Глава первая
Весна в этом году подошла как-то неожиданно быстро. Был всё снег, снег, и даже в апреле он то таял, то его вновь подсыпало, как вдруг пошло тепло, снег быстро согнало, стали лопаться почки на сирени и черёмухе, зазеленела берёза, запорхали бабочки, запели птицы и - вот уж сюрприз! - подошла пора и за огороды браться. «Ещё неделю - и пахать...», - говорили знающие люди, со значением поглядывая на быстро подсыхающую на жарком солнышке землю, прикидывая в уме, сколько - заломят нынче за вспашку трактористы. Но как не прикидывай, а сумма всё равно выходила кругленькая. А куда деваться? Не руками же землю-то копать? Тут уж отдашь, сколько скажут...
- Что? Опять? - жена, уперев руки в бока, негодующе уставилась на мужа, - опять понесло тебя, дурак полоротый? Опять? Опять, да?
Тот, мечтательно устремив взгляд за окно, даже не шевельнулся.
- Витька! Тебе говорю, ну! - жена дернула его за рукав синей фланелевой рубашки. - Чего задумал опять? Говори...
- А, Верочка... - заулыбался тот, оторвавшись, наконец, от своих, видимо, очень приятных, мыслей. - Ты не поверишь, но мне пришла в голову гениальная идея! Всю ночь расчеты делал - сходится! - и он радостно засмеялся, подвинув к себе чашку с только что налитым женой чаем.
Но та не разделила его восторга.
- Ты бы, дурак, лучше подумал, чем за вспашку платить будем. В прошлом году пятьсот рублей отдали, а нынче, думаешь, дешевле будет? Гляди, как бы ещё по сотне не накинули, совести-то у них сроду не бывало, только содрать норовят... - она, сердито фыркнув, со стуком поставила на стол тарелку с пирожками, - но тебе-то что? Пусть жена, как хочет, вертится, да? А мы - что ты! Нам изобретать надо! Нам не до огорода... - её миловидное лицо перекосилось от злости. - Ну, чего опять придумал? Даже заикаться не смей об этом, пока огород не вспашем, понял? Тебе говорю, идол, тебе… Чего молчишь, ну?
Виктор пил чай, молчал, ждал, когда жена наругается досыта. Ничего, ничего, сейчас по-другому запоёт. Ишь, разоралась... Подумаешь, огород. Да провались он, огород этот. Сейчас, сейчас... Сейчас он ей выдаст...
Наконец, Вера выдохлась. Глядя в сторону, стараясь говорить равнодушно, хотя ей стало уже и любопытно - с муженьком не соскучишься, на деньги его нет, а уж на идеи - ну-ка, чего там у него опять за прожект? - она буркнула:
- Чего придумал? Говори...
Получив разрешение, Витя преобразился. Отодвинув в сторону недоеденный пирожок с ливером - соседи вчера поросенка резали - он воодушевлено сказал:
- Я, Вера, нобелевскую премию получу за это...
- Жди... Вон от американцев много ты получил-то?
- Да Бог с ним... с комбайном этим. А теперь...
Вера заинтересовалась. При всём презрении к практическим способностям мужа использовать свои идеи для материального обогащения, должное его изобретательному уму и золотым рукам она отдавала. Тот уже доказал это. Ну-ка, чего он опять придумал, может, на самом деле какая-никакая польза хозяйству будет?
- Я, Верочка, изобрёл новый тип ракетного топлива! Я теперь сам могу космический аппарат небольшой сделать и на луну слетать! Представляешь? - он стал быстро перечислять, понимая, что говорить ему осталось недолго. - Всего-то пять баллонов с кислородом надо, солярки две фляги, пороху двадцать килограммов, мыла хозяйственного с пуд, нитроаммофоски мешок... - загибал он пальцы, глядя на жену горящими от возбуждения глазами, пытаясь понять, вникает ли та в суть дела.
Вера испугалась. Она горьким опытом своим уже знала, что стоит за этим сверкающим взглядом мужа. Он теперь не успокоится, пока не сделает эту чертову ракету! И улетит ведь, паразит, улетит! До Луны-то вряд ли его самоделки хватит, а вот как шлёпнется он обратно на непаханый огород - тогда что? Одни расходы! Да и одной-то потом как? Хоть и непутевый он, а всё же... И ей муж, и детям отец. Лишнего, опять же, не пьёт, не гуляет, тут уж не скажешь, чего нет, того нет, её не ревнует тоже, по дому всё делает... А деньги? Да уж Бог с ними, с деньгами. Вон, умные-то люди говорят, что не в них счастье. Хватит с них и её зарплаты, хватит... Hет, отговорить, обязательно отговорить дурака от затеи этой... На Луну собрался! Покажу я тебе Луну! Но культурно надо, культурно, тут уж не таской, а лаской брать надо...
- Ты это... Витенька.... брось... - осторожно сказала она. - Какая тебе ещё ракета? Дома, что ли, плохо? - она неуверенно улыбнулась, подсела рядом, ласково погладила мужа по руке, - а вдруг чего не так сделаешь? А? Одну меня оставить хочешь? Хоть детей пожалей, двое ведь у нас... - она всхлипнула, рассочувствовавшись от нарисованной самой же картины.
Виктор торжествующе взглянул на жену. Ага! Проняло! Так вот ей, так! А то начнет орать - каких только слов поганых не напридумает, чтобы его обозвать пообиднее. А он человек творческий, изобретатель, руки золотые, это как? Ну не может он зарабатывать деньги, неинтересно это ему, так что? Себя ломать? Да всё равно не будет толку. Вон, как с комбайном-то вышло...
А с комбайном вышло так. Года три назад пришел к Виктору с соседнего села мужик. Вроде, как фермерством он там занимался - картошку на трех гектарах выращивал. Ну, и подкинул идею - сделать для него универсальный картофельный комбайн. Чтоб тот и сажал, и полол, и окучивал, и клубни выкапывал. Размерами чтоб был не велик, не больше машины легковой, в устройстве не сложен, в изготовлении не дорог, в эксплуатации производителен. И запчасти предложил - движок от «Уазика», колёса и мосты от него же, раму от какой-то сельхозмашины, а также ворох всяких звёздочек, подшипников, цепей, лемехов и шкивов. Ну, Витя и загорелся! Два месяца и днями, и ночами напролёт, только проектировал да чертил. Нашел решение! И за полгода сделал комбайн! От себя добавил, чтоб тот ещё и предпосевную подготовку делал - почву рыхлил до мелкокомковатого состояния, и гребни нарезал. Фермер рад был - слов нет. Дал он Вите на радостях три тысячи рублей, и бутылку поставил, конечно. Не поскупился, в общем. А сам, комбайн в поле за сезон испытав, и убедившись, что работает тот великолепно, куда-то вместе с ним потом исчез. Витя уж и думать про того давно забыл, как вдруг показали фермера этого пo телевизору, да не где-нибудь в «Поле чудес», а прямо в программе «Время»! Так, мол, и так, изобрел гениальный самородок чудо-комбайн, у нас применения ему не нашел, чиновники футболили от министерства к министерству, так он в Америку патент и продал. Там сейчас комбайны эти к производству готовят. А изобретателю заслуженно не то пять, не то пятьдесят миллионов долларов отвалили! Цифру точно Витя потому не расслышал, что Вера в это время от такой новости в обморок грохнулась, да удачно упала - не расшиблась шибко. Но всё равно, час потом без сознания провалялась, а как очнулась... Не вспоминать лучше, чего она с досады творила, какими только словами его не обзывала! А за что? Он своё дело сделал? Сделал. Удовольствие от творческого процесса поиска новых решений получил? Получил. А к фермеру он без претензий. Запчасти того были полностью, идея тоже, за работу он с ним рассчитался - чего ещё? Ну, а уж ежели тот его комбайн за свой выдал, так это дело совести. Его совести. А за что Витю-то ругать? Зато тогда все убедились - невозможного для него нет! Любую техническую задачу ставь - решит! Есть у него мозги, есть! Вон, как Вера-то встрепенулась - не пущу, мол, на Луну! Да он и не собирался, что он, совсем дурак? Он же только теоретически всё просчитал, научно обосновал, так сказать. А уж дальше дело учёных. Но выгоду надо извлечь, коль жена так всё за чистую монету приняла. Сейчас он её разведёт, как миленькую...
А та совсем размякла:
- Витя, не делай ракету... Прошу, не делай. А я уж тебе... - она замолчала, пытаясь наскоро сообразить, чем можно соблазнить мужа, чтобы отказался тот от своей вредоносной затеи, но, как назло, ничего в голову не приходило. Но Виктор сам помог ей, предвкушая для себя великие выгоды от своей новой идеи. Нобелевскую-то то ли дадут ещё, то ли нет, а жена - вот она! Ко всему готова! Ну - воспользуемся!
- Ладно... - сказал он важно, - налей-ка ещё чаю.
И пока Вера суетливо подливала ему в чашку чай, клала сахар, размешивала его ложечкой, торопливо перебирал в уме - чего просить? Новую дрель? Да пока ещё и старая сверлит. Литр водки? Неплохо, неплохо... Еще чего? Чтоб не ругалась так обидно, как она умеет? Это да, это обязательно. A-а... вот чего еще надо...
- Ладно, Верочка, - наконец начал он торг, - уступлю, как сказали бы древние, твоим мольбам. На горло собственной песне, если можно так выразиться, наступлю, но тебя уважу. Но и ты постарайся....
- Да-да, говори, я на всё согласна...
- Но ты не спеши, может быть, мои условия покажутся тебе чересчур неприемлемыми, - вежливо сказал Витя. Он иногда любил поговорить культурно, как-никак считал себя интеллигентным человеком, даже в институте заочно целый год учился лет десять назад.
- Согласна, на всё согласна..., - жене было не до красноречия мужа, ей дело говори.
- Во-первых, - торжественно сказал Витя, - дай обещание меня плохими словами больше никогда не ругать. Знаешь, я ведь эстет, а ты тут такое выдаешь...
- Не буду, не буду...
- Во-вторых... насчет супружеского долга...
- Чего... насчет долга?
- Того... Чтоб, значит, никаких отговорок. А то у тебя голова болит, то ты на работе устала, то ещё чего... Ясно?
- Да-да, ясно... Хочешь, сейчас дам? - жена, с готовностью привстав со стула, взялась за подол юбки. - Хочешь? Дети в школе...
- Сейчас - не хочу, - с достоинством ответил Витя, с приятностью оглядев Верины круглые коленки, - это ещё успеется. Слушай третье условие...
Жена навострила уши. Ох, обведёт её обормот этот! Там ещё то ли сделал бы он ракету, то ли нет, а уж наторговал себе и того, и этого. Ну, не дура ли она? Ну - чего он ещё хочет? Только пусть посмеет о водке заикнуться!
А Витя, монументально нависнув над столом, продекламировал:
- Как из бани приду, чтоб встречала ты меня так - на подносе стопка водки, на столе бутылка, а ты - «с лёгким паром, Витенька, пей на здоровье...». И так - каждую баню! Поняла?
Вера медленно встала из-за стола. Витя, весь в мечтаниях о наступивших для него золотых временах, не обратил на это внимания. Он лихорадочно придумывал, чего б ему ещё такого пожелать?
- Да чтобы я сама своими руками тебе водку наливала? - заорала Вера. - Да никогда! Да хоть ты ещё луноход в придачу к своей паршивой ракете сделай, а этому не бывать! Паразит! Тунеядец! Раздолбай! Вон с глаз моих, космонавт засраный! - Вера, в отличие от мужа, в институтах не училась, и выражений в минуты душевного волнения не выбирала.
Витя, только что бывший хозяином положения, тут же сник, молча выскочил из-за стола и шмыгнул в дверь. «Ну, блин, переборщил малость, - уныло подумал он, срывая с вешалки на веранде штормовку, - не так надо было...».
- И чтоб деньги на огород нашел! - вслед ему крикнула Вера. - Где хочешь бери, а к концу недели пятьсот... нет! Шестьсот! Чтоб шестьсот рублей до копеечки мне! А то руками огород копать заставлю! Поднос! Поднесу я тебе! Размечтался...
На дворе царила весна. Бабочка-крапивница радостно порхала над ещё сложенными с осени у сарая досками, деловито жужжали пчелы, торопясь к первым цветам медуницы, густо растущей в палисаднике под малиной, и даже вечно беззаботный воробей, живущий под стрехой на крыше уже лет десять, и тот озабоченно волок по земле толстую короткую хворостину, безуспешно пытаясь доставить ту до своего гнезда. На него, спрятавшись за перевернутое ведро, алчно смотрел большой рыжий кот, помахивая от возбуждения кончиком хвоста и нервно перебирая передними лапками - ждал своего момента. И конец бы тут воробью, не петь бы ему больше своих воробьиных песен, не лакомиться вкусными гусеницами с огорода, которые вот-вот, как украсят стол всей пернатой братии, не устраивать турниров с такими же забияками, каким был и он сам, окончил бы он свою маленькую, но такую дорогую для него самого жизнь в пасти у извечного своего врага-кота, которого ненавидел всей глубиной своей воробьиной души, и в когтях у которого уже пару раз бывал, но по счастливому случаю оба раза чудесным образом спасался - если бы не хозяин дома. Выскочив из двери, натягивая на ходу штормовку, он, на пути к калитке, тут же приметил, что замыслил кот, и не дал злодейству свершиться. Кот, после хорошего пинка, пролетел по воздуху с метр-полтора, мяргнул недовольно, и, униженный, скрылся в зарослях лопуха в углу двора, а воробей, бросив хворостину, быстро взлетел на старый скворечник, прибитый к фронтону сарая, и громко зачирикал, призывая на голову коварного своего врага разные беды и несчастья.
