Бездна 15

15. Занозы в заднице

Не судите о способностях
по легкости усвоения.
Успешнее и дальше идет тот,
кто мучительно преодолевает себя и препятствия.
Любовь к познанию – вот главное мерило.
Антуан де Сент-Экзюпери. «Цитадель»

- Никто не хочет стареть! – Элли весьма удивилась такому вопросу.
Фридрих дремал с бокалом в руке. Штольц долго смотрел на девушку - с искренней мужской нежностью, в голосе его зазвучали романтические нотки:
- Знаете, в ботанических парках не убирают опавшую листву.
- Убирают, - уверенно возразила Элли. – Осенью дворник ежедневно сгребал листву с газона возле нашего паба.
- Вы владеете питейным заведением? – спросил Штольц с уважением.
- Нет, я работала в пабе официанткой, - ответила Элли с такой гордостью, будто в пабе официантка была самой главной персоной. – Вернее, это была кнайпе – немецкая пивная.
- Нет, с газонов листву убирать необходимо, - согласился Штольц, - иначе зеленый травяной покров покроется проплешинами и в конце концов погибнет. А вот под деревьями листва потихоньку превращается в перегной и становится удобрением для древесных корней.
- Вы ботаник? – спросил Вадик с легким раздражением, ему не доставлял удовольствия откровенный (как Вадику казалось) флирт между Штольцем и фройляйн.
- Я к тому, что так заведено в природе: все подчинено закону целесообразности, а сам закон направлен на продолжение рода, а продолжение рода, в свою очередь, необходимо для сохранения вида.
- Точно ботаник, - уверился Вадик.
- Человек – тоже часть природы, - Штольц продолжал без тени обиды, хотя наверняка заметил смену тона. - Он рождается и взрослеет, как и юный дубок, пробившийся из желудя через пласт опавшей листвы, через годы возвышается могучим деревом, раскидывает украшенные зелеными листьями ветви на многие метры кругом. Пожелтевший, «поржавевший», опавший лист вовсе не становится бесполезным, не выпадает из вечного цикла жизни, обновления природы. Опавший лист – по-прежнему активный участник продолжения рода и сохранения вида, меняются только задачи: пока ты зелен, пока растешь, твоя задача – брать, когда ты переходишь в иное качество, твоя задача – отдавать.
- Понимаю, к чему Вы клоните, но для девушки нет никакого утешения в смене задач, - Элли снова вздохнула. – Нет никакого желания быть увядающим, а тем более опавшим и гниющим листом.
- Дереву для роста нужны свет, вода, удобрения, - не унимался Штольц. - Для жизни человека в обществе этого мало, человеку необходимы знания, умения, навыки, доброта, такт, сочувствие, любовь – все это нужно брать, пока находишься в процессе роста, от каждого учителя, от каждой книги, от каждого общения, от каждого действия, от каждого чувства, от любой близости. Когда ты опадаешь и включаешься в иные процессы, то твоя задача передавать: накопленный опыт, сформированные навыки, отточенные годами умения.
- И красоту мою неземную скроют седина да морщины, - Элли заломила руки в шутливом театральном отчаянье.
- Когда ты седеешь, когда понимаешь, что теперь твой путь лежит «с ярмарки», несомненно, приходит грусть за прожитое, за невозвратное. Эта грусть приятна и благотворна. Она помогает осознать, что ты не выпадаешь из потока жизни, ты просто обрел новые задачи и новую ответственность, - «утешил» Штольц.
- Вы пели песню, - вспомнила Элли.
- Простите?
- Когда Ваша яхта подплывала к нашей шлюпке, мы слышали песню.
- А, это! – смутился Штольц. – Это шанти, трудовая моряцкая.
- Мы так и поняли, - подтвердила Элли. – Вы могли бы ее напеть?
- Да какое там «напеть»! – Штольц смутился окончательно. – Из меня певец, как из вашего спутника – делец, - и указал н Вадика, а Вадик и не собирался спорить – делец из него действительно никакущий. – Пою, когда сам остаюсь, когда никто не слышит. В душе пою, на яхте, вон, без пассажиров. Не знал же, что вас спасать придется.
- И все-таки, - настаивала Элли, и Штольц наконец сдался.
- Только вам придется хором подпевать последнюю строчку, иначе песня теряет смысл.
Штольц напел «хору» партию для примера, «хор» с готовностью согласился, и Штольц вначале робко и тихо, а потом все смелее и громче запел:

