Бездна 12

12. Рулить или не рулить?

У кого нет самостоятельного творчества,
тот примыкает к чужой фантазии
и становится адептом.
Писарев. «Идеализм Платона»

- Вопрос п терминологии, - Фридрих пожал плечами. – Что есть ответственность?
- И что же есть ответственность? – Вадик подставлял лицо воображаемому ветру, который никак бы не мог пробиться через смотровые окна, ему нравилось мягко покручивать штурвал, он гордо задирал подбородок, он был большим и сильным, как эта мощная громада лайнера, что повинуется его рукам.
- Когда сын покидает отчий дом, - начал Фридрих, - начинает сам зарабатывать, обзаводится семьей, задумывается о воспитании наследников, он становится на путь независимости.
- У Вадима еще все впереди, - ответила Элли, чтобы не отвлекать своего «капитана». – И семья, и наследники, и независимость. Нужно просто подождать.
- Нужно просто поступать соответствующим образом, - сказал Фридрих.
- А именно? – спросил Вадик.
- Наличие жены, детей, работы еще не делает человека ответственным, а значит – независимым. Если впоследствии он не держит обещаний, живет не по средствам, копит долги, задирается к сильным, не понимает сути происходящего, бездельничает, грубит, не уважает собеседников, не делает выводов, не учится на ошибках, не созидает, а разрушает, то он обречен на роль ведомого, на всецелую зависимость.
- От кого? – спросил Вадик хмуро; ему не нравились нравоучения Фридриха, они отвлекали от управления кораблем, развеивали магию собственного величия и всемогущества.
- От коварных советчиков, от заимодавцев, от лукавых мошенников, от более сильных, более богатых и чаще всего – непорядочных, - Фридрих разве что не загибал пальцы.
- Негодяев вокруг всегда больше, чем порядочных людей, - сказал Вадик. – С этим ничего не поделаешь. Прорвемся.
- А не нужно прорываться, - ответил Фридрих с улыбкой. – Нужно просто не подпускать к себе негодяев. У людей есть две особенности… Хотел сказать «беды», но передумал, - Фридрих махнул рукой. – Две беды: преизбыток свободы и дефицит благоразумия.
- Разве может быть преизбыток свободы? – удивился Вадик, который чувствовал себя в этот момент абсолютно свободным. – Или Вы о старой карикатуре, где один говорит «У нас свобода, никто не может меня побить», а другой говорит «У нас свобода, я могу побить кого угодно»?
Элли прыснула, Фридрих улыбнулся.
- Свобода позволяет принимать решения самостоятельно, отсутствие благоразумия заставляет принимать решения неверно, - ответил Фридрих. – Я об этом. Чтобы избежать ошибок, мы стараемся прислушиваться к советам тех, кого считаем мудрее, опытнее, сильнее, значимее, выше себя по социальному положению. Только вот в чем дело: люди с дефицитом благоразумия мудрость видят в глупости, опыт видят в лукавстве, силу видят в наглости. То есть глупость склоняет голову и преклоняет колено пред еще большей глупостью, ложь – пред еще большим лукавством, наглость и агрессия – пред еще большими наглостью и агрессией.
- Я ж не могу заткнуть уши и никого не слушать, - резонно заметил Вадик. – Все равно надо у кого-то учиться. Да хоть в той же школе, например. Как без учителей? Или специальность получить – тоже нужны наставники. Даже Вакх этот ваш в винном подвальчике – и тот меня прыгнуть спровоцировал. Был бы я здесь, не послушай тогда Вакха?
- Вы совершенно правы, молодой человек! – горячо согласился Фридрих. – Как же без авторитетов? Только если человек глуп, то возвеличивает глупых лукавых наглецов и сам создает себе зависимость от них, то есть лишает себя свободы. А потом прется на площадь – требовать свобод и избавления от рабства. Причем на площадь его выводят те самые глупые лукавые наглецы, дабы окончательно лишить оставшихся свобод и узаконить рабство.
- Как мрачно, - надула губки Элли.
- Среди нас глупых нет, - успокоил девушку Вадик. – Все мы тут благоразумны до крайности.
- Наличие благоразумия вроде бы должно избавлять от глупых решений, а значит, наделять той самой вожделенной свободой, - согласился Фридрих. - Но у благоразумия есть обратная сторона – нерешительность.
- Я решительный, - нерешительно заявил Вадик.