Виктор вышел на улицу, потоптался в нерешительности на месте, не зная, куда идти - да и некуда было - затем присел на скамейку, стоящую у ворот. Скамейка была старой, на ней они с Верой просиживали ночи напролёт еще во времена жениховства. Но сейчас ему было не до воспоминаний, другие мысли не давали покоя - что делать? Где взять деньги на вспашку? Вера слов на ветер никогда не кидала, а копать руками двенадцать соток совсем не мягкой, севшей под тяжестью снега за долгую зиму, глинистой почвы, Вите, хоть лентяем он и не был, совсем не хотелось. Но и денег ниоткуда тоже не светило. Он грустно задумался...
- Здорово, сосед!
Рядом стоял мужчина средних лет. Витя мельком знал его. Тот с осени купил участок через два дома от них, на самом краю улицы. Всю зиму его не было видно, видать, в городе жил, а здесь дачу, что ли, обустроить хочет? Хорошее дело, природа у них подходящая. Ну, чего ему?
- Тебя ведь Виктором звать? - мужчина присел рядом, достал из кармана пачку сигарет, протянул собеседнику. - А я Валерий Петрович буду...
Закурили. Витя был рад - надо же стресс как-то снять, да и с соседом познакомиться поближе тоже не грех. Разговорились...
- Я слышал, ты изобретатель? - сосед с любопытством поглядел на Виктора. - Правда это?
Тот кивнул. Вот ведь, люди его уважают, а своя баба...
- А у меня к тебе дело. Как раз по твоей части. Может, поможешь? А я отблагодарю, не обижу...
Витя заинтересовался.
А дело оказалось в следующем. Сосед этот - точно в городе областном он жил - решил здесь дачу завести. Участок купил из-за хорошего сада, речки, текущей прямо по задам огорода, леса, до которого отсюда всего-то с километр. А вот дом решил поставить другой, тот, что остался от покойного деда Макарыча, у наследников которого он и приобрёл осенью участок, ему совсем не подходил - и староват, и маловат, и гниловат. Но это не беда, купил он в соседней деревне хороший пятистенок из матёрого осинника. И загвоздка только одна...
- Понимаешь, Виктор, - говорил сосед, - дом этот в отличном состоянии - ни под окнами, ни в углах, ни снизу гнили нет. Жалко мне его разбирать. Это же сколько работы лишней! Вот целиком бы его перевести, а? Как ты думаешь, можно это? - Валерий Петрович с надеждой посмотрел на Витю. - Может, как-нибудь поднять его, колёса приделать, да трактором подтащить? Как мыслишь? Тут ведь всего-то километра три, а дорога-то - ни ямки, ни бугорка. А?
Виктор быстро ухватился за идею. Перевезти, не разбирая, дом! Это интересно. Но как? Катки, колёса? Нет, не то - тряска всё-таки будет, штукатурка потрескается, стёкла полопаются, косяки отойти могут, тут перекосит, там... Нет, не так надо. А вот как - воздушная подушка! Тут уж никаких проблем не будет, как по маслу пойдёт домик-то! Сколько он весит? Тонн двадцать? Значит, двух пропеллеров по паре метров каждый вполне должно хватить, чтобы его поднять. А потащит трактор. Он же и пропеллеры крутить будет…
- Сделаю, Петрович. Запчасти все твои, трактор тоже сам наймешь. А мне за работу огород за свой счет вспашешь, ну... и дашь, сколько самому не жалко. Ну, и бутылку, конечно... У нас тут так... Ладно?
- Конечно, конечно... - суетливо сказал сосед. - А точно получится? Дом, всё-таки...
- Что мне дом, - гордо сказал Витя, - я ракетное топливо изобрёл, да жена вот...
Он хотел пожаловаться на Веру, но сосед ни к ракетному топливу, ни к его конфликту с женой интереса не проявил. Дом! Вот что сейчас интересовало его больше всего. Эх, получилось бы! Сколько времени, сколько сил, сколько денег сэкономил бы ему чудак этот! Да ему цены нет! И денег даже не спросил, сколько мог бы. Ну, да он не обидит, рассчитается по справедливости...
- А как ты собираешься тащить-то его, Виктор, а? По какому, так сказать, принципу?
- Принцип простой. Подымем на домкраты, обошьем по периметру транспортерной лентой, а пол - рубероидом и полиэтиленом. Тут главное дело - герметичность. Дальше поставим внутрь два пропеллера, соединим их карданами с валом отбора мощности трактора и... всё! Поплывет ваш домик по воздуху, как... - но сравнения Витя быстро найти не смог, и лишь показал рукой, как плавно, без толчков и тряски, поедет дом на свое новое место
- Да? - растерянно сказал сосед. - Неужели прямо по воздуху?
- За неделю сделаю, - уверенно сказал Виктор. - Это просто всё...
- Неужели просто? - Валерий Петрович всё ещё никак не мог прийти в себя от такого необычного способа транспортировки его дома. Ему и верилось - больно уж авторитетно вел себя сельский умелец - и не верилось. Как же это - дом по воздуху? Вот так просто он и подымется?
- Вот так просто, - подтвердил Витя, - куда ему деться? Давление воздуха, которое создадут винты, превысит силу тяжести дома, его тут и поднимет. Теперь только тащить...
- Вот бы получилось...
- Получится-получится, не сомневайся. Я тебе сейчас список материалов и запчастей составлю, как всё найдешь, так сразу и начнем... - Витя снова обрёл, наконец, пошатнувшееся с утра после ссоры с женой, душевное равновесие. Он снова был в своей тарелке, когда главное удовольствие в жизни - поиск новых решений и идей, а далее успешное воплощение их в очередной свой проект. Да и деньжата-то кстати... Пойти, что ли, Веру обрадовать? Вон, как она переживает из-за огорода, что нечем платить-то за него... Нет, пусть остынет немного, а то опять, гляди, нарвёшься...
Он составил список, отдал его соседу. Тот быстро прочел, сунул в карман, сказал, не скрывая радости:
- Неужели получится? Вот бы...
- Не переживай, у меня ещё ничего не сорвалось. Возьмусь, так сделаю, - ободрил его Витя.
Впрочем, тут он душой покривил. Одна накладочка всё-таки была. И виноват здесь был как раз тот самый дед Макарыч, участок которого и купил после того, как дал тот дуба, нынешний владелец у наследников покойного деда. Витя деда уважал, но после того, как тот и сам гикнулся, и Витю чуть под монастырь не подвел, стал на него слегка досадовать. Вот ведь дед! Говорил он ему - не ставь на всю мощность, так нет! Что ты! Ему дай сразу всё! Ну и не рассчитал силёнок-то. В девяносто почти годов-то это запросто... А если по порядку, то дело было так. Любил Макарыч в свои года много того, чего бы давно уж любить-то и не следовало. Крепкий был старик и не только духом, но и телом. Первую жену он пережил уже лет на тридцать, вторую - на двенадцать, третью - на семь. Больше жениться не стал, но по бабкам до самой своей смерти был ходок тот ещё. Загрузит очередную пассию в люльку своего старого, ещё довоенного выпуска, мотоцикла - и в лес, на поляну! В коляске сумка с бутылкой да закуской - и нет ему дела до своих годов! Ещё, кроме женского пола, выпивки и карт, к которым тоже был неравнодушен, любил Макарыч баню. Ох, и любил! Одна беда - парить некому. А своих сил хватало ненадолго, больно уж жарко он топил. Вот если бы... И попросил дед своего соседа Витьку, которого уважал за его инженерный ум и смекалку, сделать ему такую машину, чтоб та его сама в бане парила. Ну , Витя и сделал. Штука-то простая - вал с кривошипом, два веника на шатунах, электродвигатель с реостатом и привод карданный. И все бы ничего, да неугомонный дед в первую же баню, взял, да и врубил аппарат-то на всю катушку. Сколько уж он там парился, теперь и не установить, а только нашли его утром в холодной бане, и самого уже тоже... того… холодного. Инфаркт! Впрочем, к Вите ни у наследников покойного, ни у милиции претензий не было. Но совесть... Совесть мучила. Хотя... Сам дед виноват, сам! Говорил ведь, не включай на всю мощность, не включай! Нет, всё кайфа ему мало! Вот и допарился, старый...
- Слушай, Виктор, - сказал нерешительно сосед, - а... - он помолчал секунд пять, но всё же решился, - а почему вот кличка у тебя такая - Полоротый? Такой вроде уважаемый человек, изобретатель...
- А-а... - равнодушно махнул Витя рукой, он во всем, что не касалось техники, был философом, - это со школы ещё. У меня же фамилия - Полоротов. Виктор Сергеевич Полоротов. Вот и придумали. Да мне то что. Как раньше говорили, хоть горшком назови, только в печь не ставь… - он посмеялся.
- Вон в чем дело, - улыбнулся и сосед, - а я думаю, от чего так? Такой человек, а кличка... Ну, я пошел. Сегодня же всё куплю, - он достал список из кармана, ещё раз внимательно прочел его. - Добавить ничего не надо?
- Нет... - Витя тоже поднялся. - Давай, покупай. А там сразу и начнём...
Они разошлись. Сосед поспешил в магазины, а Витя, пройдя через двор, где нахальный проныра-кот вновь выслеживал уже забывшего утренний урок воробья, вошел в дом. Ему не терпелось обрадовать Веру тем, что за огород она может теперь не беспокоиться...
Глава вторая
«Солярка опять подорожала... - думал Сергей, возвращаясь с заправки, где только что залил бак своего трактора по самую горловину, - это сколько же надо будет денег, если на весь сезон?» Он прикинул, сколько огородов можно вспахать за день, умножил на восемь - столько дней длится, в среднем, массовый сезон вспашки огородов - умножил ещё, уже теперь на количество литров солярки, сколько нужно для вспашки одного огорода - мысленно ахнул. Это же почти полтонны солярки выходит! Вот деньги-то куда пойдут. Впрочем, клиент заплатит за всё. И за дорогую солярку, и за налоги, и за запчасти, и за каторжный труд от зари до зари. А они своё возьмут, без прибыли не останутся. Не первый год пашут...
Так, в приятных мыслях о предстоящем хорошем заработке - а майского «чёса» огородников с нетерпением ждут пахари весь год - и подъехал он к повороту. Федеральная трасса уходила отсюда дальше за горизонт, а ему сюда, в свой райцентр. Он только собрался щелкнуть тумблером поворотника, как вдруг...
Большой синий джип, обогнав трактор, неожиданно вильнул в сторону, слетел на обочину, с неё - тут же! - в кювет, и не успел Сергей глазом моргнуть, как иномарка с лязгом и скрежетом впечаталась капотом прямо в ажурную металлоопору высоковольтной линии электропередачи!
Сергей вжал в пол педали сцепления и тормозов, затянул рывком рычаг «ручника», отчего трактор, недовольно крякнув, посунулся носом и встал, как вкопанный. Парень тут же распахнул дверцу, спрыгнул на землю и бросился к машине!
В машине человек был один. Он безвольно распластался на переднем сиденье, не подавая признаков жизни. Но не открытых ран, ни крови Сергей не заметил. Он быстро вытащил человека из машины, положил его на траву лицом вверх, растерянно оглянулся по сторонам. Никого! И на трассе, как назло, ни одной машины! Что же делать?
Человек умирал. Он задыхался, это было видно сразу. Что-то попало в гортань при ударе, перекрыв доступ воздуха в грудь. Человек синел прямо на глазах. Надо было что-то срочно предпринимать. И Сергей решился...
Быстро сбегав к трактору, он тут же вернулся с бутылкой самогона - вчера ещё старуха Силантьева дала за подвоз мешка муки от магазина до дома, градусов семьдесят в нем, сказала. Остальное для предстоявшей «операции» - носовой платок, острый, как бритва, китайский складной нож и шариковая ручка - были у него в карманах. «Так... - лихорадочно думал Сергей, склонившись над бездыханным телом и обильно протирая тому горло крепким самогоном, - резать надо где-то здесь...». Тот, запрокинув голову, лежал без движения. Это был уже не жилец. Шли последние секунды, когда, лишенная живительного кислорода, кровь всё ещё неистово билась в сосудах, не желая смиряться с неизбежным. Сергей понял - времени нет! Он решительно взялся за нож. «Где же резать, где? - он весь дрожал от внутреннего напряжения, - а-а... вот здесь!». Короткий глубокий надрез - и воздух, минуя повреждённую гортань, со свистом ринулся в благодарные лёгкие! Есть! Получилось! Сергей вытащил из нагрудного кармана ручку, отвинтил колпачок, выбросил стержень, полил ручку самогоном для дезинфекции и осторожно вставил в ранку на горле всё ещё не приходящего в сознание человека. Он с удовлетворением обнаружил, что синева с того стала спадать, кожа на лице постепенно приняла нормальный оттенок. Уфф! Кажется, всё правильно сделал...
