Альталена бегин шамир шарон нетаньяху

АЛЬТАЛЕНА ; БЕГИН ; ШАМИР ; ШАРОН ; НЕТАНЬЯХУ

(Хроника охоты)

История преследования правых лидеров в Израиле началась не в судах и не с юридических формулировок. Она началась у моря, летом 1948 года, когда по еврейскому кораблю открыли огонь еврейские же пушки. Судно называлось «Альталена». На его борту было оружие, купленное на частные деньги Меира Лански — не украденное, не тайное, а оплаченное ради войны за выживание. Существовал договор: оружие должно было быть поделено поровну — половина в общую армию, половина бойцам ЭЦЕЛ, которые уже воевали и гибли. Это соглашение было принято, зафиксировано, признано.
Но договоры имеют значение только там, где признают право другой стороны на существование. А именно этого признания не было.
Для Давид Бен-Гурион проблема заключалась не в распределении оружия. Проблема заключалась в Менахеме Бегине — лидере, который не подчинялся монополии власти и не вписывался в установленную иерархию. В ситуации с «Альталеной» возник соблазн решить сразу две задачи: заполучить всё оружие и устранить человека, способного стать альтернативным центром силы. Если бы Бегин ответил огнём — его объявили бы мятежником. Если бы погиб — вопрос был бы закрыт навсегда. Слишком удобный сценарий, чтобы от него отказаться.
Но Бегин приказал не стрелять. Он понял, что гражданская война убьёт государство ещё до того, как его успеют уничтожить внешние враги. Он выбрал страну, а не себя. Страну он спас — но этот выбор ему не простили.
После «Альталены» его не уничтожили физически. Его начали уничтожать политически и морально. Десятилетия изоляции, презрения, маргинализации. Его держали на расстоянии от власти, превращали в пугало, в «опасного экстремиста», в человека, которому нельзя доверить страну. А когда он всё-таки стал премьером, наказание приняло институциональную форму. Давление после Сабры и Шатилы вылилось в комиссию Кахана (1983): Бегин не был обвинён, но был вытеснен морально и политически. Итогом стали уход, депрессия, изоляция. Он ушёл молча — не побеждённый, а выжженный одиночеством.
За ним последовал Ицхак Шамир — человек иного склада, лишённый ораторского блеска, но обладавший упрямой независимостью. Его невозможно было сломать скандалом, поэтому его задушили иначе: саботажем, дипломатическим давлением, параличом управления. Его не свергли — ему просто не дали править. Он проиграл не выборы, он проиграл системе, решившей, что у него не должно быть пространства для власти.
У Шамира не было эффектного финала. Не было суда, не было громкого «дела», не было драматического изгнания. Было другое — медленное, изматывающее давление, не оставляющее следов в протоколах, но оставляющее их в теле. После ухода от власти он перенёс инсульт. За ним последовали нервный срыв, потеря памяти, распад личности, тихое угасание. Он уходил не как побеждённый политик, а как человек, у которого забрали почву под ногами. Система, не сумевшая сломать его публично, дождалась, пока он сломается физически. Так завершилась история человека, которого не смогли ни подчинить, ни дискредитировать — и потому просто переждали.
История Ариэль Шарон стала наглядным тестом. Пока он оставался правым, его демонизировали, преследовали, обвиняли — в том числе через многолетнюю кампанию вокруг Сабры и Шатилы. Но в тот момент, когда он разрушил Гуш-Катиф и перешёл границу допустимого для системы, всё изменилось. Давление исчезло, расследования растворились, он был провозглашён «отцом нации». Это не было прощением — это было подтверждение правила: лояльность важнее идеологии, а подчинение важнее заслуг. Его уничтожили морально. Инсульт за инсультом, затем кома, из которой он так и не вышел.
И, наконец, Биньямин Нетаньяху — самый упрямый, самый долгий и самый задокументированный случай. Здесь уже не понадобились эвфемизмы. Правила менялись под человека, стандарты уголовного права расширялись, следственные материалы утекали в прессу, давление на свидетелей перестало быть тайной. Его обвиняли даже в причастности к убийству Ицхака Рабина — в рамках версий, связывающих это преступление с ШАБАКом и верхушкой власти того времени. Это была не борьба с коррупцией, а юридическая осада. Не за преступление — за неподчинение. Он представлял лагерь, угрожающий их гегемонии. Восемнадцать человек из его окружения подверглись настоящей охоте — и это продолжается по сей день.
От «Альталены» до сегодняшнего дня метод оставался тем же. Менялись формы, но не суть. Пушки сменились комиссиями, комиссии — судами, суды — бесконечными процессами без финала. Цель всегда была одна: правый лидер, не контролируемый системой, должен быть либо сломан, либо нейтрализован.
Это не история о защите демократии. Это история о том, как шаг за шагом подменяли выбор народа властью узкого круга, убеждённого, что именно он имеет исключительное право решать, кому можно править страной.

И ещё одно напоминание — для тех, кто предпочитает начинать отсчёт с удобных дат. Охота началась не с Бегина. И даже не с «Альталены». Её первые жертвы появились раньше — в те годы, когда донос стал оружием внутренней борьбы. Н. Белькинд, И. Лишанский, Сара Аронсон, Авшалом Файнберг — люди НИЛИ — стали первыми, кого выдали турецким властям не враги извне, а свои же евреи. Не идейные соратники — а политические противники, прикрывающиеся «высшими соображениями». Так был заложен опасный прецедент: несогласный превращается в объект устранения, а донос — в допустимый инструмент. А в 1929 году эта логика проявилась уже открыто — в сговоре с колониальной администрацией, направленном на вытеснение Зеева Жаботинского из Палестины. Не силой оружия — интригами. Не судом — аппаратными ходами. С этого момента стало ясно: речь идёт не о разногласиях, а о методе. Методе, который затем менял формы, но не менял сути.