Картинки детства. Деревенские свадьбы

      Когда выпадал снег и устанавливались морозы, селяне начинали резать скотину, и тогда по всей деревне плыл запах палёного и свеженины. Почти все гнали самогон, некоторые - кто умел, варили ячменное зеленое пиво. Самогон и пиво варили чтобы отпаивать свою очередь. «Отпаивать очередь» означало пригласить к себе на гулянку тех, у кого гулял прошлым годом. Очередность гулянок никто не устанавливал, за ней ни кто не следил, но вековой уклад деревенской жизни был устроен так, что соблюдение этой очередности было непреложным законом: - «отпоив очередь», крестьянин снимал с себя долг перед односельчанами.

      В это время играли свадьбы. Сосватанная молодежь с нетерпением ждали осени- начала зимы. На свадьбу персонально не приглашали, а «молодые» и их родители старались, чтобы на свадьбе отгуляла вся деревня. Это было способом объявить всем, что «молодые» вступили в законный брак, и обязывало их перед всей деревней блюсти честь. Кто бы ни приходил - любой был дорогим гостем, и отказать было нельзя никому. Нам, ребятишкам, посмотреть свадьбу было особенно интересно. Здесь и украшенные лентами и бубенцами горячие кони, запряженные в легкие сани. Счастливые и смущенные разодетые «молодые», держащие форс отцы и горюющие по «пропитым» дочерям матери. Веселые «дружки» жениха и «подружки» невесты. Сердечные односельчане, залихватская гармошка, песни, частушки и пляски и уставленные снедью столы. Такое событие пропустить было невозможно.
 
      Столы, скатерти, посуда, лавки, скамейки собирались у всех соседей, и трудно представить, как небольшой деревенский дом ненадолго вмещал едва ли не всю деревню. Да еще нас, двух-трех пацанов, шмыгнувших куда-нибудь за печку и с вожделением наблюдавших за этим морем веселья и счастья. Свадьбы гуляли три дня: - первый - у жениха, второй - у невесты, третий-похмельный – здесь и там, или как получится. За три дня все смогли отведать этого праздника. После поздравленья и подарков - дарили живых поросят, курей, петухов, посуду, утварь – после возгласов «горько» и пары первых стаканов, энергию девать было не куда, и душа просилась на круг.
      Под гармошку всегда находился лихой плясун в хромовых сапогах и атласной косоворотке – отец часто выполнял эту роль.
     Гости  расступались, он выходил на круг, как бы нехотя, покуражась, окидывал взглядом гостей и, ожидая аккорда, вскидывал руки расслабленными ладонями вверх. С одной стороны доносилось: - «Ванька!!! Ванька - Балун!!!»,  с другой доносилось: - «Цы-ы-ган!!!...».  Гармонь рявкала всеми басами и голосами, и все замирали. А он, импульсивно прихлопнув ладонями, легко проносил своё тело по кругу, и, как бы, смахнув пыль с левого голенища, а через пару шагов с правого, тряхнув головой и продолжая энергично идти по кругу, прикрыв глаза и с томленьем запрокидывая за голову то левую, то правую руки, вдруг, ладонями и каблуками выдавал огненную чечетку, прихлопывая себя по груди, животу, по подвижным коленям, и нежданно притопнув,  замирал на мгновенье. В этом мгновении, покачиваясь с каблука на носок, еще раз обводил взглядом гостей, выбирая подругу и, выбрав, гоголем подкатывался к ней, выделывая в присядке немыслимые колена, и, не касаясь ногами земли, манил её разделить с ним танец.
      А она, чуть покуражась, чуть протестуя, сверкнув обольстительной улыбкой, срывала с головы платок, другой рукой подбирала подол и томной лебедью выплывала на круг, бросая то справа, то слева взгляды на друга, а через пару кругов, не выдержав ритмов гармошки, рассыпала каблуками нестерпимую дробь, уронив от распиравшего счастья, восторженный женский возглас.
      «А, ну-ка, илють твою мить!!!» - вскрикнув, выкатывался на круг Иван Матвеевич душа-человек и наш родственник по тетушке Катерине.  В круг выходили другие. Пляска захватывала всех. Изба начинала ходить ходуном – в окнах звенели рамы, на столах дребезжала посуда. И уже в доме не было места. И вся эта клубящаяся масса людей переливалась в сени, на двор, за ворота. И гармонь уже захлебывалась на улице. И улица начинала ломиться от людского смеха, песен и скабрезных частушек. А на привязи горячие кони с колокольцами и бубенцами нервно перебирая ногами, закусывали удила, и через минуту уже несли - так, что «бус вьёт» , эту поющую, орущую и визжащую «кучу малу», бросая подковами в лица колючий снег.
      Другие постарше оставались в доме, видно, не очень влекло их всеобщее ликованье, а по больше хотелось «хлебнуть». Я видел, как «Шемяка», мужик лет пятидесяти, после очередного стакана, уже не в силах удерживать охмелевшую голову, ронял её чуть ли не в тарелку со студнем, а минут через пять, как петух на насесте, встрепенувшись, будто не спал, спрашивал у соседки:
- «Свать-тя, Валя! Котору… пью?».
  Та с веселым упреком ему отвечала:
- «Тю-ю-у!!!  Яз-зь-ви тебя!!! Да, уж, наверно, четверту… ли пяту!..»
- « Налей иш-шо - не берет!» - и, выпив, тут же ронял голову близ тарелки. Но через пять минут, встрепенувшись, опять вопрошал: - «Свать-тя, Валя! Котору… пью?», и та с весёлым упреком опять ему отвечала: - « Да, уж, наверно, пяту…  ли шесту!..»

      Люди напивались, наедались, дурачились, что называлось «до упаду», чтобы с весны, «затянув пояса», снова впрячься в работу и до осени «не вылезать из борозды», соблюдая извечное правило: - «делу – время, а потехе – час».

      Люди времени моего детства, хотя и прожили в «Советской эпохе» уже более тридцати лет, но продолжали нести свои обычаи, привычки, ухватки, отношение к труду и к самой жизни со времен своих отцов, дедов и прадедов.