В это время лихо подкатил к месту происшествия милицейский «Уазик». Выскочившие из него двое патрульных, обнаружив на траве возле машины бездыханное тело, а рядом подозрительного парня, с растерянным видом стиравшего травой с ножа кровь, думали недолго - тут же заломили ему руки за спину, заковали в наручники, а второй парой «браслетов» приковали задержанного к металлоопоре электролинии. После этого один стал вызывать по рации «скорую», а второй - осматривать место преступления.
Сергей, всеми силами пытавшийся не обижаться на грубые действия стражей порядка - он их, в общем-то, понимал, поди тут сразу разберись, что к чему - стоял, прислонившись, к столбу. Руки его, перехваченные в запястьях узкими стальными наручниками, затекли. «Хоть бы уж скорей приехали, что ли...» - подумал он, переминаясь с ноги на ногу.
Приехали, впрочем, быстро. Врач со «скорой» сразу оценил ситуацию.
- Это вы сделали? - спросил он у Сергея, желая всё же уточнить, и не до конца ещё веря в случившееся.
- Он, он... - наперебой подтвердили патрульные. - Здесь никого, кроме него, не было...
- Так чего же вы его в наручниках держите? - зло спросил врач, - он человеку жизнь спас...
- Разберёмся... - недовольно пообещал один из милиционеров, а второй добавил:
- А может, он его зарезать хотел и ограбить, а?
- Что за чушь? Если бы он не сделал трахеотомию, пострадавший бы давно умер. А кстати, - обратился врач к Сергею, - откуда у вас такие знания? В медицинском не учились?
- Нет... - смущенно сказал парень, потирая затекшие запястья - после заступничества врача его быстро освободили.
- Тогда откуда? Это ведь операция, конечно, простая, но надо же хоть основы знать. А вы всё правильно сделали, ни ларингальный нерв, ни щитовидную железу не повредили...
Сергей совсем застеснялся - ни о каких нервах и железах он и не думал, когда за нож брался. Он и видел-то подобное лишь раз...
- Я после армии в службе спасения год шофером работал. Ну, и видел разок такое же вот. Врач у нас в бригаде одному после аварии так же вот в горло трубку вставил...
- Молодец... Вы решительный человек. От лица общества, от органов районного здравоохранения и... - врач с иронией посмотрел на насупившихся, понявших свою промашку, милиционеров, - и от лица наших правоохранительных органов выражаю вам благодарность за спасение жизни пострадавшего. - Он крепко пожал Сергею руку и засуетился, видя, что раненого уже погрузили в машину:
- Поехали, поехали, пока у Петра Семёновича смена не кончилась...
Хорошо весной! Всё хорошо! Даже дым от сжигаемого на огородах прошлогоднего мусора и тот - приятен! А уж как птицы-то поют! Как лягушки квакают, особенно здесь, у реки! Вон, заразы, какие оперы выдают!
- Ну и орут, твари... - мужик налил в стопку мутноватого самогона, протянул товарищу, - давай за сезон. Причешем мы их нынче, есть одна идейка...
Они сидели на брёвнах, сложенных здесь за изгородью огорода, что спускался к самой реке, на десяток метров всего не доходя до крутого глинистого берега. За речкой тянулись поля, дальше - лес.
Принявший стопку с чувством глянул на собутыльника - хороший мужик всё же этот Ермошкин, хоть и дурной частенько бывает. А всё свой брат... Тракторист, чего ещё скажешь... Он выпил, потянулся за салом, лежащим вместе с тремя кусками хлеба на расстеленной на земле газете, стал закусывать.
Хозяин застолья налил себе, но выпить не успел. Послышался ровный стук дизеля и из-за угла крайнего дома выкатился старенький синий «Беларусь».
- Это Серёжка, - тот, что пил первым, привстал. - Знаешь его? Он тоже года три уж пашет...
- На рожу известен, но так общаться не приходилось. Сейчас молодых развелось, всех не упомнишь. Тормозни-ка его. Нальём...
Сергей, увидев, что от изгороди замахали рукой, подъехал. Заглушил трактор, вылез из кабины, подошел, поздоровался с каждым за руку. Одного он знал хорошо - тот жил улицы через три от него, имел такой же старенький «Беларусь». Звали его Игорем, но известен он был больше по кличке «Жраф». Лет ему было за тридцать. Он недавно женился, как раз на соседке Сергея - девушке уже в возрасте, если ещё и не в бальзаковском, то уже и недалёким от него. Второго мужика Сергей знал только по виду, знаком не был, но что тот тоже тракторист - это ему было известно. Село большое, районный центр, народу тысяч под десять уже - где со всеми знакомым быть?
- Сезон скоро. Айда, выпей, чтоб хорошо все прошло, - незнакомый мужик напористо посмотрел на Сергея, как бы оценивая того - что, мол, ты за гусь - протянул стопку.
Сергей пить не хотел. С чего бы это? Хочешь сам - пей! А ему зачем? День впереди...
- Я за рулём, - ответил он. - Да и вобще, утро ещё...
- Настоящий тракторист от выпивки не откажется, - ухмыльнулся мужик, - давай, посуду не задерживай...
Сергею такая настойчивость не понравилась.
- Сказал, не буду... - уже резче ответил он, отстраняя руку со стопкой, которую сунул ему нахальный угощатель прямо к самому лицу.
- Не уважаешь... - недовольно протянул тот. - Я к тебе с добром, а ты, значит, нос воротишь? Нехорошо... - уже с угрозой сказал он.
«С добром... - ухмыльнулся про себя Сергей, глянув на стаканчик с мутной жидкостью, - хорошее добро...» - но вслух сказал, стараясь не разжигать дальше уже начинавшийся конфликт:
- Спасибо, но я не хочу. Давайте уж сами... - он уже стал жалеть, что остановился. И дело стоит, и тут на ровном месте раздором пахнет - а зачем это нужно?
- Ладно, Зобка, отстань от него, чего пристал? За рулём он... - миролюбиво сказал Игорь, он тоже до ссор был не охотник.
- Какой я тебе Зобка? - окрысился на него собутыльник. - Если ты, жравская твоя морда, ещё раз так меня назовешь... - он с угрозой сунул кулак под нос товарищу.
- А чего? - удивился тот. - Кликуха, как кликуха. Я вот не обижаюсь на свою...
- Ты не равняй, быдло! У меня предки были из польской шляхты, фамилия моя, по ним если считать. Зобил-Крестил, понял?
Игорь захохотал:
- Ты поляк? Шляхтич? Ты? Да все знают, что ты - Ванька Ермошкин, природный русак, родом вон из той деревни... - он кивнул за лес, синевший на горизонте, за которым скрывалась маленькая, уже угасавшая, деревенька Седьмые Кресты. - Кому заливаешь?
- Ладно... - угрюмо сказал Иван, - ладно, сейчас я с тобой разберусь... Но сначала этого ухаря на место поставлю. Будешь пить? - грубо спросил он Сергея, всё ещё стоящего рядом, - последний раз спрашиваю? Ну?
- Да пошел ты... - Сергей повернулся, направился к трактору. Вот ведь дрянной человек какой, а? Испортил настроение всё-таки...
А тот орал вслед:
- Ладно, братан, запомнил я тебя! Смотри, пожалеешь. Я обид не забываю... А ну стоять! Стоять, кому сказал!
Сергей всеми силами старался сдержаться. Но последняя выходка поддатого наглеца достала. Он резко повернулся, в два прыжка вновь очутился на месте перепалки, резко тряхнул мужика за воротник
- Чего тебе? Проблем ищешь? Сейчас будут...
- Ты, пацан, на кого голос подымаешь, - Иван Ермошкин грозно засверкал глазами, - ты знаешь, кто я?
- Ну, слышал... - усмехнулся Сергей. - Наследник Лжедмитрия, что ли? Так, пан?
Игорь, с интересом наблюдавший за разгорающейся ссорой, захохотал. Молодец, Сережка! За словом в карман не полез! Так этому Ваньке и надо! Вечно скандал устроит...
А тот, взвизгнув от негодования, бросился на противника и ловко съездил того по уху, и тут же пнул по колену. Сергей пошатнулся, но быстро перехватил инициативу - парень был крепкий, десятка не робкого, да к тому же этот мужик опротивел ему уже до глубины души. На, получи! Он сильно ткнул его кулаком в подбородок, схватил руками за плечи и рывком бросил того на землю. Хотел ударить ещё и ногой, но сдержался - пьяный всё-таки тот, да и по виду слабоват, чести нет такого бить, не соперник. Вот только характер...
Ванька Ермошкин и правда сдаваться не думал.
- Убью... - заорал он вскакивая и ища глазами вокруг чего бы такого ухватить в виде орудия возмездия. Но ни дрына хорошего, ни куска арматуры какой рядом не валялось. Тогда, не долго думая, он бросился на обидчика с голыми руками. Они вцепились друг в друга и закатались по земле, стараясь при удобном случае посильнее ударить соперника по лицу или под бока.
Драку прервал Игорь. Он был здоровый мужик, на полголовы выше каждого из этих бойцов. Он растащил их друг от друга, спросил сердито:
- Сдурели, что ли? Чего делите-то?
Сергей отряхнул одежду, враждебно поглядывая на этого дурного мужика - не кинется ли тот снова? Но тот, глухо бубня под нос что-то неразборчивое и тоже отряхиваясь, вдруг заорал, но теперь уже на своего собутыльника:
- А ты свинья, Жраф! Меня бьют, а ты смотришь! А кто тебя сейчас поил, а? Он, что ли? Кто тебя, как человека, пригласил для разговора, дело хотел сказать, кто? Он? Он?
- Да ты сам начал... - растерялся от такого напора здоровяк. - Ты сам виноват. Ты всегда сам ко всем лезешь, не знаю я, что ли...
- Сам не сам, а помочь должен был. Пошел теперь отсюда, без тебя допью, - Ванька сел на бревна, налил стопку, опрокинул в рот, затем, сузив от злости глаза, сказал, уже обращаясь к Сергею, - а с тобой, дружбан, ещё поговорим по душам, не радуйся...
Сергей, не удостоив того ответом, пошел к трактору.
- Я с тобой, - крикнул ему вдогонку Игорь. Он повернулся к своему бывшему собутыльнику, сказал с презрением, - пей сам, Ванька, только не подавись, смотри...
- Иди, иди... - скривился в ответ тот, наливая себе вторую стопку, - да на огородах мне не попадайся, прибью...
Он выпил, скривился, закусил. Уехали, сволочи... Да хрен с ними, пусть катятся. А ему и одному хорошо. Крепкий, самогон-то, не обманула Танька... А этого фраера он ещё достанет! Сволочь, как больно дал в бок! А Жраф-то, Жраф? Каков, а? Не помог даже... А он его за товарища считал, идейкой хотел поделиться...
Идея, которая пришла в голову сегодня с раннего утра Ивану Ермошкину, действительно, была неплохой, и, как всё гениальное, простой. А всё дело в том, что Ивану, который всё думал да думал, как бы ему заработать в предстоящий сезон побольше денег, наконец, повезло - пришла в голову достойная мысль, которой он и хотел поделиться с коллегами. Так ведь не дослушали, гады... А одному тут нельзя, весь перец-то как раз в том, что всем объединиться надо. А как вот с такими уродами кашу варить? Ладно, идти надо, хватит пить. Сначала к Пашке, затем к Сергею Михалычу, от него к Леньке Вайсману, тот тоже вроде объявился, наверное, и пахать будет? Зря, что ли, перед самым сезоном, как черт из табакерки, выпал? А потом и других обойдет. Собраться на днях надо всем, обсудить идею. Не откажутся... Кто же от денег-то откажется?
Он собрал закуску, завернул в газету, сунул в карман. Пустую бутылку, размахнувшись, бросил в речку - пусть поплавает. Закурил, побрёл, пошатываясь, в село...
Ивану Ермошкину было под сорок. Вот уже десять из них он жил в райцентре, куда переехал после распада колхоза в Седьмых Крестах, где родился, вырос, жил и работал то на тракторах, то - когда лишали его прав за пьянство за рулём - скотником на ферме. Когда колхоз в середине девяностых годов приказал долго жить, тогда и перебрался Иван вместе с матерью в районный центр, благо там умерла единственная тетка - отцова сестра - и дом достался по наследству ему. Попал в руки по случаю и старенький трактор, когда раздавали имущество почившего колхоза по бывшим его членам. Этот трактор и кормил его вот уже десять лет. Пахал Иван огороды, косил сено, возил дрова - работы в большом селе хватало. Жили неплохо. Таких, как он, профессиональных «калымщиков» на личных тракторах было в селе немного - с десяток, хотя тракторов было полно. Но остальные держали их, в основном, для личного хозяйства, денег зарабатывать ещё то ли стеснялись, то ли времени у них на это не было - работали в организациях или где на вахтах, в общем, конкуренты из-них были никакие.