- Очень решительный! – поддержала Элли.
- Благоразумные люди семь раз отмеряют и сто раз взвешивают, прежде чем сделать шаг, - продолжил Фридрих, покосившись на капитанскую фуражку на голове Вадика. - И шаг этот не должен иметь необратимых последствий.
- Но шагать же надо, - резонно заметил Вадик.
- Поскольку шагать все же надо, - кивнул Фридрих, - а нерешительность не дает принимать на себя ответственность, то приходится снова-таки обращаться за советами к мудрым, опытным, сильным.
- Заколдованный круг, - вздохнула Элли.
- Наделенный интеллектом человек, конечно же, не пойдет на площадь по зову глупых лживых наглецов, - успокоил Фридрих, - не наделает глупостей, последствия которых потом придется расхлебывать всем аулом, но это не значит, что он абсолютно свободен в принятии решений.
- Выход? – коротко спросил Вадик, как заправский капитан.
- Даже мудрецы и властелины зависят, - сказал Фридрих. - От советчиков, то есть от своего окружения. А потому не стоит жертвовать интеллектом собеседников ради их лояльности, а преданность и верность не заменят «внешность», если под «внешностью» понимать умение дать правильный совет.
- Все равно мы ни на что не можем повлиять, - Вадик ощутил приступ фатализма. – Я не властелин, не мудрец, обычный человек.
- Речь не о влиянии, речь о свободе, - напомнил Фридрих. - Пусть мудрец не может повлиять на окружающие события напрямую, но он способен сохранить должную степень свободы, позволяющую принимать верные решения и влиять на события опосредованно – через свое окружение. Если, конечно, мудрец озаботится тем, чтобы на пушечный выстрел не подпускать к себе глупых лживых наглецов. Ни одного глупца, лжеца, наглеца в окружении – такова формула внутренней свободы.
- Я свободен! – Вадик хотел просто заявить об этом, но пропел, чуть не продолжив «словно птица в небесах». Потом внезапно вспомнил обо всех своих друзьях-товарищах, о женщинах и собутыльниках, о знакомых и малознакомых людях, что в тот или иной период его жизни шли рядом, и задумался – ни об одном не мог сказать он, что нет там наглости, лживости или глупости.
- Вам виднее, молодой человек, - не стал спорить Фридрих. – Но Вы взяли на себя ответственность не только за себя - за лайнер, за Элли, за меня. Ваша личная свобода не должна ограничивать нашей общей. И тем более не должна создавать угрозы нашей безопасности.
- Что может случиться? – пожал плечами «капитан». – Горизонт чист, ветер свеж. Плывем к островам. И вообще, сами же говорили – это моя личная бездна. Что хочу, то и ворочу. Ну, или она мною воротит. Мы и так падаем. Если ты уже низвергнулся, можно ли еще при этом утонуть?
- Вы серьезно хотите проверить? – Фридрих чуть склонил голову набок.
- Формально я тут суверенный творец, - обозначил Вадик. - Полная свобода самовыражения.
- Если государство по стечению исторических обстоятельств обретает независимость «на бумаге», это вовсе не означает, что оно обрело фактический суверенитет, - Фридрих решил обобщить. - Так же, как не гарантирует полного суверенитета паспорт, полученный подростком в пубертатном возрасте. Государству суждено состояться лишь тогда, когда его существование оправдано всевозможными «логиками»: культурной, цивилизационной, исторической, лингвистической, национальной, территориальной, экономической. Но даже абсолютно состоявшиеся государства теряют суверенитет или вовсе прекращают существование свое, если правящие структуры уподобляются нерадивому сыну, который, получив штурвал, принялся рулить неведомо куда, опьянев от воздуха свободы. Сколько примеров тому знает история – от исчезнувших империй древности до утративших свое влияние, распавшихся и обмельчавших государств средневековья, новой и даже новейшей истории.
- О как мы ушли от личных свобод и авторитетов! – хмыкнул Вадик. – Мне, конечно, льстит до безумия Ваше сравнение – я и государство, галантерейщик и кардинал. Но мое присутствие на капитанском мостике оправдано той генеральной причиной, что кроме меня некому. Или передать штурвал Вам, как более старшему, опытному, мудрому?
- Ни в коем случае! – ужаснулся такому предложению Фридрих. – Я ни за что бы не стал вмешиваться в процессы, течение которых не понимаю. Лайнер шел особым, лишь Вашей бездне ведомым курсом. Вы вмешались, взяли в руки штурвал, изменили курс. Посмотрим, что из этого получится.