Хей! Юнга! не зевай на рее!
Задраен трюм, пора в поход.
Прибавить парусов! Живее!
Угрюмый лоцман сушит лот.

И «хор» на удивление складно подхватил, дважды пропев:

Хей! Хой! Хой-на-на!
Угрюмый лоцман сушит лот.

Три оборота кабестана,
Звенит пеньковый такелаж.
Пророчит марево тумана
То каботаж, то абордаж.
Хей! Хой! Хой-на-на!
То каботаж, то абордаж.

Ну что ж, тогда отдать швартовы!
Поставить грот и кливера!
Смотрящий - на крюй-марс! И снова
В бом-брамсель стукнулись ветра.
По шесть патронов в револьвере,
По два ножа за сапогом!
По сто мишеней на прицеле!
Пять румбов к ветру! Боцман - ром!

Элли послушно приняла на себя роль боцмана и раздала всем бутылочки рома из предусмотрительно снятого со шлюпки рундука с алкоголем.

Нет корабля без капитана,
Без корабля - не капитан.
Нет моряка без океана,
Без моряка - не океан!
Хей! Хой! Хой-на-на!
Без моряка - не океан!

То я богат, то вновь без денег,
Вчера - в кабак, сегодня - в бой!
Пусть за кормой растаял берег,
Бушприт нацелим на другой!
Хей! Хой! Хой-на-на!
Бушприт нацелим на другой!