Всё бы ничего, да только вот никак не мог Иван наладить личную жизнь. У матери его характер был под стать сыну - или, наоборот, у него под стать матери! - но ни одна «невеста», а их приводил Иван для сожительства регулярно - больше двух месяцев с ними не уживалась. Добром не ушла ни одна, все - со скандалом! А последняя даже написала заявление, что хотели её Иван с матерью убить, так что потаскали их по допросам, да очным ставкам предостаточно. Но как без бабы? Не все же стервы? Найдется, обязательно найдется и для него достойная пара. Иван не терял надежды на счастливую женитьбу, смутно, впрочем, догадываясь, что пока жива мать, ему этого не видать... А насчет польского происхождения - Жраф тут не прав. Может, он и не дворянской родословной, но одно он точно знал - после войны с Наполеоном привез его прапрапрадед - или кто там - себе оттуда жену. То ли полячку, то ли литовку, то ли румынку. Так что, знай наших! А кто Зобкой звать будет, тому в морду! У него не заржавеет! Вон как сегодня этому нахальному пацану надавал - пусть помнит, зараза! Иван, размышляя так, или примерно так, пошатываясь, брел по селу. Вот и улица нужная. Дома Пашка, нет? Он открыл калитку. Трактор во дворе, значит, дома...
- Эй! Пашка! Ты дома?
Тот был в огороде. На шум вышел во двор.
- А, Зобка... раздолби-едри твою так и этак... Чего тебе?
- Дело есть...
- Пошли в дом...
Они прошли через узкие сенцы в дом, сели за стол.
- Мать... - крикнул Павел, - дай-ка выпить. Друг пришел...
- Ага... сейчас. Как шугану, так и полетите вместе с другом... - сердито сказала вышедшая из кухни женщина. - Грядку приготовил? Рассада уж перерастает, а ты пить? Посмей только...
Павел не смутился - разговор с женой был из разряда обычных.
- Дай, говорю! - прикрикнул он. - Видишь, гость у меня...
- Это не гость, а в горле кость, - зло сказала женщина. - Работать надо, а он сам с утра нажрался, да ещё тебя с толку сбивать пришел. Иди, Ванька, домой... Иди, иди, всё равно пить не дам.
- Раздолби-едри твою... - крикнул муж. - Меня позоришь? Дай бутылку, ну!
- Дам я тебе вот по башке сейчас, - жена тоже разозлилась. - Вон из дома, алкаши проклятые! Сейчас милицию вызову, попляшете у меня!
- Ладно, вот пахать начну хрен ты у меня денег дождёшься! - с угрозой сказал Павел. - Всё с друзьями пропью, а тебе - вот! - и он, состроив из пяти пальцев правой руки известную всем фигуру, сунул кукиш прямо под нос супруге.
Та молча съездила его по затылку, толкнула к двери.
- Иди грядку делай, идиот! - крикнула она. - А ты... – она обернулась к попятившемуся к двери Ивану, - сунешься к нам ещё раз, смотри! Обнаглели, алкаши! Уже дома покоя от вас нет! Вон!
Мужики выперлись во двор.
- Ты, это... иди на самом деле, а? - просительно сказал Павел. - Чего-то баба не в духе сегодня, чего её травить зря?
Павел был одним из того самого десятка трактористов, что профессионально занимались услугами населению. Мужик он был неплохой, но, по собственному признанию, шебутной. Кличка у него была такая - Пашка Раздолби-Едри. И всё из-за мата. Без него он двух слов сказать не мог. Пил много, но этот грех за собой признавал, время от времени бросал, но снова срывался. С женой, пока не пил или держал, как он сам говорил, «меру», жил хорошо, но когда срывался, случалось, и до драк доходило. Впрочем, отходили обои быстро, сердца друг на друга не держали. Бывает, с утра, как собаки лаются, а к вечеру, глядишь - ну просто два голубка, и всё-то у них прекрасно. Пашка человек в селе был известный, огороды пахал ещё с советских времен. И не один сезон у него без приключений не обходился. Как-то раз, лет семь назад, когда своего трактора у него ещё не было, пахал он от организации одной на гусеничном «Алтае». Трактор огромный, попробуй, покрутись с ним на огородах. Да и деньги-то ещё и не в свой карман, а в кассу! Кому это понравится? Он и психанул, тем более, что уже выпивши крепко был. «Понаставили заборов! Подряд буду пахать!» И пошел подряд через изгороди, только столбы да жерди со штакетником полетели в разные стороны! Еле остановили тогда! И так - каждый сезон! Не одно, так другое с ним обязательно приключится. Но это к слову... А так пахарь он был хороший, опытный, и углы запашет все, и комков после себя не оставит - профессионал, как же... Да и к людям с добром был - кому заплатить нечем, так и бесплатно вспашет. Ну, а уж если кто не понравится - сдерет с того по полной программе, да и обматерит ещё на всю улицу, ославив жадиной и жмотом...
Иван Ермошкин, обиженный, ушел. Всё же сказал, чтоб приходил Пашка завтра к старой заброшенной овчарне на берегу речки - собрание будет. О сезоне поговорят - огороды ведь скоро. Пашка сказал, что придёт...
Он вновь взялся за огуречную грядку. Натаскал навозу из сарая, разровнял его, утоптал, завалил сверху чернозёмом - грядка была готова.
- Паша... - позвала его от дома жена.
- Что, родная? - с готовностью откликнулся он. - Я кончил...
- Вот молодец! Айда обедать...
Павел, вытирая руки о полу куртки, пошел в дом. На обед сегодня были караси в сметане - брательник целое ведро прислал на днях. Может, под карасей-то хоть баба расщедрится да нальёт? Дело сделал...
- Ладно, выпей две стопки, - смилостивилась та. - И давай грядки под лук копай...
Весенний день был весь впереди. До ночи-то ещё сколько работы сделать можно. Да пусть пьёт, раз уж терпенья нет, лишь бы работал. Опять же сезон скоро - не резон мужика сердить зря. Пьет, пьет, а денег столько в дом принесёт, сколько другому, непьющему, и в год не заработать. Бог уж с ним, раз такой достался! И дети опять же. Лучше уж такой отец, чем никакой. Да и человек-то хороший, если разобраться. Сколь живут вместе, а ведь ни разу не изувечил её, так - толкнёт когда легонько... ну, не всегда легонько, конечно, но всё же в синяках, как вон Ольга-соседка, никогда не ходила. Хороший мужик, чего там...
- Ладно, выпей уж третью, - ласково сказала жена.
- Золотая ты у меня баба! - Пашка чмокнул жену в щеку, - ну прямо раздолби-едри твою через коромысло, так и разэтак и ещё раз так! В печёнку, в царские двери...
- Ну, понёс... Пей давай, да иди копай. Время-то идёт. Пахать начнешь, так потом не допросишься...
Павел снова пошел в огород. Да, скоро сезон. Пахать он любил. Тяжело, конечно, зато почёту сколько! А денег! Баню новую купить надо будет, жене шубу, себе - куртку кожаную на меху. Лодку заменить тоже не мешает, да и на детей расходы есть немалые. Да были бы деньги - найдут, куда деть! Ванька говорил, что придумал он чего-то, как заработать нынче побольше. Не забыть сходить завтра на сходку-то...
Он взялся за лопату - а ну, земля-матушка, почувствуй, как говорится, силу богатырскую! Мы до смерти работаем, до полусмерти пьём! Кто сказал - Пушкин? Некрасов? Гоголь? Да кто бы ни сказал, а истинная правда это. А чего - паши, паши, и не выпей? Нет, мы не лошади, мы - люди! И у нас своё понятие есть, правда своя, опять же! Надо будет - горы перевернем, но уж бутылку-то ты со стола из-под носа не выхватывай, не позорь человека. Человек - это звучит гордо! Со школы знаем! А где тут гордость, коль выпить хочешь, а баба не дает? Где? Тут унижение одно, а не гордость... Ничего, пахать начнет, не одну тысячу заначит, на пол-лета ему хватит, не надо будет и у жены просить. Скорей бы уж пахать-то начать, что ли...
Глава третья
- Ну, хватит, хватит... Сколько можно... - девушка демонстративно отстранилась, но парень схватил её, обнял, вновь с жаром поцеловал - та больше не сопротивлялась... Да и чего сопротивляться - свадьба через месяц! И будет она - жена! Вот так!
- Юр, не уезжай, а? - просительно сказала девушка. - Я без тебя так скучаю...
- Да я бы разве... - с сожалением ответил парень, с любовью глядя на свою красавицу-невесту, - но ведь, Галочка, сама знаешь...
- Ну, зачем тебе огороды эти? Сказал же папа - за свой счет всё сделает...
Папа... Кому папа, а кому - тесть будущий. Парень нахмурился. Конечно, если у тебя в селе два магазина, да по деревням окрестным еще три, можно денег на свадьбу единственной дочери и не пожалеть. А вот ему каково? Начинать самостоятельную жизнь за счет тестя? Спасибо, конечно, Евгений Петрович, но половину расходов за предстоящую свадьбу он должен возместить сам. Сам... Если сумеет эти деньги заработать. А это тоже пока ещё вилами на воде писано...
Юра пришел со службы в армии всего месяц назад. Их любовь с Галей - а с ней они учились в одном классе и уже с третьего сидели до конца школы за одной партой - прошла суровую проверку долгой разлукой. К двум годам службы добавился еще и третий, который Юра провёл в дисциплинарном батальоне за избиение офицера. Не выдержал унижений и рукоприкладства с его стороны. Но не жалел ни о чем - зато совесть чиста, не дал себя сломать. Вообще, сколько он себя помнил - с детства - всегда был таким. Характер такой. Ни под кого никогда не подстраивался. Отца не помнил, а братья были младше его, сами в рот смотрели. Матери не до воспитания было - прокормить бы только, да одеть-обуть всю ораву. В школе лидером не был, но и других не признавал выше себя. Так он и вырос - сам себе хозяином.
Но вот теперь опять командир нарисовался - тесть! Ведь не зря говорится - бойся тестя богатого, как черта рогатого! Юра смутно чувствовал, что будут тут - в отношениях с новыми родственниками - проблемы, что будь он обеспечен, было бы легче. Ради Гали он готов и на гордость свою - да и не гордость вовсе это, а просто чувство достоинства - наступить, и свободой попуститься - но не настолько же, чтобы уж совсем себя не уважать! Сегодня они свадьбу за свой счет сделают, завтра им машину купят, послезавтра квартиру, потом его детей своими именами назовут, его мнения даже и не спросив - а кто ты такой, дорогой зять? Живешь за наш счет - молчи! Нравится, не нравится - молчи! А не хочешь молчать - пошел вон... Не-е-ет, так не будет! Своей жизни он сам хозяин, и жену свою сам обеспечить должен. А для начала - деньги на свадьбу заработать. Не украсть, не в долг выпросить, не в лотерею выиграть - заработать! Ибо только заработанные деньги - основа личной свободы! Деньги - это отчеканенная свобода! А свободу Юра - особенно после дисбата - ценил дорого...
Но уж больно времени мало - месяц. А деньги нужны большие - тысяч пятьдесят. Где, на каких «северах», на каких золотых приисках, на каких нефтяных скважинах платят столько? Кто возьмёт его туда - без связей, без профессии, без опыта?
Но выход нашелся. Получится, не получится - не ясно, но надежда появилась. А дело было так...
Три дня назад Юра, в голове которого в последнее время только и крутилась мысль, что о деньгах, решил посоветоваться с единственным мужиком в роде - младшие братья были пока не в счет. Это был его «крёстный» - двоюродный брат давно умершего отца - дядя Миша. К нему, в деревню Пироговку, где занимался тот фермерством вот уже пятнадцать лет - с тех самых пор, как рухнул Советский Союз, и крестьянам вновь стали раздавать землю - и направился, благо находилась та всего в пяти километрах от райцентра. Дядя визиту обрадовался, несмотря на горячие весенние деньки. Но дело было уже к вечеру, так что и работу можно сегодня пораньше завершить...
- Ты, Юрка, не переживай... - осторожно сказал крёстный, когда поведал ему племянник о сути дела. - Не грех это, на богатой жениться. Другой бы на твоём месте радовался... - он усмехнулся, чокнулся с Юрой налитой до краев стопкой, опрокинул ту в рот. Подцепил вилкой кусок селёдки с тарелки, с удовольствием закусил.
- Я тоже вначале от тестя попользовался, - продолжил он разговор, наливая по второй. - Он после свадьбы и сруб мне на сарай дал, и мотоцикл свой старый, и мясом каждую зиму снабжал, и вообще... помочь стремился. Так уж положено - старые молодым помогают, как иначе-то? Вот мне Бог зятя даст - Нинка-то уж институт кончает - и я помогу, как же...
