Вот я и старый

Два года назад я и предположить не мог, что из уважаемого человека, здоровавшегося за руку с мэром, стану никем, в душ буду ходить раз в неделю, а когда встречусь с друзьями юности, выберу самое дешёвое блюдо в меню и закажу самую маленькую ёмкость  непрезентабельного пойла. Светлого, как моча диабетика. Сошлюсь на печень, мол, то нельзя - сё нельзя.
Я ушёл перед самым ковидом. Испытал облегчение — больше не надо собачиться с неграмотными прессучками и выслушивать от главного, что не понимаю момента. Политическая близорукость и ещё всякие вынутые из нафталина выражения той поры, когда я начинал в партийном отделе. Мне нужно было дотерпеть до того, что у нас считается хорошей пенсией, и я, не имея накоплений, терпел. Я отдал кайзеру его, кайзерово, сполна, но там, наверху, решили, что мы рановато скидываем лямку, и подняли возраст убытия. Я кое-как просочился в узкую щель между завершением карьеры и пандемией, успел подышать воздухом свободы и безденежья несколько месяцев. Ушёл день-в-день, осчастливил своё руководство. Пришлось взять такси, чтобы увезти штабеля грамот в деревянных рамочках. Они (рамочки) мне пригодятся, прикинул я.
Пенсия вышла неплохая — сверстники жаловались на свою, но я один, мне хватало. Правда, я никак не мог поставить матери памятник. Так и возвышается над холмиком большой деревянный крест, слой лака слез под зимними дождями. Надо бы подновить.
Я помню, мама, как я обещал, что буду ногтями царапать эту землю, лишь бы уехать «из этой страны». Но уезжать не пришлось: страна сама отъехала. Я её даже полюбил, страну. Новую, задорную, дерзкую, как девчонки с танцпола.
Сука.
Я и не заметил, как она сбежала. И мне в кровать подложили тысячелетнюю старуху.
И старуха стала тыкать по клавиатуре и выделять жёлтым строки и абзацы, которые недостаточно оправдывали её, старухино, стремление стать владычицей морскою.
Ну, я уже рассказывал.
И вот ковид. Пропуск в центр я получить не смог, хотя меня ещё помнили в белом доме (но помнили и скандалы). Изнывал в своём районе, тупо глядя, как тает календарь и время моей жизни, уже перешедшее засечную черту.
Я очень хотел повидаться напоследок с друзьями, но на поездку не хватало. И я, тараканья титька, согласился за гонорар тискать разные статейки на невзрывоопасные темы: рассказывать о таких же пенсах, как они находят новые смыслы в своей отработанной жизни.
Поверьте, это ужасно: тётки чуть младше моей матери-покойницы, с обезьяньим макияжем, ищут себе занятие, что могло бы, кажется, вызвать сочувствие даже у такого изувера, как я, но кучковаться по единственному критерию — возрасту…
Как, должно быть, скучно им самим с собою…
Я взвыл, когда очередная героиня очередного очерка — десятая, не меньше -  показала мне пальчиковую гимнастику. Это они так спасают свой интеллект от деменции. Как будто там есть что спасать.
А эти танцульки! Шерочка с машерочкой — кажется, так это называлось на послевоенных танцплощадках, когда плохо одетые женщины вставали в пару с другими плохо одетыми женщинами, «за кавалера». Вдовы и вечные невесты, не узнавшие крепкого мужского поцелуя. Я видел это в кинохронике и советских фильмах. Тогда я ещё умел плакать в темноте зала.
Сегодняшние, с фиолетовыми — чёрт знает, чем они их красят! - волосами, не выдавят из меня слезу. ТОСовки, боевые отряды кайзера, в каждой бочке затычка. Представляю, как устают от них невестки, от их всезнайства, напористости,  желания властвовать на ипотечных сыновних кухнях.
Да чёрт с ними. Я уже расторг договор с редакцией. Мой последний репортаж не понравился шефу. Он не понравился и мне. Хуже нет, когда надо и овец накормить, и волков обезопасить. Знаете, есть такой трюк — стоять на крышах двух разъезжающихся автомобилей. Вот это моя бывшая профессия.