- Это я первая крутанула штурвал, - стыдливо напомнила Элли. – Вадик просто исправлял мою девичью глупость.
- Как и положено мужчине, - сказал Фридрих. – Но раз хотите вернуться к авторитетам, - обратился к Вадику, – извольте. Авторитет, как и независимость, - отнюдь не абсолютные константы. И в обществе, и на геополитической карте есть авторитеты общепризнанные, есть эксперты в той или иной области, а есть и те, кто все никак не может найти свое место и проживает век с постоянной оглядкой на более сильных.
- Вот я и стал капитаном! – объявил Вадик. – Без всякой оглядки.
- Не всем занимать ведущие позиции, - улыбнулся Фридрих. - Тот, кто без стыда, честно, объективно признает свою не полную компетенцию, а значит, ведомую позицию в некоторых аспектах, достоин лишь уважения. Ребенок зависим от родителей, жена зависима от мужа, ученик зависим от учителя, пациент – от врача, гражданин – от государства, вассал – от суверена, сателлит – от доминанта, колония – от метрополии и так далее.
- Пищевая цепочка какая-то получается, - захихикала Элли. – Неужели никто не может сказать: «Все! Ухожу в лес, сам себе кормилец, сам себе спасатель. Ни от кого больше не завишу!»?
- Прежде чем бить себя в грудь, выкрикивая лозунги о собственной независимости, - поморщился Фридрих, - хорошо бы вначале провести ревизию своим внешним связям и проверить, насколько свободолюбивые амбиции коррелируют с устоявшимся авторитетом.
- Очень сложно, - Элли поморщилась в ответ.
- Упрощаю, - согласился Фридрих. - Только в повестях Успенского маленький мальчик может уйти из дому и начать самостоятельную жизнь с котом, псом и коровой в деревне Простоквашино. В реальном мире ребенок, пугающий родителей уходом из дому, вызывает улыбку. И чаще всего получает по попе. Лишь осознающий природу своей зависимости может претендовать на суверенитет в рамках этой осознанной природы. Лишь зрелый муж, уважающий родителей и понимающий суть родственных связей, может выстроить свою собственную семью – безусловно, с опорой на семью прежнюю.
- Вы усложняете, - пожурил своего проводника по бездне Вадик. – В жизни всегда и все зависит только от наших «хочу». Появляется желание, и мы начинаем действовать. А там уже как повезет.
- Беспочвенные амбиции, пустые хотелки, незрелые декларации вызывают у окружающих улыбки, - ответил Фридрих со всей серьезностью. – Поначалу. А сам декларант вместо желаемого признания и всеобщего уважения лишь удивляет, раздражает окружающих, чем провоцирует конфликты, теряет авторитет и усугубляет свою зависимость.
- Да что вы всё с этой зависимостью? – сказал Валик с легким раздражением. – Разве это важно?
- А что важно? – заинтересовался Фридрих.
- Чтобы любили, чтобы относились с уважением, - подумав, ответил Вадик. – Мы же среди людей живем. Вот это человеческое уважение и делает нашу жизнь комфортной.
- А разве уважение и независимость не связаны теснейшим образом? – прищурился Фридрих.
- Пожалуй, - согласился Вадик.
- Кричать «Я независимый, самостоятельный, суверенный! Быстро уважайте меня!», при этом самому не уважать ни друзей, ни соседей, ни родственников, а лишь постоянно одалживать деньги, закладывая все движимое и недвижимое имущество, и тут же спускать полученное в казино - так ни семью не прокормишь, ни государство не построишь, ни авторитет не утвердишь, - Фридрих говорил с такой горячностью, словно вся его жизнь была переполнена подобной мутью. - Вечный протест, вечный вызов, вечная обида – отнюдь не признак взросления, а лишь индикатор скудоумия, скверного характера и дурного воспитания. Свобода – это хорошо, но ею нужно уметь пользоваться, брать столько свободы, сколько будет на пользу, а не во вред.
- Был у меня один знакомый, руководил предприятием, - вспомнил Вадик. - Когда его сын подрос, мой знакомый заложил фундамент взрослой жизни: создал для сына свое предприятие, настоящее, с печатью, юрлицом и счетом в банке. На третий день директорствования сын купил два вагона калош и отправил их в какую-то глушь для выгодной перепродажи. С концами – ни вагонов, ни калош, ни прибыли, ни потраченных денег. Проект «суверенный сын» пришлось срочно сворачивать – с потерей средств, доверия и взаимопонимания.