- Да это не то, - хмуро сказал Юра, которому и пить-то вовсе не хотелось, но как дядю не уважить, - одно дело помочь, другое - я ведь от них полностью зависим получаюсь. Не хочу так...
- Да-а... - протянул хозяин. Он искренне хотел помочь парню, вполне понимал его - но что тут можно сделать? На ноги-то без поддержки родительской трудно, ох, как трудно вставать. Нынче особенно... - Эй, мать! - крикнул жене на кухню. - Скоро у тебя суп-то?
- Несу, несу... - откликнулась хозяйка, - закусывайте пока...
- Могу я, конечно, тебя на работу к себе взять, - продолжил дядя Миша, - и зарплату вперед за год выдать. У меня сейчас хозяйство большое - земли сто пятьдесят гектаров, тридцать свиней на откорме, коровы опять же есть, картошки ранней пять гектаров сажать буду - есть подо что ссуду в банке взять. Но ведь для тебя это опять кабала - долги-то отрабатывать. А работа известно какая - со скотом, да землёй, не в конторе за компьютером. Да и Евгений Петрович, - тут крестный опять усмехнулся, - тесть-то твой, вряд ли обрадуется, что зять у дяди деревенского в работниках, а?
Юра неопределенно помотал головой. Чего-то его тоже такая перспектива не устраивала - но пока отказываться не резон, может, это и выход?
- А погоди-ка... - дядя Миша поднял палец, - а есть ведь идея-то!
Юра с надеждой посмотрел на него. А тот, помолчав с полминуты, видно обдумывая всё досконально, довольно кивнул - правильно, мол, всё. Хорошая идея...
- Слушай. Ты когда школу кончил, права на трактор получил?
Племянник кивнул. В их школе уже лет как с десяток мальчишек обучали тракторному делу, и права тоже выдавали.
- Отлично. Значит, так. У меня в хозяйстве два трактора. На гусеничном Максим работает, он сейчас озимые вымерзшие перепахивать начнет, а колесный без дела стоит. Матвеич - тракторист второй-то мой - запил, а это у него на месяц, не меньше. Вот ты и бери трактор этот... - а на вопросительный взгляд племянника пояснил: - В райцентре огороды пахать будешь. На себя, мне ничего с тебя не надо... А чтоб ты себя обязанным не чувствовал - пары пахать Максимке поможешь. Время-то ещё есть, я всегда раньше начинаю, у меня земля на взгорке, на холме, раньше сохнет. Гектар двадцать поднимешь, и то хорошо. Да и пахать научишься заодно. Идёт?
- Идёт, - радостно сказал - Юра, - А на огородах заработать можно хорошо?
- А сам считай. В прошлом году пахали по пятьдесят рублей за сотку, огород средний - пятьсот рублей. За день десять-пятнадцать, а если раньше солнышка вставать будешь - так и двадцать - огородов вспашешь. Сезон - дней семь-десять. Должен на свадьбу заработать, а?
Юра, слегка захмелевший, мечтательно улыбнулся. Вот бы получилось! Спасибо крёстному! Вот что родня значит! Свой своему поневоле друг. А у него вон братьев младших ещё двое. Не только самому на ноги встать надо, но и им помочь, как время придёт. Он их не бросит...
Это было три дня назад. И' вот теперь он пришел попрощаться с Галей - собрался в Пироговку, перепахивать озимые у дяди. А там - на огороды! Да не скучай, милая моя, скоро будем вместе, скоро...
Максим оказался простым и отзывчивым парнем, да к тому же и весьма неглупым. Было ему уже под тридцать, жил он здесь - в Пироговке - всю жизнь, жениться пока не успел, да и не на ком было. Держали со старухой матерью большое хозяйство, да вот еще у дяди Миши в сезон на тракторе подрабатывал. Он охотно взялся за обучение Юры. Пахали в первый день они так. Максим взял себе клин гектаров в десять-двенадцать, а Юре отвёл для начала небольшой - гектара в три - «аппендикс», глубоко врезавшийся от основного озимого поля в массив многолетних сеяных трав по краю леса.
- Ты пока это вспашешь, я там закончу, вот и соединимся. А завтра на большое поле поедем...
Он показал основные приёмы работы на пахоте, научил, как регулировать плуг, объяснил, как запахивать огрехи, как заделывать разворотную полосу.
- Это легко, - простодушно сказал он, - паши, да паши, знай...
Но оказалось - совсем не легко. Уже через час работы у Юры от постоянного шума дизеля, вибрации, тряски голова стала напоминать чугунный котёл, набитый болтами, нос от сквозняка заложило, глаза покраснели от пыли, руки и ноги устали от однообразных движений и постоянного напряжения, спина затекла. Трактор всё время норовил выскочить из борозды, по которой шёл он своими правыми колёсами, и тогда за вильнувшим в сторону плугом тут же образовывалась полоска не пропаханной почвы - огрех. Плуг тоже шел то слишком мелко, то, после того, как поднимал Юра его опорное колесо, наоборот, проваливался так, что и отвалов его было не видно, буквально, тонул в земле. Трактор тогда натужно гудел, тут же терял обороты и, протестуя против такой непомерной нагрузки, глох, выбросив на последнем издыхании клубок черного дыма из выхлопной трубы. Юра выходил из кабины, доливал воды в уже почти закипающий радиатор, затем, чертыхаясь, наматывал на маховик «пускача» метровый кусок веревки и до изнеможения дергал и дёргал, пытаясь завести этот капризный агрегат. Наконец, распугивая поющих в небе жаворонков, выдавал тот звонкую пулеметную очередь, и тут же - туфф-туфф-туфф - рокотал и оживший дизель. Запах сгоревшей солярки смешивался с испарениями прогревающейся на солнце вспаханной земли, и Юра, полной грудью вдыхая этот аромат, снова лез в кабину, и всё начиналось вновь - тряска, шум, вибрация, сквозняк, пыль и невероятные скачки трактора из борозды и обратно...
Он намучился донельзя, пока вспахал первый гектар. Но после каждого круга, крепко вцепившись в руль потными от напряжения ладонями, вновь заезжал в борозду и, опустив плуг, жал на газ. Ничего! Не белоручка, не маменькин сынок, справится! Есть цель, есть планы - надо работать! В свои двадцать с небольшим лет он уже крепко усвоил одну простую, но важную истину - не преодолев себя, ничего путного не достигнешь. И он всё пахал и пахал, переворачивая пласты тяжелой, неподатливой весенней земли, по которой важно вышагивали за работающим трактором первые друзья каждого пахаря - грачи, да, то и дело взлетавшие с неё и тут же вновь садившееся обратно, суетливые галки. И эта картина - большое поле, массив черной, побеждённой им в нелегком поединке, земли - вдруг всколыхнуло в нем такое чувство надежды, такую уверенность в своих силах, что он даже запел от нахлынувшего внезапно восторга. Что с того, что нет у него пока денег, хорошей профессии, дорогих вещей, своего дома? Зато есть сила, есть ум, есть характер, есть совесть, наконец. Есть Галя, которая любит его и с которой они вместе преодолеют все трудности в жизни. Всё есть, всё! Молодость, здоровье, надежды - что ещё нужно? Деньги? Будут и деньги, это дело наживное...
После короткого обеда стали пахать снова. Теперь было уже немного легче - какой-никакой, а опыт уже появился. И голова меньше гудела, и спина уже не затекала, и трактор меньше скакал из борозды на пашню. Пошло дело...
Пахали они три дня, обедали прямо в поле - дядя Миша привозил в термосах и суп, и второе, и чай - а вечером, поставив трактора возле хозяйского двора, коротали время до ужина, сидя на скамеечке возле палисадника. Смотрели на заходящее за горизонт солнце, разговаривали. Максим, имевший немалый опыт работы в сезон вспашки на огородах, щедро делился им с новичком.
- Ты, Юрка, уясни одно, - говорил он, доставая из кармана старый портсигар и не спеша вытаскивая из него сухую толстую папиросу, - чтоб на огородах хорошо заработать, только одного умения пахать мало. - Он продувал мундштук, аккуратно прикусывал его, щелкал дешёвой разовой зажигалкой, - пахать-то ты уже вроде как научился, а вот всё остальное - как себя с клиентом вести, как цену хорошую взять, как впросак не попасть - это только опытом дается. Да и то не всем... - философски добавил он.
- Ну и как надо? - с интересом спрашивал Юра, с живостью поглядывая на собеседника, стараясь не пропустить ни слова из того, что говорил Максим. Он понимал - начинает дело, где ничего пока не знает толком, и любой совет со стороны сможет помочь ему избежать ошибок, сберечь время и нервы. Они сидели, наслаждаясь отдыхом после тяжелого дня, смотрели на играющую яркими красками вечернюю зарю, чувствовали зарождающееся между ними теплое чувство приязни, обещающее со временем перерасти в крепкую дружбу. А Максим, довольный тем, что может помочь человеку если не делом, то хоть словом, отвечал:
- Как? Да как тут скажешь словами-то? Тут чувствовать надо...
- А ты много пахал раньше?
- В райцентре, что ли? Семь сезонов - до позапрошлого года...
- А потом чего не стал?
- А асфальт-то? Теперь на гусеницах в село не заедешь - асфальт кругом положили. Теперь колёсникам лафа - конкурентов меньше... А я теперь по деревням окрестным пашу - тоже работы хватает. За третью часть работаю от дяди Миши. Бог даст, тоже зашибу неплохо...
- Расскажи про огороды. Чего там хитрого-то?
- Да хитрого-то ничего нет, просто себя с умом вести надо, как и в любом деле, примечать, что тебе в пользу. Ну, вот пример тебе - тормознул тебя клиент на улице, просит пахать. Ты пока занят, к другому едешь, а с этим договорились на после обеда, он адрес сказал. Ты время выбрал, едешь по заказу. Вот улица, вот и дом. Ну, как подъедешь?
- Как? Подъеду, да и всё...
- К дому прямо?
- Ну да...
- Вот тебе и ошибка с самого начала. Во-первых, он уже мог за это время другой трактор найти, вспахать, и ты ему больше не интересен. Даже со двора не выйдет, сам его искать пойдешь. А потом, когда все ясно станет, не солоно хлебавши - обратно езжай. Мелочь, конечно, но на самолюбие давит. Но даже не это главное. Допустим, не вспахал хозяин ещё огород, тебе рад, ждёт. И всё равно, подъехав прямо к воротам, ты неправильно сделал. Показал ему, что пахать будешь обязательно, заказом дорожишь, других клиентов у тебя больше, может, и вовсе нет. А значит, и цену хорошую уже не возьмешь, - поторговаться с тобой можно...
- Да как тогда надо-то?
- А вот как... К дому с улицы не заворачивай, как подъедешь, а даже чуть дальше проедь - метров на пять-шесть... Трактор не глуши, дверцу, как выйдешь, не закрывай, пусть настежь будет, сам слегка торопись - мол, зашиваюсь совсем, ничего не успеваю, заказов полно, а к тебе так, по пути, тормознул, огород посмотреть, не сырой ли, мол... Хозяин-то и занервничает - ему пахать надо, а не очереди ждать, весной каждый час на счету. У него и картошка уже вытащена на огород, и люди наготове - сажать её, а тут опять - жди... Он и посговорчивей насчет цены будет...
- A-а... действительно... психология...
- Психология или нет, не знаю, но срабатывает безотказно. Какой ему резон тебя отпускать со двора? Поломайся маленько для виду, а потом - не могу, мол, хорошему человеку отказать - соглашайся. Только на одном этом приемчике сотню лишнюю слупишь с него, как с миленького, я тебе точно говорю...
Поужинав, расходиться не спешили - до ночи ещё с полчаса-час, а общение друг с другом доставляло удовольствие обоим. Максим всё рассказывал и рассказывал о тонкостях профессии, а Юра внимательно слушал, жадно впитывая новые знания, которые очень могли ему пригодиться буквально через считанные дни - земля быстро сохла, и сезона массовой вспашки огородов оставалось ждать недолго.
- Ни с кем не ссорься, но и на поводу не иди. Цену бери твёрдо. Запомни - у трактора друзей нет. Один раз уступишь, второй, и всё... Так и будешь по минимуму брать. Вон, у меня знакомый один в райцентре есть - так он даже плуг в сезон не навешивает, знает, что толку не будет. Все знакомые, все друзья, да сослуживцы, да родня, да роднины друзья - так и пропашет за одну солярку, а денег взять стесняется - сколько, мол, дадут. А совесть-то у людей разная... Вот он от греха-то и не навешивает больше плуга - а на нет, так и суда нет. Ты это учти тоже - сезон есть сезон. Главное здесь - деньги! За деньгами ты на огороды выехал, а не людям помогать, или выручать кого... - Максим потянулся, разминая затекшую спину, продолжил: - Но и людей разбирай, всё на деньги не переводи, о совести тоже думай. Не на огород смотри, когда цену говоришь, а на хозяйский доход. С того, кто на иномарке подъезжает, одинаково с работягой, месяцами зарплату не видящего, не бери. Примечай, кто торгуется от жадности, а кто - от нужды. Этим уступай, да и вообще - сразу меньше спрашивай. Один-два огорода в сезон можно и даром вспахать - это тем, кому уж совсем край. Сам смотри, в общем. На огородах много увидишь, если глаза есть. Там люди так открываются - удивишься ещё и сам... А в долг не паши - денег этих не увидишь. Редко кто отдает потом. А самому ходить, да просить - не по чести...
