёзу, чтобы ухватиться за ветку с другой стороны. Оттуда он мог её ещё сильнее отогнуть, что ещё более ослабило бы силу зажима. Вдруг острая боль пронзила правую заднюю лапу. Крепыш от неожиданности и боли даже присел. Его лапа попала в поставленный на лису капкан... Когда боль в лапе слегка притупилась, Крепыш, ухватившись за уже надломленную ветку, зажимавшую лапку лисёнку, изо всех сил напрягая всё тело, превозмогая боль, оттянул её. Ветка поддалась, захрустела и отошла от ствола, отпустив зажатую лапку несчастного лисёнка.
   Уже рассвело, Егорыч вышел из дома и к своему изумлению увидел во дворе не своего любимого Крепыша, а старого знакомого, не раз меченного молодым псом, лиса, да ещё с молоденьким лисёнком. На земле, недалеко от плетня, лежал застёгнутый, правда не так туго, как всегда, ошейник Крепыша. Егорыч догадался, как Крепышу удалось освободиться и кто его на это спровоцировал. Но где же его пёс и как тут оказались лис с лисёнком — Егорыч понять не мог. Жена Егорыча, посмеявшись над ситуацией, сказала, что теперь охранять двор и охотиться с Егорычем вместо Крепыша будет, очевидно, старый беззубый лис с молодым зубастым помощником... Шутка жены Егорычу понравилась, но пёс ему был, конечно, дороже. Понимая, что лис с лисёнком оказались во дворе дома не случайно и что они наверняка причастны к исчезновению Крепыша, Егорыч, поразмыслив, вошёл в дом. В доме он взял ружьё, топорик, охотничий нож и, вернувшись во двор, сказал старому лису: «Ну, старый проныра, веди к Крепышу!» Лис, будто ждавший этой команды, пролез под плетнём и побежал в сопровождении прихрамывающего отпрыска, минуя сосновый пролесок, напрямую к лесу.
   И уже через двадцать минут едва поспевавший за лисами охотник услышал знакомый заливистый лай любимого пса. А ещё через пять минут с помощью топорика и ножа лапа Крепыша была освобождена от капкана, и на неё была наложена повязка. Благо кость не была сломана, и барбос, мужественно переносивший боль, бежал к дому впереди Егорыча.
Охотник ранее выдернул тросик и забрал капкан, решив непременно найти того, кто его поставил.
    До глубокой осени, когда старого лиса Егорыч с Крепышом больше не встречали, — они ходили в окрестности "лисьих угодий" к норе лисёнка и подкармливали его, поддерживая старую дружбу.