Второй раз припев горланили уже все разом, стараясь перекричать друг друга. На траверсе все ощутимее, асе объемнее, все реальнее становилась земля, Штольц заложил на правый борт. Бугристые, покрытые зеленой щетиной джунглей спины Новых островов подползали все ближе. Штольц направил яхту к ближайшему из них. На какое-то время голоса умолкли, осталось только гудение двигателей и бурление воды за бортом. Далеким фоном рокотал накат морской пены на линию берега.
- Не держите обиду, мой друг, что я так нелестно отозвался о Ваших деловых способностях, - прервал молчание Штольц.
- Никаких обид, - слукавил Вадик. – Но вопрос остался.
- Постараюсь ответить, - оживился Штольц. – Я же не просто так очутился в вашей компании. Не только для того, чтобы песни петь.
- Наша встреча не случайна, - согласился Фридрих. – Как и все встречи в бездне.
- Вот я и подумал: Вы, Фридрих, помогаете нашему растерянному другу сориентироваться, указываете, так сказать, генеральный путь. Вы для него, как Вергилий для Данте в аду. А Вы, милая Элли, дали Вадиму нить Ариадны, чтобы он выбрался целым из лабиринта взаимоотношений с женщинами…
- Не нравится мне слово «женщина», - поморщила носик Элли. – И сравнение нас с Минотавром тоже не нравится.
- Почему? – удивился Штольц. – Мы мужчины, вы женщины, природа определила каждому свою роль, а ролью нужно гордиться, иначе как отыграть ее на радость себе и окружающим? Вот и у меня есть своя роль в этой бездне. Я деятелен, не суетлив. А у Вас, мой друг, трудовые перспективы туманны, как Старые острова. И вот он я, спаситель, прибыл в Ваше распоряжение.
- Как Вы догадались? – Вадик спросил едко, чтобы Штольц понял, насколько Вадика тяготит его общества. – Про туман над моими деловыми перспективами?
- Здесь все знают о Вас больше, чем Вы сами знаете о себе, - ответил за Штольца Фридрих. – Каждый в своей области.
- И что, мне сейчас накидают деловых советов? – разозлился Вадик. – Или это приговор такой: не делец?
-  Не всем дано, - «успокоил» Штольц. - Не всем дано уметь мастерить, петь, плясать, рисовать, нырять на сто метров, прыгать с парашютом, играть в теннис или на барабанах, жать от груди сто пятьдесят, находить мудрость в древнекитайской философии, находить радость в алкоголе, в курении, в тех или иных сексуальных практиках, не всем дано варить пиво, учить детей, лечить зверей, готовить рагу или щебетать на корейском языке. Но мы все равно меряем годность или негодность других по своему лекалу. 
- Древние китайцы говорили: «Если бы каждый измерял величие по себе, то все на Земле были бы великими», - Фридрих решил подкрепить сентенцию Штольца афоризмом.
- Человек – животное социальное, - продолжил Штольц. - Высокое и тонкое искусство обитать среди себе подобных как раз и заключается в умении признавать «инаковость» окружающих. В способности не требовать от других своих умений и не требовать от себя умений других.
- Путанно и непонятно, - заступилась за Вадика Элли.
- Да ничего подобного, - улыбнулся Штольц. – Все просто, как рыбья чешуя. Ну, не умею я жонглировать горящими факелами, выписывать фуэте на льду, взбираться по отвесным склонам, делать полицейский разворот и очень плохо знаком с грамматикой китайского языка. Неловкий, трус, лентяй и бестолочь – так скажут про меня жонглеры, фигуристы, скалолазы, гонщики и китайские филологи. Да и у меня найдется, что сказать в их сторону с высоты своих умений.
- Я рассказ в детстве читал, - вспомнил Вадик, он уже почти не обижался, - фантастический. Сюжет такой: детей тестировали на врожденные способности и выдавали четкий вердикт по профессиональной ориентации. Главного героя определили в гениальные резчики по камню, а он так хотел стать астронавтом. И стал он трудолюбивым посредственным астронавтом, а мог бы стать гениальным резчиком по камню.
- Может, Вы, молодой человек, имели в виду повесть Азимова «Профессия»? – спросил Фридрих. – Только там герой хотел стать программистом, а его определили в слабоумные, потому что он мог учиться сам, по книгам, но был не способен к машинному обучению. А в результате Джордж, так звали мальчика, выяснил, что такие, как он, способные к свободному мышлению, разрабатывают программы для обучающих машин.
- Не уверен, - засомневался Вадик. – Кажется, это разные произведения.
- Когда смотришь на чудеса, которые умеют вытворять другие, - продолжил Штольц, - так хочется преодолеть себя, упереться лбом и освоить-таки… Не важно, что именно – скейт, парус, мотоцикл, лыжи, акваланг, кунг-фу, двуручный меч, технику пастозной живописи. И ведь упираешься и начинаешь осваивать. Только гениальным не стать, а посредственностью быть не хочется. Почва для сорняков-комплексов, а потом фрустрацияяяяя…. Оно нам надо?