Тянуло от близкой речки сыростью, доносился оттуда неугомонный лягушачий концерт, вставала над далёким лесом полная луна, сумрак сгущался - пора было и расходиться. Но Максим всё продолжал и продолжал рассказывать - раскрывал секреты ремесла.
- Без хозяина никогда на огород не заезжай. А то, бывает, вспашешь кому, а он от доброй души - давай, мол, и соседу тоже вспашем. Нет у них сейчас дома никого, да скоро будут, и деньги отдадут, не беспокойся, мол. Никогда не паши! И даже не в деньгах тут дело, которых, скорее всего, ты так и не увидишь. А вот как предъявит тебе сосед этот претензии - зачем, мол, пахал? Я тебя просил? Я вот с Сашкой договорился, он у меня участок мотоблоком бы сделал, а теперь что? Отдай тебе пятьсот рублей за комки-то эти, да? Вон глины ещё вывернул сколько... Так что, Юра, и это запомни - без хозяина не заезжай никогда. Или вот ещё что - цену заранее не говори, как бы ни спрашивали. А то остановят на улице - почем, мол, пашешь? У меня десять соток, сколько возьмешь? Ты сказал, а пахать приедешь - там на глаз все пятнадцать. Что теперь? Ты ведь слову хозяин, позориться, да снова торговаться не будешь, верно? Вот, считай, и потерял сотню, а то и две... И никогда не заезжай на огород, пока о цене не договорился окончательно, тем более, если участок коллективный - огородов пять-шесть, к примеру. Тот, что тебя нашел, он-то, конечно, согласен на твою цену. А соседи? Найдется одна баба вздорная - и всё! Не согласна! Дорого берешь! Другого найдем - вон вас сколько сейчас, не все бессовестные... И поедешь ты, друг, с огородов этих обратно на улицу, как оплёванный. Запомни - на тех огородах, что пашутся вместе, цену согласовывай с каждым отдельно... И никогда не паши сырых огородов, сразу отказывайся! И сам замучишься, и трактор сломаешь, и дела толком не сделаешь - один комок да пласт после себя оставишь...
- Главный у тебя враг один - жена хозяина, ну, клиента, значит, - продолжал Максим свой урок. - Ей всегда вспахано плохо и взято за это всегда дорого. Учитывай этот момент. Тебе она, может быть, и ничего не скажет, а мужика своего потом заест. Старайся ей угодить - углы получше запахать, комплимент какой по поводу сада-огорода сказать. Пошути, посмейся, разряди обстановку, в общем. А вот если мужика нет, женщина одна хозяйствует, то тут уж не опасайся. Этой как не вспашешь - всё ладно. Она уж одним довольна, что от людей не отстала, что и у неё все вовремя сделано, что и она сумела трактор найти...
Бросив окурок на землю, Максим затоптал его своим кирзовым сапогом, сказал с презрением:
- Бабы же вообще дуры. У них полушарие в мозгах не то развито, что надо, я читал. Вот смотри, что получается. Бабе надо всегда, чтоб земля была после вспашки, как пух. А у самих огород тяжелый, суглинок, к примеру, да в тени где-нибудь, не сохнет толком, да ещё они навозу по нему раскидали с осени - как земле просыхать? Начнешь пахать - не только комок выходит, а пластами целыми прёт из под плуга. Что тут пахарь может сделать? Виноват он, что ли? Хозяин понимает это, он без претензий, а вот жена его... - Максим только рукой махнул. - С землей вообще туго. Она к вспашке всего дня три, как пригодна. До этого сыро, потом - пересохнет, тоже комок будет, только сухой. Не всегда угадаешь... Или вот какая осень была, тоже много значит. Если дождей не было, землю с осени не прибило, снег на замершую почву сел - земля весной мягкая, пахать начнешь, душа поёт. А если всю осень лило, как из ведра, да, не дай Бог, еще весной дожди пройдут - всё, добра не жди. Одни комки...
Уже засверкали на небе первые звёзды, когда они расстались. Максим пошел домой, жил он через три дома в сторону большака. Юра проводил его взглядом, зашел в дом, где для него в одной из комнат заботливой хозяйкой давно была приготовлена постель. А самого дяди Миши сегодня не было - уехал с утра в город, там и заночует у сватовьев.
«Так, не пахать сырых огородов, не заворачивать с улицы к дому, не заезжать в огород, пока о цене не договорился...» - перебирал он в памяти, натягивая на себя одеяло. Сладко ныло натруженное за день тело, сон мягко, но властно влёк его в свои объятья. «Враг один - жена... хозяина... хозя...». Он засыпал...
Глава четвертая
На сходку, что собрал Иван Ермошкин, пришли все девять профессиональных «калымщиков»-трактористов. Уже часов с семи вечера стали они подтягиваться по одному, по двое к старой заброшенной овчарне, сиротливо стоявшей на берегу речки за высокими старыми осокорями.
Первым, конечно, пришел сам Иван. Был он почти трезв и настроен весьма решительно. Недолго просидел он на бревнах, сваленных в прошлом году с осени под осокорями - баню, видно, кто-то рубить собрался, да пока руки не дошли - как тут же подъехали первые приглашенные. Это были Игорь на своём видавшем виды «Иже», в коляске которого важно восседал Сергей Михалыч Белоусов - самый старый и самый уважаемый член их славного цеха. Сергей Михалыч попал в него четыре года назад, после ухода на пенсию, силой обстоятельств. Всю жизнь был передовиком, где только не пришлось поработать в недалёком советском прошлом - и на целине бывать довелось, и лес вывозить на трелёвочниках, и в колхозах день и ночь из-за рычагов не вылезать в разные посевные да уборочные. Все его товарищи давно уж поумирали от разных инфарктов да инсультов - не доживает среднестатистический тракторист до своей честно заработанной пенсии никогда, больно уж убийственный это по своей сути труд - а ему всё нипочем! Крепкого здоровья был старик, хотя сердце тоже уже пошаливало. Но крепился, виду не подавал, на людях пошучивал да посмеивался, но наедине с собой, бывало, печалился, понимал - ждать осталось недолго. А умирать нельзя было, никак нельзя - внук в институте доучивался. Не заплатишь вовремя - а деньги-то всё большие - отчислят. А кроме деда, надеяться тому не на кого - мать сама еле-еле концы сводит, с трудом семью содержит, а отец... Где отец, никто не знал вот уже лет пятнадцать, после того, как бросил тот семью да и сгинул в неизвестном направлении на просторах великой, через год и самой сгинувшей, страны. Так что Сергею Михалычу, время выхода которого на пенсию - а работал он на тракторах до шестидесяти пяти лет - совпало как раз с окончанием единственного любимого внука школы и поступлением в институт, было не до заслуженного отдыха. «Пока Витька диплом не получит - не умру. Ничего, могу работать... Вон, дед до девяносто пяти лет дожил, а я, мама говорила, в него...», - думал он частенько. А работать можно было - вместе с ним отправили на покой и его старенький трактор, торжественно вручив переоформленные на ветерана производства и честного труженика все документы. Вот так и стал Сергей Михалыч на старости лет профессионалом-шабашником. Освоился быстро. Косить, правда, не мог - тяжеловато на жаре, а вот пахал с удовольствием, зарабатывая за сезон как раз на оплату внуком следующего курса. В этом году внук уже заканчивал предпоследний курс - осталось экзамены сдать да последний взнос внести - и всё, можно и отдохнуть. Если честно, то уж тяжело было Сергею Михалычу на тракторе. Тут и молодому-то не сахар, а ему ведь уже под семьдесят. Но кто ещё Витьке поможет, на кого тому надеяться-то? Ничего, ничего, как-нибудь последний сезон выдержим. А там - на речку с удочкой...
Следующими к месту сбора явились Павел и Лёня Вайсман. Леня евреем не был, Кличка это его была, а не фамилия. А получил он её ещё в школе как раз за свой ум да рассудительность, за то, что всегда всё наперед видел, и никогда впросак не попадал. Сейчас ему было уже за тридцать пять, но выглядел он моложе своих лет. Его не было в селе ровно два года, когда неожиданно исчез он прямо сразу после очередного сезона. Вспахал вечером огород у Ялаихи - та всегда последняя пашет, сырой уж больно у неё участок - а до дому не доехал. Исчез! Причем, вместе с трактором! Как в воду канул, как в воздухе растворился, как и не было его будто! Слухов тогда много по селу ходило, даже и инопланетян приплетали невоздержанные на язык люди. Но истины никто так и не узнал, и даже милиция, безо всякого результата проведя расследование, приуныла, да дело-то и закрыла. Жена его - вдова соломенная - горевала, впрочем, не долго. Продала Ленин дом, который еще его отец строил, прибрала к этим деньгам и те, что заработал Леня на огородах - а там тоже немало было - и, показав на прощанье большой шиш немногочисленной Лениной родне, которую терпеть не могла и при жизни-то мужа, тоже испарилась неизвестно куда. Вообще-то, известно. Видели её потом как-то пьяную в соседнем городе в обнимку с мужиком каким-то - ну, что ж, имеет право свою жизнь устраивать, коли с прежним мужем не повезло. Так бы и забыли в селе и о Лёне, и о жене его, как вдруг - едет тот по улице на тракторе, как будто и не было ничего! Как? Что? Где? Откуда? С расспросами, конечно, сунулись. А он культурно так - извините, не ваше дело. В милиции, впрочем, пришлось объяснить своё загадочное двухлетнее отсутствие. Ну, а потом уж, конечно, и все, кому этого хотелось, узнали. Вот как дело было. Леня с женой плохо жил в последнее время. А баба была та ещё - оторви да брось! Случись разводиться - голым из дома выгонит! Да это ещё полбеды, Лёня не безрукий, заработает себе на кусок хлеба, не пропадет. Но ведь и трактор отберёт, стерва! Есть у неё на это право, на паях вместе с братом её, в аварии потом погибшим, трактор-то покупали. Но Лёня долю шурину выплатить успел, всю до копеечки. Но разве жену это остановит? Отберёт, как пить даст, отберет трактор. А кто он без него? Бомж, вот кто! Без трактора Лёня себя не мыслил - не было ему без него жизни. Трактор и кормилец, трактор и первый друг, трактор... Да всё! Душа в нем его! Сколько он в него труда вложил на ремонте, сколько они вместе поработали, сколько невзгод преодолели! И отдай! А сам - в сторожа, да? Нет, не зря Лёню за умного считают. Он по-умному и сделает. За дом держаться уж нечего, лишь бы трактор-то спасти. Он и придумал...
Ещё с начала мая, как маленько подсохло, приметил он в лесу, в распадке, место глухое, да за неделю выкопал там в склоне большую землянку, замаскировал умело. А как пахать начали, деньги-то так - половину бабе, чтоб не заподозрила та чего, а половину - в заначку себе. А под конец сезона спокойно закопал трактор, смазав его снаружи обильно солидолом да обмотав плёнкой. Ну, а внутри-то он и так весь в масле. Место сухое, стоит себе, да стоит. И ушел. Паспорт с собой, деньги на первое время есть - уехал в Сибирь к другу, с кем служил вместе в армии. И спокойно прожил там всё это время, работал у фермера одного на дальних отгонах скота, деньжата копил, зря не тратил. Главное, девушку присмотрел хорошую. Решил - пора возвращаться. Пока один приехал, а вот как сезон отработает, да домик какой-никакой купит, так и невесту привезёт. И начнется у него новая жизнь!
В милиции Лёню, конечно, по голове не погладили, но особо и не предъявляли. Штраф дали за административное правонарушение - почему не выписался, когда уезжать собрался? - и отпустили. Налог транспортный за два последних года заплатить за трактор велели, всё равно налоговая достанет, раз он живой объявился, и всё. Вот так и воссоединился Лёня Вайсман и с родиной, и с трактором своим любимым, и с товарищами- коллегами. ..
Постепенно подошли и остальные. Ванька Ермошкин с неудовольствием приметил и своего вчерашнего противника - Сергея, которого предупредил о сходке, конечно же, Жраф - дегенерат и предатель. Ну, ладно, пока не до него, будет время поквитаться ещё...
Последним подкатил на тракторе Дуремар - как всегда поддатый. Ни с кем не здороваясь, он расселся на брёвнах, как барин, заорал:
- Давай, Зобка, открывай собрание! Я секретарем буду... - и достал из-за пазухи бутылку с самогоном, - айда, кто с похмелюги, угощу...
