Шипящая Надежда, или Дух Благополучного Быта

            Шипящая Надежда, или Дух Благополучного Быта.

Макс купил квартиру в сталинке не потому, что любил высокие потолки. Ему понравился свет. И  тишина . Он был IT-шником на удалёнке. Его мир был чёток, быстр и удобен: еда по подписке, связь по видео, друзья по сети.

Но к тридцати годам эта безупречная система начала давать сбой в нём самом. Его стала раздражать вечная доступность, поверхностность чатов, ощущение, что жизнь пролистывается, как лента в соцсетях — мелькает, но не цепляет.

Он бессознательно искал что-то с историей, с памятью, с шероховатостями. Сталинка с её скрипящим паркетом и танцующей в лучах пылью казалась тихой гаванью, убежищем от белого шума цифровой жизни. Но прошлое в этой квартире не желало оставаться просто фоном.

Первые странности он списал на усталость.  Его восприятие, заточенное на поиск багов в бесшумной логике программ, уловило баг в самой реальности.  Он начал замечать: сидит за кодом, и вдруг по спине пробегает холодок, будто кто-то смотрит в затылок. Оборачивался — никого.

Кошка Муся спала клубком на подоконнике, равнодушная ко всему, кроме солнца.

Дедлайны шли как волны — только отбился от одного, другой накатывает. Начались запахи. Неприятные — нет. Странные. Неуместные. В только что проветренной комнате вдруг повисало облачко аромата лаврового листа и старой бумаги. Как в бабушкиной квартире, где хранились «Библиотека всемирной литературы» и пахло лаврушкой для супа.

— Мусь, — спрашивал он кошку, — тебе не кажется?

Муся щурила янтарные глаза, всем видом показывая, что её не касается ничьё обоняние, кроме её собственного.

Однажды, вернувшись из магазина, Макс бросил мокрую от дождя куртку на спинку стула в прихожей. Разгрузил пакеты, включил чайник. И вдруг ясно, отчетливо, не в ушах, а прямо в воздухе, раздался звук, похожий на скрип половицы под чьей-то невидимой тяжестью, и голос. Голос был без тембра, без пола, просто звуковая фактура раздражения:

— Опять пальто на стуле?! У нас для этого была вешалка! Настоящая, дубовая!
Макс замер с пакетом кефира в руке. Сердце ушло в пятки, отбивая там дробь.

— Кто здесь? — выдавил он.

Ответа не последовало. Только запах лавра стал чуть гуще.

На следующий день призрак проявился снова. Макс, празднуя сданный проект, заказал на ужин пиццу и суши. Раскладывал коробки на столе, предвкушая.

— Фу, — донеслось из угла, где стояла фикус. — Ты это называешь ужином? Жаренная картошка с огурцами. И  селедка под шубой — вот это ужин! И компот из сухофруктов!

Макс, к собственному удивлению, не испугался. Раздражение пересилило страх.

— У меня нет шубы для селедки, — буркнул он в сторону фикуса. — И сухофруктов тоже.

— Безобразие, — проскрипел паркетный голос, но в тоне послышались нотки не злобы, а скорее глубокого, экзистенциального разочарования.

Так началось их сосуществование. Призрак, как выяснилось, был не духом покойной бабушки. Он представился сам, с гордостью: «Я — Дух Благополучного Быта.  Квартира № 25».

Он тосковал по мебельной стенке «Кама», по ковру с оленями на стене, по хрустальной люстре, отмытой до скрипа к каждому празднику. Он ностальгировал по ощущению, которое Макс не мог понять: по чувству, что все трудности — временны, что завтра будет обязательно лучше, чем вчера, что главное — порядок в доме, книга на ночь и запасная лампочка в серванте.

— Девушку привел, — ворчал призрак, когда Макс провожал домой Катю из соседнего офиса. — А цветов не купил? Хоть бы гвоздичку одну! Это безобразие!

Катя, кстати, призрака не слышала. Зато она как-то сказала, вздыхая: «У тебя тут, Макс, как-то… пустовато. И пахнет странно. То ли библиотека, то ли суп».

Призрак пытался воспитывать нового жильца. На столе, заваленном гаджетами, регулярно появлялась книга — то Довлатов, то «Мастер и Маргарита» с закладкой-осенним-листом, то потрёпанные  распечатки  стихов Высоцкого.

Макс однажды полистал потрёпанный самиздатовский сборник. Он представил тех, кто их читал. «Средь оплывших свечей и вечерних молитв, средь военных трофеев и мирных костров…» — строчки вертелись в голове. Да, они были другими. «Книжными детьми, не знавшими битв». Их битвы, их «тропы» были здесь, среди этих книжных шкафов и ковров с оленями, в вере в светлую сказку, которую так и не показали по телевизору.

А однажды ночью Макс проснулся от едва слышного, сквозь сон, шипения. Он вышел в зал. Из розетки в стене, той самой, старой, фарфоровой, доносилось слабое, будто из-под толщи лет: «…Надо только выучиться ждать…» Это пела Анна Герман. «Надежда». Макс сел на пол, обхватил колени и слушал, пока шипение не растворилось в тишине. Ему стало необъяснимо грустно и спокойно одновременно.

Но сосуществование давало трещины. Макс уставал от вечного ворчания, от этого навязчивого, чужого уюта. Он был человеком другого времени — времени цифрового минимализма, быстрых связей и точечного света. Он объявил цифровой — и заодно исторический — детокс.