- Вот видите, мы говорим об одном и том же, - порадовался Фридрих. - И среди людей, и среди государств есть «вечные дети» – инфантильные, агрессивные, капризные. Вечно с претензией, вечно ножками топочут: все-то им должны, все-то их обижают. А сами при этом всегда в дурной компании подвизаются. Топотанием ног, ссорой да обидой авторитет не заработаешь. Суверенитет нельзя построить в долг – мы уже об этом говорили. Лишь уважение к тем, кто тебя создал, вырастил и воспитал, лишь опора на их опыт, лишь их всецелая поддержка – только эти составляющие слагают фундамент и личной, и государственной самостоятельности. 
- Аминь, - вставила Элли, рассмеялись хором.
- «Утром - деньги, вечером – стулья», - заявлял известный монтёр, - напомнил Фридрих цитату из романа о НЭПе.  - «Вначале – взросление, потом – свобода», - утверждает здравый смысл. Причем свобода в той мере, в которой довелось повзрослеть и научиться нести ответственность. Взрослую ответственность. И никогда не стоит забывать о том, что авторитет сына укрепляет авторитет семьи, а не отрицает его. Даже если сын начал самостоятельную взрослую жизнь.
Полоска на горизонте начала обретать очертания. Теперь можно было разглядеть по курсу лайнера гряду островов. Одна часть была как бы размыта, смазана пеленой тумана, другая часть островов манили яркой зеленью.
- Туда, туда! – воскликнула Элли, тыча пальчиком в зеленую гряду. – Плывем к этим. Не хочу в туман!
Вадик послушно подправил курс. Лайнер не капризничал, направлял бушприт в нужную сторону, повинуясь легкому движению штурвала.
- Что Вы намерены делать? – обеспокоился Фридрих.
- Мы намерены высадиться на берег! – весело ответила Элли.
- Вы умеете маневрировать, снижать ход, останавливать двигатели, швартоваться? Вы знаете фарватер? Вы не посадите нас на рифы? Вы в состоянии бросить якорь и знаете, где именно нужно это сделать? Вы умеете спускать шлюпку на воду, забраться в эту шлюпку с высокого борта, управлять ею? – Фридрих засыпал Вадика вопросами. – Другими словами, вы уверены, что сможете доставить нас на берег, не потопив при этом корабль?
Вадик озадаченно молчал. На все эти вопросы он мог лишь многократно ответить «нет». Одно дело «рулить» могучим лайнером по бескрайним просторам, совсем другое – предпринимать компетентные действия, чтобы добиться конкретной цели. Вадик уже сроднился со своей бездной, привык, что бездна помогает ему повсечасно и повсеместно. Стоит только захотеть, обозначить монументальное желание, даже подсознательно, как бездна тут же сама выполняет за него всю «тонкую доводку». Казалось, стоит добраться до островов, как все остальное решится само собой. Как в подвальчике с Вакхом – на «раз-два-три».
- Все будет хорошо, - только и смог произнести он.
И в тот же момент раздался скрежет, всех троих бросило на панель управления, Фридрих покатился по полу, Вадик больно ударился грудью, а бедную Элли даже забросило с ногами и прижало к смотровому стеклу. Судно резко сбросило ход, повело кормой и дало крен на левый борт. Пронзительно завыла аварийная сирена, и милый женский голос корабельного диспетчера объявил:
- Наш круизный лайнер напоролся на риф. В машинном отделении образовалась пробоина, несовместимая с живучестью судна. Всем пассажирам необходимо проследовать на верхние палубы к шлюпкам согласно плану эвакуации. Спасибо, что воспользовались нашей компанией для организации своего отдыха. Ждем вас на борту снова. Сохраняйте спокойствие, и все у вас будет хорошо.
- Какие будут распоряжения, капитан? – прокряхтел Фридрих, пытаясь встать на ноги.
Вадик сорвал и отшвырнул ненавистную фуражку. Потом помог Элли сползти с панели управления на пол. Вроде, все были относительно целы. Придерживая друг друга, путешественники побежали искать спасательные шлюпки.
- Я не умею плавать, - жалобно прошептала Элли на бегу.
- Я тоже, - не стал обманывать Вадик.