Желающих, кроме Пашки, не нашлось. Остальные с неодобрением посмотрели, как эта парочка, чуть не обнявшись, по очереди стала прикладываться к бутылке - нашли время, дурни! Тут о деле поговорить надо, а они... Впрочем, ждать не стали, начали...
- Вот чего... это... - нескладно начал Иван Ермошкин свою речь, но постепенно освоился с непривычной для него ролью оратора, заговорил глаже, - сезон скоро, да? Пахать-то будем, нет?
- Нет, откажемся... - захохотал Дуремар, - в санаторий поедем...
- Ты, раздолби-едри твою мать сбоку и сверху... дело говори! - поддержал его и Пашка, - чего тянешь?
- Я и говорю, - озлобился и Ванька, - есть идея одна, как всем нам денег заработать поболе, чем прежде, понял?
- Понял... чем старик старуху донял... - Павел за словом в карман не лез никогда, у него на всё если не мат, так поговорка, не поговорка, так присказка, не присказка, так анекдот. Но сейчас не до этого было, никто веселья, кроме Дуремара, не поддержал. А тому теперь только одно - где бы ещё бутылочкой разжиться?
- Давайте серьёзно... - рассудительно сказал Лёня Вайсман, - товарищ... - он кивнул в сторону Ваньки, - дело предлагает. Ну, вот давайте и послушаем...
Иван, с благодарностью взглянув на него, продолжил:
- Я вот чего думаю... - он помолчал, затем сказал, - почем в прошлом году пахали, помните?
Трактористы заворочались, заговорили разом - тема интересна всем:
- По полтиннику за сотку...
- Ты чего? По сорок, кажется...
- Пень ты беспамятный... Говорю, по пятьдесят!
- По полтиннику, Мишка, не спорь, точно...
- Тихо! - Иван перехватил инициативу вновь. - А хотите нынче... - он сделал паузу, осмотрел всех внимательно, как бы призывая к тому, чтобы почувствовали те важность момента, затем спросил вкрадчиво: - А хотите - по сотне? А?
Все изумленно помолчали, переглядываясь. Ну, загнул Зобил-Крестил, ну, загнул. Это кто же такие деньги даст? У них в райцентре клиент ещё пока в массовом порядке с ума не сошел. А вот сам Ванька не сдвинулся ли? По сотне... Как у него язык-то только повернулся...
Общее настроение выразил Павел, уже захмелевший.
- Ты, раздолби-едри твою... чего воду мутишь? Кто тебе по сотне даст? В морду дадут за такую цену, это да...
- А куда они денутся-то? - тихо, но так, что все его хорошо расслышали, спросил Ермошкин, - кто им пахать-то будет, кроме нас?
Трактористы помолчали. А ведь, пожалуй, прав, Ванька этот. Кому пахать? Тракторов в селе полно, но те только себе, да родне, соседям ещё, может, и вспашут, и всё. В организациях колёсников тоже почти что и нет, своим работникам пахать не успевают. Так что расклад у Ваньки верный - любую цену за огород можно брать, если договориться всем, да стоять на своём твёрдо.
- Правильно! - первым отреагировал опять Пашка, - возьмём по сотне! Ну, Ванька, золотая голова у тебя! Считай, бутылка с меня... А клиентов так причешем нынче - пусть почешутся... ха-ха-ха..
- И так уж чешем... - раздался недовольный голос.
Это был Толик, здоровый сорокапятилетний детина. Он никак не соответствовал - ни комплекцией, ни солидным поведением - своему имени, но так уж повелось, Толик да Толик, так и звали все. В советское время он успел поработать под самый занавес в райкоме партии инструктором в общем отделе, многого в современной жизни не принимал, партбилет сберег, о советской власти отзывался... хорошо, в общем, отзывался.
- И так уж чешем, как рвачи последние, - продолжил он. - А совесть где? У людей, может, деньги последние...
Ему сочувственно кое-кто поддакнул. Сергей, например, которому теперь всё, что шло от Ваньки Ермошкина, было неприятным. Сергей Михалыч тоже вроде не одобрил этой затеи. А другие как бы сомневались - вроде и можно погреть руки, а вроде, как и... Что делать-то? Деньги ведь, это, деньги... Ох, ввел в соблазн Ванька, ох, и ввёл...
- Дорого это, по сотне-то...
- Чего дорого? У нас, что ли, расходов нет? Солярка одна чего стоит...
- Да что солярка? Много ли её на огород-то один уйдет? Три литра!
- Ага, три! А если огород большой?
- Ну не ведро же за полчаса у тебя сгорит, верно?
- Ну... да. Но всё равно - деньги...
- Да что, других расходов мало, что ли? Запчасти, налоги...
- Много ты налогов платишь, как же...
- А транспортный-то?
- Да что транспортный - за полдня в сезон окупается...
- Нет, дорого по сотне...
- Ничего не дорого...
- А совесть-то где?
- Да раздолби-едри вашу... чего делать-то тогда?
Слово взял Леня Вайсман. Он спокойно встал, вышел вперед, чтобы со своего места видеть всех товарищей, сидящих на брёвнах, сказал:
- Давайте обсудим. Выслушаем мнение каждого и примем общее решение. У нас ведь теперь вроде профсоюза что-то намечается - интересы общие вместе защищать будем.
- А сам-то ты что думаешь? - спросил его Азат, до этого молча сидевший с краю. Это был один из первых трактористов, профессионально взявшийся за услуги населению еще на самой заре перестройки. Вместе с отцом собрали они тогда трактор из старых запчастей. Использовали его сначала для своего хозяйства, потом потихоньку стал Азат и «калымом» заниматься. А когда в середине девяностых годов прошлого века организация, где он трудился экскаваторщиком, прочно села на мель и зарплату стали только начислять, но не при каких условиях не выплачивать, он решился - ушел с работы и полностью посвятил себя работе на услугах населению. За десять лет вольной жизни построил новый дом, заменил трактор, купил легковушку, грузовик. Впрочем, деньги зарабатывал не только «калымом», но и держал много скота, а зимами уезжал на Север, где трудился на гусеничных транспортерах, обслуживая дальние нефтяные скважины. Трудяга был тот ещё - за день в одиночку мог снять двигатель с трактора, сделать ремонт, и обратно всё собрать. Лишнего не пил, ответственность перед семьей чувствовал - жена, детей четверо, а всех доходов - только что сам заработает. А работать мог крепко...
- Я?- переспросил Леня. - Я думаю так... - он собрался с мыслями и начал свой спокойный монолог:
- Деньги всем нужны, правильно? Вон у Михалыча внук в институте, кто ему кроме него поможет? Толик пятый год дом строит, я уезжал, он строил, приехал - всё ещё не доделал, с семьей в развалюхе живет. У Дуремара жена больная - каждый год операции, а это сколько же денег, наверное, надо, а? А я вот приехал? Мне, кровь из носа, а до зимы избушку какую-нибудь купить надо? Надо! Да и у каждого сейчас, если коснись, какие-то расходы большие есть, так? И вот смотрите - мы весь год что-то покупаем, за что-то платим, а разве не считаем, что дорого с нас берут? Все берут, с государства начиная. Никто от своего шанса не отказывается. Вот она, рыночная-то экономика. Бизнес совести не знает, так? И вот пришло наше время - огороды! Без нас не вспашут, вы знаете. Некому! А нам разве легко? Работа, сами знаете, какая. Вот, говорят, трактористы пьяницы все. А ты попробуй в тракторе весь день просиди - это тебе не в конторе задницу греть, да папки с места на место перекладывать. Вон у них сейчас - и зарплаты хорошие, и пенсии! Они работали! А у Азата отца помните? На тракторах всю жизнь - а до пенсии не дожил! А Алексей где? Там же. Семен Ефремов? Все умерли до пенсии. Хоть одного тракториста покажите, кто до пенсии дожил и здравствует? А?
- Да вон сидит... - со смехом сказал Павел, показав на задумчиво пригорюнившегося Сергея Михалыча, на которого речь Лени явно произвела впечатление.
Но оратора эта реплика с места с толку не сбила.
- Исключения только подтверждают правило, - отрезал он. - А кстати, сколько у тебя пенсия, Михалыч?
- Пенсия... хорошая пенсия. Три тысячи да ещё за льготы есть...
- Вот! - не дослушав старика до конца, прервал того оратор. – Три тысячи! И это человеку, на плечах которого - и таких как он! - поднималась вся наша экономика! Вот вам благодарность общества. Толик, ты в райкоме работал, скажи, я прав? - обратился он к здоровяку, тоже со вниманием слушающего эту проникновенную речь.
- Ну... в общих чертах...
- Вот вам мнение коммуниста! При советской власти выжали все соки из людей, а потом - на тебе три тысячи! Живи, как хочешь! А любая кабинетная крыса получает сейчас... - Леня замялся, он не знал, сколько получают сейчас «кабинетные крысы», но вывернулся, - получают вполне достаточно, чтобы заплатить за вспашку огорода. А мы ещё будем теперь считать, как бы не взять с них лишнюю сотню...
- Чего предлагаешь-то?
- Предлагаю - брать! По максимуму!
- Правильно!
- Наших денег никто не жалеет!
- Да не дадут по сотне...
- И деньги-то не у всех есть...
- По-разному брать надо...
- Ага, тариф ещё на трактор свой повесь... ха-ха-ха...
Встал Азат, тоже вышел вперед. Другие замолчали - этот человек пользовался здесь заслуженным уважением.
- Я вот так думаю. Давайте так сделаем - пусть каждый свою цену берет, сколько сам нужным посчитает. А бедным людям... у нас, у татар, такое понятие есть - «хаир» называется. Ну, помощь безвозмездная, милостыня, что ли. Ты поможешь человеку в нужде, тебе за это Бог зачтёт, вот. А с тех, кто побогаче, я думаю, можно и побольше взять, прав Леня... - он кивнул на присевшего с краю предыдущего оратора. Тот, почувствовав поддержку, приободрился, вновь полез вперед...
А трактористы, между тем, заговорили наперебой, каждый имел, что высказать:
- Да как по-разному брать?
- Ты, к примеру, прошлогоднюю цену оставишь, а Ванька, вон, по сотне загнёт...
- Пусть гнёт, его дело...
- Так не пойдет ведь никто на новую цену, все в очередь встанут у кого дешевле...
- Одному-то ему за всё лето не вспахать...
Тут снова слово взял Лёня Вайсман.
- Есть выход, - сказал он, - очень всё просто это. Разделим село на участки, и пахать будем только на своей территории. А там бери хоть как, хоть по сотне, хоть по две, если сумеешь... А совестью дорожишь, бери меньше, твоё дело. Хоть даром паши, но цену чтоб соседу не сбивать...
Все замолчали, удивившись. Ну, Леня, ну, голова, ну, вот не зря же и Вайсманом прозвали. Но как же это - село на вотчины делить? Да никогда этого не было, всегда пахали вольно, где успеешь, там и паши... Как же это - на участки? Хотя... Ни конкурентов тебе и цена - сколько хочу... Заманчиво.
Опять заспорили, но уже обсуждая, так сказать, не стратегию, а тактику - как, по какому принципу участки обозначать. Один предлагал одно, другой - другое. Страсти накалялись.
- Да раздолби-едри вашу... вон, в околотке-то, земля, как пух, паши знай, да радуйся, а возьми северные улицы - одна твердь! Да как тут, раздолби-едри её, разделить по -справедливости? Не согласен!
- Можно все учесть...
- Как?
- Как-как... Так!
- Жребием можно. Кому чего достанется...
- Без обиды чтоб...
Ванька Ермошкин, с надутыми губами сидевший в сторонке - как-же, он сходку собрал, а тут раскомандовались всякие - не выдержал, тоже вылез вперед. Идея с разделением села на участки ему пришлась по душе. Но и тут загвоздка есть...
- А про деревенских-то забыли? - крикнул он. - Понаедут эти на заработки, что, будут ваши участки соблюдать, да?
Остальные призадумались. Прав Ванька, прав. Для деревенских трактористов их райцентр - лакомый кусок. Им закон не писан. Каждый год в начале сезона как мухи на мед слетаются. И цены здесь выше, и работы больше. Вот не пустить бы их нынче-то, а? Но как?
- Предлагаю вот что, - Лёня Вайсман опять овладел вниманием. - Давайте на период сезона объединимся в профсоюз - ну вот все, кто здесь сейчас - потом выберем профком из трёх человек, а вот он-то пусть всё и продумает. А через пару дней проведём общее собрание и там примем решение, которое устроит всех. Поймите, если мы сумеем организоваться в союз, нам будет никто не страшен. Мы будем силой, которая заставит считаться с собой. И цену сумеем удержать любую, и чужаков в село не пустим, и друг другу, если что, поможем. Согласны?
Против никто не был. Уже темнело, пора было расходиться по домам, поэтому долго судить да рядить не стали. С идеей объединения в союз согласились, в профком выбрали Толика, Азата и Лёню Вайсмана. Сергей Михалыч от чести быть членом профкома отказался за старостью лет, а Ваньку Ермошкина, который считал себя вполне достойным быть в нем, поскольку идею сегодняшнего собрания подал он, а не кто иной, не выбрали сами. С тем и разошлись, договорившись держать всё, что задумали, от посторонних в тайне и встретиться здесь через день, чтобы уже окончательно всё решить.