Согнанные из станиц соседнего края неказистые мужички, чей боевой опыт исчерпывается дежурным: в челюсть сожительнице кулаком. Задавленные супружеским долгом, к их сорока с небольшим ставшим уже неподъёмным, необходимостью куда-то пристроить детей со школьным аттестатом, затравленные потерявшим берега начальством, считающие копейки и ждущие субботы, чтобы выспаться, затариться и уйти на рыбалку, стоят на обочине танкодрома и смотрят концерт в свою поддержку. Приехал популярный в провинциальных отделах культуры (потому что гонорар берёт умеренный, с хорошим лагом от утверждённой сметы) певец, выезжающий на есенинских нотках в своих косолапых текстах. Местная самодеятельность тоже воспряла: выставили сытых лоснящихся девиц в этнических костюмах.
Выступил чиновник, следом - депутат, представители прозябавших за невостребованностью общественных организаций — теперь они на коне.
Мужички, привычные к камуфляжу (повседневная одежда — и на участке поработать, и в камышах на протоке с удочкой посидеть, и в люди выйти), неделю в полях вспоминавшие свои учётные специальности, терпеливо переминаются с ноги на ногу, ожидая отбоя, когда можно будет приложиться к горлышку. Впрочем, лёгкий душок спиртного всё же проносится в строю.
Я ищу взглядом редакционную машину, чтобы выбраться из этого унылого места. Мне хочется приободрить этих бедолаг, выдернутых из плохонькой, но привычной, «обжитой», разношенной до удобности, жизни. Смотрю на их питавшиеся дрянной пищей, обеспротеиненные тела, которым теперь выпало подпереть империю на новых границах. Тщедушные атланты. Завтрашние герои. Я не знаю, чем их поддержать. Я только пытаюсь затоптать, утрамбовать в себе это несвоевременное чувство — протест живой клетки, дышащей ткани, крови, плазмы, нервного волокна, не желающих умирать.
Выцеживаю из себя лицемерное, постыдное: «Храни вас бог».
И уезжаю настучать на компе двести строк к утру — про то, что вместемысила и прочую трепотню. Потому что мы не вместе. Мужички увязнут в размытом октябрьскими ливнями чернозёме. Чиновник будет стоять навытяжку перед другим, более крупным, чиновником. Представители общественных организаций станут раздуваться от самодовольства на мероприятиях. Депутат — депутату лучше всего — он поедет отдыхать. Мой редактор будет кривить рот и шумно вздыхать всем своим большим телом над моей недостаточно духоподъёмной писаниной. Текст, как водится, отошлют прессучкам. Я не стану дожидаться правки, заранее соглашусь со всем, фамилия под текстом не моя, придуманная специально к случаю.
Возьму бутылку и поеду к матери. Не в одиночку же пить. Захвачу пластиковые стаканчики — я брезгливый. Разопьём с копщиками могил. Оцарапаю щёку о колючки держи-дерева. В другой раз надо захватить секатор, проредить в оградке. Хотя чёрт его, когда я опять выберусь.
Я опять свободен. Есть время посраться в соцсетях. Половина «друзей» меня заблокировали. Жаль. Среди них были приятные люди. Не выказывавшие аппетита жрать человечину. Мы обсуждали шумные кинопремьеры, соревновались в остроязычии.
Когда это началось? Когда меня начали кидать в чаэс? Кажется, я что-то такое сказал пару раз в ответ на всеобщее ликование по поводу разорванных в клочья чужих. Что можно радоваться убыли врага, но нельзя злорадствовать. Не убивай больше, чем сможешь съесть - это Киплинг писал? Не помню.
В общем, вы уже поняли: я изгой. Не вхож. Всюду не принимаем. Даже на погосте.
Ребята на кладбище нормальные мужики. Не дураки выпить. Да и вообще... не дураки. Но скоро их не будет. Здесь закрыли. Новых постояльцев запрещено класть в эту каменистую землю.
- Вот, мама, - говорю я. - Не свидимся, значит.