Вынес громоздкий телевизор, подарок предыдущих хозяев. Купил стол в стиле Loft со столешницей из слеба карагач. Избавился от завядшего фикуса.

Тишина в квартире после этого была оглушительной. Потом раздался звук, который Макс никогда не слышал: будто треснуло что-то огромное и хрупкое — не стекло, а скорее… воспоминание.

— Что ты наделал? — голос призрака впервые звучал не ворчливо, а с настоящей, леденящей болью. — Ты… ты уничтожаешь уют! Ты вырываешь корни! Это варварство!

Началась холодная война. Молоко скисало, лампочки перегорали. Это добивало Макса больше, чем дедлайны. В его мире вещи либо работали, либо нет. Здесь же царила пассивно-агрессивная поломанность, издёвка над самой логикой причин и следствий. В тот день, кульминационный, баг в коде был особенно упрямым. Система выдавала ошибку без описания, пустую, немую — точь-в-точь как он сам чувствовал себя в диалоге с этим миром. Он бился три часа, и его раздражение росло не на баг, а на всю эту беспросветную, тупую материальность, которая сопротивлялась его воле: и код, и квартира, и этот дух, шипящий из розетки.

Когда лампочка погасла, а из розетки поплыло «…Облетают последние маки,журавли улетают, трубя…», что-то в нём надломилось, лопнуло, как струна. И в наступившей тишине, прежде чем закипела ярость, он на секунду осознал полную, оглушительную пустоту. А потом —  вскочил, с размаху ударил ладонью по стене и закричал в пустоту, в пыльный луч закатного солнца, в саму эту проклятую, но прекрасную квартиру:

— Хватит! Понимаешь? — закричал он, и в его голосе, помимо ярости, слышался надрыв.

— Я тоже устал! Я устал от этого вечного «завтра», которое в моём мире значит только «дедлайн на послезавтра»! Устал от связей, которые обрываются, как плохой Wi-Fi! Ты ностальгируешь по будущему, которое не наступило. А я задыхаюсь в настоящем, которое наступило, и оно — сплошной шум! И твой уют, твои корни — они как упрёк. Потому что у меня их нет! Лишь код и бесконечные вкладки в браузере. Так что да, твоего мира нет! ... А мой — это пустота с гигабитным интернетом —  и это тоже дерьмо! Но это МОЁ дерьмо! Отстань от меня! Я здесь живу! Я!

Эхо его крика раскатилось по пустым комнатам и замерло. Воцарилась такая тишина, будто мир затаил дыхание. Даже Муся проснулась и смотрела на него большими, круглыми глазами.

Постепенно до Макса стало доходить, что он сказал. Стыд накатил горячей волной. Он кричал не столько призраку, сколько на всё, что тот олицетворял: на устойчивость, веру, память — на всё то, чего ему так не хватало и  чему он втайне завидовал тем «книжным детям». Он, мастер виртуальных вселенных, оказался беспочвенным. А этот призрак, эта тень, — у неё были корни, пусть и уходящие в давно несуществующую эпоху. Он кричал на свою собственную тоску по дому, которого у него никогда не было.

Так Макс просидел в темноте до глубокой ночи. Призрак не подавал признаков жизни. Даже запах лавра исчез, сменившись пыльным запахом пустоты.

Утром на  столе лежал кораблик. Идеально сложенный из газеты. Макс осторожно взял его. Газета была «Правда», датирована 1978 годом. Швы были безупречны. Это был не вызов, не пакость. Это было… прощание. Или предложение мира. В воздухе витал едва уловимый шлейф лавра и старой бумаги, и в нём было столько грусти, что у Макса свело горло.

Эта тихая, идеально сложенная грусть была невыносимее любого ворчания. Он не мог сидеть в этой пустоте. Ему нужно было действие, жест, ответ — пусть и односторонний, пусть и символический.

В тот же день он поехал на барахолку. Долго ходил между стеллажами, заваленными хламом ушедшей эпохи. И нашел. Красно - оранжевый, с какими-то абстрактными коричневыми разводами. Коврик. Настоящий, советский.

Дома он положил его на пол. На прочную, дубовую вешалку в прихожей он аккуратно повесил свое пальто.

Призрак так и не заговорил снова. Молоко перестало скисать. Лампочки горели ровно. Но что-то изменилось. В самые пасмурные, тоскливые дни, когда дождь стучал в стекла, а код не компилировался, из старой фарфоровой розетки иногда доносилось едва слышное, теплое шипение. И в нем угадывался ритм. Знакомый ритм.

Макс откидывался на спинку кресла, смотрел на  коврик... и беззвучно шевелил губами, подхватывая едва слышное шипение из розетки. Теперь он слышал в этом шипении не назойливость, а тихую радиопередачу из страны, которой не было. Передачу о надежде — той самой, что была для них «севером, волей и страной без границ». Ту надежду, что берегли, как последние крупицы. Он наконец понял, что пытается сохранить этот Дух Надежды. Не будущего, которое не случилось, а той самой надежды...  Он невольно становился её  хранителем. Нет — так, это слишком громко. Просто соседом. Соседом по Эфиру.

А Муся, свернувшись калачиком у него на коленях, сладко посапывала, как будто так и должно было быть. Как будто здесь, в лучах вечернего света, наконец-то воцарился мир между вчера и сегодня. Хрупкий, молчаливый, но настоящий.