- Не надо, - испугался фрустрации Вадик.
- Правильно – не надо! – похвалил Штольц. - Не лучше ли легко продвигаться по открытому для тебя пути, чем со скрипом, через силу отворять запертые двери? Сколько пользы себе и обществу может принести человек, который занимается своим – пусть простеньким, но таким прочувствованным, таким близким, таким радостным – делом вместо того, чтобы тратить время на преодоление себя, на протискивание в узкий проход не свойственных ему способностей? Преодоление – это хорошо, если способствует совершенствованию, а не является попросту разбазариванием сил и времени. Но нет же - гениальные музыканты продолжают варить посредственное пиво, а гениальные пивовары продолжают посредственно терзать контрабас в филармонии.
- И в чем я гениален? – спросил Вадик.
- Хитренький, - Штольц грянул сквозь прищур и погрозил пальцем. – Готовые ответы ему подавай. В бездне вы не найдете готовых ответов, здесь вас ждут только недодуманные, несформулированные вопросы.
- Тогда зачем я здесь?
- Как зачем? Чтобы додумать, сформулировать. Правильно поставленный вопрос уже содержит ответ. Каждый из нас в чем-то гениален. Судьба подскажет. Интерес к какому-либо занятию, порой самому неожиданному, вспыхнет путеводной звездой, и тогда – в добрый путь. Как далеко можно уйти, скользя по течению, а не прорывая новые тупиковые русла! И только в одном не бывает гениев – в полном безделье. Нет гениальных бездельников, есть те, кто еще не нашел свое направление. Кто еще не обнаружил в себе гениального резчика по камню и все еще пытается стать посредственным астронавтом. А это раздражает. И того, кто пыхтит на чужом поприще, и тех, кто наблюдают за этими потугами со стороны.   
- Жду инструкцию, – Вадик требовал конкретики.
- Образован ты хорошо, - оценил Штольц. - Перед тобой все карьеры открыты. Можешь служить, торговать, да хоть сочинять...  Главное не бездельничать. Если бездельничать, то до берега не догребешь.
- Мне кажется, в безделье и есть мой единственный талант, - вздохнул Вадик. – Нет у меня занозы в заднице.
- Самокритично, - Штольц покачал головой, то ли похвалил, то ли осудил. - У каждого из нас есть заноза в мягком месте.
- Не знаю, Вадик пожал плечами. Все вокруг - тренеры личностного роста, врачи, психологи, медитативные практики, средства массовой информации - настоятельно требуют от этих заноз избавляться.
- Принцип обывательского пофигизма, - заключил Фридрих.
- С таким же успехом можно порекомендовать, скажем, нашей яхте опорожнить бензобак и разбиться о ближайшие рифы либо сгнить на волнах в открытом море.
- «Летучий голландец»! – вспомнила Элли. – Корабли, что не могут пристать к берегу, - их так называют.
- Вот и человек без занозы в заднице становится таким вот «летучим голландцем», - поддержал Штольц. - Ведь именно заноза в не дает нам присесть, заставляет быть в движении и не сгнить в равнодушном безделье.
- А вот что действительно отдает дрянным мазохизмом… - решил вмешаться Фридрих.
- Мазохизмом? – с интересом переспросила Элли.
- Дрянным, - акцентировал Фридрих. – Дрянной мазохизм – не тот, что интимная практика, а тот, что достающее всех окружающих саморазрушение. Я говорю о замене одной занозы на другую. Это свойственно политикам и гражданам, чье мировоззрение ограничено интеллектуальной близорукостью. Если ты сегодня топишь за одно, завтра – за другое, а послезавтра поднимаешь знамена новых идей, то ты попросту раздалбываешь свою занозную ранку, превращая ее в гниющую воспаленную дыру.
- Жестокий Вы, - с уважением похвалил Штольц. – Но я согласен: не нужно выдергивать одну щепу и на ее место тут же вставлять другую. Нужно любить свою занозу в попе, ценить ее, пестовать и быть ей верным до самого финиша. А уж занозы позаботятся, чтобы этот финиш наступил не скоро.
- «Vivo dum festucam prominet!», - провозгласил Фридрих, - что в переводе с латинского означает: «Живу, пока торчит заноза!».
- Мы скоро будем на месте, - предупредил Штольц.
Зеленое морское чудовище разинуло пасть и охватило яхту челюстями – яхта вошла в зев небольшой бухты между двумя мысами. Штольц короткими умелыми движениями, снова напевая про кабестан и пеньковый такелаж, отдал якорь, убедился, что якорь прочно взял грунт и судно крепко держится на месте, пригласил всех на купальную палубу. Механическая лебедка подтянула «тузика» к корме, вся компания перебралась в спасательную шлюпку. Никто не претендовал на место рулевого – единогласно уступили его опытному шкиперу. Штольц открыл изящную бронзовую подзорную трубу, определил наиболее пологий участок, и шлюпка устремилась к берегу.