- Ну, Зобка, раздолби-едри твою... пошли выпьем, а? - предложил товарищу Павел, которого дуремаровская бутылка только раззадорила.
Но разобиженный тем, что не выбрали его «коллеги» в профком, послал его Иван подальше и, не прощаясь ни с кем, поплёлся в село. Остальные тоже разошлись. Последними, с трудом заведя трактор, поехали с места сбора Дуремар с Павлом. И долго ещё вместе с шумом дизеля неслась от вихляющего по дороге трактора разухабистая песня:
- Виновата ли я, виновата ли я, виновата ли я, что люблю-ю... Виновата ли я, что мой голос дро... Дуремар! Раздолби-едри тебя с трактором вместе! Канава же, куда лезешь?!
...Ночь, тихая майская ночь опустилась на село. Пахло свежим навозом, сыростью - речка рядом - первым берёзовым листом, которым за последние дни обильно укрылись все окрестные колки, дымом костров, которые дымились сейчас на каждом огороде - сжигали сухую малину, прошлогодние капустные кочерыжки, высохшую огуречную ботву - и особо пахло землёй. Той землей, что всю зиму пролежала, придавленная снегом, замерзшая, только и ждущая того дня, когда сгонит с неё яркое весеннее солнышко опостылевший снег, напоит её этой живительной влагой, отогреет, даст сигнал - давай, оживай! Хватит ждать! Пришло твоё время! И распахнется земля навстречу солнцу, проверяя свою сбереженную к этому времени силу, задрожит вся от внутренней своей мощи, загорится одним - материнством! Земля-матушка! Всё от неё, и всё - в ней. Земля не уродит, так никто не наградит! Паши не лениво - проживешь счастливо! С древнейших времен примечал народ верные в своей сути, меткие, емкие высказывания умных людей, запоминал, повторял, превращал в пословицы да поговорки. Вот она - мудрость вековая! Живи только по ней, не прогадаешь. Вот она - опора нравственная, если другой нет. Плохому здесь не научат, на зло не наставят, на ложный путь не наведут. А ведь только вдуматься... «Пёс лохмат, ему тепло, мужик богат, ему добро...». Не истинно ли это? Или вот - «добрая жена, да жирные щи - другого добра не ищи...».
... А мы и не ищем...
Глава пятая
- Не рано ли за картошку-то взялся, сосед?
Рослый средних лет мужчина разогнулся, воткнул в рыхлую землю свою лопату, повернулся к забору, из-за которого его только что окликнули. Там, опершись на изгородь, стоял старик, живший по соседству вместе со своей супружницей - бабкой Матрёной.
- Да ведь как рассудить, Пантелеич. Если с научной точки зрения, то, вроде бы, и рановато - земля ещё толком не прогрелась. А вот если с моей колокольни посмотреть - в самый раз. Я ведь на днях делом займусь - не до картошки будет. Вот и хочу поэтому все дела по хозяйству успеть закончить.
- A-а... опять в райцентр пахать поедешь?
- Ну да... Это у меня, считай, доход хоть и сезонный, но не последний, упускать нельзя. Да и привык, семь лет уж пашу там...
- А этого... зверя-то своего, как его... тьфу! Всё забываю...
- Минотавра, что ли, имеешь 3 виду?
- Ну да! И его возьмешь?
- Как же... Он мне денег-то побольше трактора зарабатывает. Не зря кормлю обжору...
Дед сочувственно хохотнул, разогнул затекшую спину, вновь с интересом взглянул на собеседника, спросил:
- А вот скажи мне, Колька, чего ты в нашей глуши-то сидишь? Ведь кроме старья, вроде нас с бабой, тут и людей-то не осталось, все после колхоза разъехались. А ты - и образованный, и культурный, и должность большую занимал - а всё сидишь здесь? Чего ждешь-то? Считай, уж ведь лет восемь, как колхоз наш кончался - снова, может, надеешься, что вернут всё? Дак это вряд ли...
Колькой этого сорокалетнего, крупной комплекции, человека мог звать только Пантелеич, на глазах которого тот прожил все свои годы, начиная с самого рождения. А так-то все звали Николаем, или даже Николаем Ивановичем - в память о том недавнем времени, когда работал он в колхозе главным зоотехником. Да вот ещё года как три трактористы райцентровские дали ему кличку «Профессор». За то, что и знал много, и порассуждать любил, и на любой вопрос ответить мог на доступном собеседнику языке. Впрочем, уважали даже не за это - болтунов-то нынче много развелось - а за то, что и работать мог не хуже их, и в технике разбирался, да и характером был подходящ. Бывало, и выпивал с ними в охотку, когда случай приходился, и выручал, когда помощь требовалась. Свой, в общем, был человек. Так к нему - как к своему - и относились, хотя общались редко, только в сезон весенней вспашки огородов. В остальное время Николай не вылезал из своего медвежьего угла - деревни Верхнемосинской, располагавшейся на самой границе района, километров за тридцать от райцентра. Деревня получила свое название от речки Мосинки, на берегу которой стояла. А сама речка вытекала из небольшого озера Мосовое, расположенного на границе леса и большого, без названия, холма, круто поднимавшегося в гору километрах в трёх от деревни.
Он родился здесь - в Верхнемосинской. Тогда - в середине шестидесятых - это была даже нё деревня, а небольшое село, в котором находилась центральная усадьба колхоза «Светлый путь». Были тут и почтовое отделение, и два магазина, и восьмилетняя школа. Работы хватало для всех. Коля окончил школу, потом - сельскохозяйственный техникум, заочно - институт. Это когда уже в колхозе работать стал - зоотехником, сначала в первой бригаде, а затем и главным. Из родителей к тому времени в колхозе трудилась только мать, которая, несмотря на свои шестьдесят с лишним, не хотела оставлять своей группы коров на молочно-товарной ферме, где всю жизнь проработала дояркой. А отец - заслуженный механизатор широкого профиля - до пенсии не дожил ровно месяц. Братья же и сестры, которых у Николая было пятеро, благополучно разъехались сразу после школы по городам и весям, устроились, кто более, кто менее удачно, завели семьи, работали и о возвращении в родные пенаты и не думали, радуясь, что сумели выбраться из постылого своего захолустья. А он... А он жизни не представлял себе без этой, теперь уже угасавшей, деревни. Родина! Он не понимал - как можно жить не там, где родился? Быть счастливым? Проснуться утром и не увидеть, как всходит солнце над тем же самым холмом, над которым всходит оно вот уже все сорок лет его жизни? Ни карьерой, ни деньгами, ничем иным нельзя было соблазнить его, чтобы покинул он своё родовое место. Вот и остался поэтому, даже когда не стало здесь ни колхоза, ни почты, ни магазина, ни школы, которые не сразу, не вдруг, но постепенно, потихоньку, в течение всего .«постперестроечного» времени ужимались, хирели, а потом и вовсе исчезли. И осталась деревня сама по себе. Кто помоложе, посильнее, тот перебрался поближе к жизни, перевез на новое место и свои дома, или просто заколотил их крепко-накрепко досками. А старики остались, но и их с каждым годом становилось всё меньше - умирали.
А раньше-то, раньше... Тридцать лет руководил бессменно колхозом Илья Борисович Кузнецов. «Светлый путь» стал при нем передовым не только в районе, но и в области о нем хорошо знали. Больше всех сдавали государству и зерна, и молока, и мяса! Какой свинокомплекс построили здесь в конце семидесятых! На тысячу свиней, полностью механизированный и по кормоприготовлению, и по кормораздаче, и по навозоудалению. Этот комплекс и решил судьбу Николая. Именно после его посещения со школьной экскурсией, когда поразила его чистота в животноводческих корпусах, тепло и уют в родильных боксах, ухоженный и довольный вид всего разновозрастного поголовья, слаженная работа механизмов, комната отдыха животноводов, где были даже цветной телевизор - вещь тогда ещё редкая - и холодильник, и аквариум с рыбками, именно тогда и решил он пойти в зоотехники.
Время шло. В начале девяностых умер Илья Борисович. А через полгода в стране начались реформы. Колхоз долго держался, гораздо дольше других хозяйств. Но рухнул и он. И за несколько лет деревня Верхнемосинская обезлюдела так, что и представить в самом страшном сне не мог никто ещё десяток лет назад. Но от осени к лету поворота, как говорится, нету. Николай, впрочем, особо не тужил. Жил он теперь один - мать умерла два года назад, так и не дождавшись ни женитьбы сына, ни внуков, которых очень хотела. Николай одиночеством не тяготился - по натуре был такой. Самодостаточный, в общем. Да и времени скучать не было. Работать любил и умел. Родительский дом поднял на крепкий фундамент, сделал пристрой, провёл воду от колодца. Во дворе - одно загляденье! И сарай, и баня, и гаражи - всё новое, в последние годы ставленное. В огороде - полный порядок, в саду - яблони, с десяток ульев. И техника есть - трактор, мотоцикл с коляской, машину в скорости брать собирался. Не только работой жил. Летом - рыбалка по времени, зимой - охота. И тому, и другому предавался со страстью, вырос на этом. В нем удивительным образом уживались и крестьянская жадность к труду, и тяга к природе, когда главным удовольствием - нет, не удовольствием даже, а потребностью! - было общение с ней. И не в компании шумной где-нибудь на пикнике или рыбалке коллективной - нет, такого общения он избегал. А вот выйти тихо пораньше утром, когда заря только-только начинает играть по далёкому горизонту, свистнуть пса, и, никуда не торопясь, не имея, в общем-то, никакой явной цели, долго-долго идти по берегу Мосинки, примечая всё, что осталось здесь неизменным с того времени, когда бегал он тут по берегу ещё мальчишкой, дойти незаметно до холма, подняться на него и, в тысячный уже раз, вновь восхититься и удивиться совершенству мира, наблюдая за восходом солнца. Так он делал часто за долгое лето...
Одиночеством Николай не тяготился, но о женщине думал постоянно. Но всё не появлялась в его жизни та единственная, что предназначалась только для него. Не было у него никаких чувств к периодически находившимся «невестам», которых регулярно подыскивала ему раньше мать, а после её смерти - тётка, проживающая в райцентре. Только это и печалило его - отсутствие семьи - но и жить с женщиной по расчету, с надеждой на то, что общие интересы, привычка к человеку, наконец, заменят со временем любовь к нему, он не хотел. Лучше уж бобылём...
Но надежды найти спутницу жизни не терял. А в остальном всё было прекрасным! Хозяйство приносило доход приличный - и мясо сдавал, и пчёл держал, и ранней картошкой торговал. Был и сезонный доход - пахал огороды в райцентре на своём тракторе. Лет уже вот семь, как каждую весну навешивал он на трактор плуг, оставлял хозяйство на стариков-соседей, и уезжал в райцентр на заработки. Да не один, а с напарником.
Напарником был Минотавр - племенной хряк-производитель чистой беркширской породы. Имя своё он вполне оправдывал, но только видом, коим был весьма страшен. Черный, клыкастый, под три центнера весом, он выглядел внушительно. А вот норовом был тих и покладист, хозяина очень любил, был к нему по-собачьи привязан и умом тоже отличался немалым - знал десяток команд, которые с удовольствием, поражая окружающих зрителей, и исполнял, когда это было надо. История его появления в Верхнемосинской, куда он прибыл прямиком из Англии, проста. Под самый уже конец колхоза, всё еще надеясь на возврат былого благополучия, выписали племенного хряка на свинокомплекс. Увы... Даже и его многочисленное потомство не спасло колхоз. Так и достался он потом Николаю - не на мясо же такого красавца сдавать? Тем более, что должен же был колхоз хоть чем-то отблагодарить своего главного зоотехника за долголетний добросовестный труд. Минотавр - а это имя дал ему сам Николай - без дела не оказался. В окружающих деревнях, а также в районном центре, свиней на частных подворьях держали немало. Породистый хряк - находка для любого, у кого подрастала свинья. Получить в придачу к мясу ещё и десяток, а то и поболе поросят, цена на которых росла с каждым годом, было мечтой всякого свиновода. Два раза в год - с расчетом на весенний и осенний опоросы - вывозил Николай своего хряка на заработки. Платили за «жениховство» немало - конкурентов не было, а содержать такого свина было непросто, это все понимали. Доход был верный! Весной его вояж в райцентр совпадал с сезонной вспашкой огородов, и тогда зеваки наблюдали интересную картину, которой, впрочем, не удивлялись, поскольку повторялась та из года в год - по улицам села не спеша ехал трактор с плугом, а за ним трусил громадный черный клыкастый зверь, привязанный к трактору двухметровым отрезком цепи, надежно удерживающего хряка от побега, к которому тот, впрочем, и не стремился, послушно следуя за своим хозяином. Кожаная, трехслойная, проклепанная шлейка, увешанная колокольчиками, элегантно смотрелась на ярко блестевшей щетине, белый пятачок и такие же ноги были чисты, и даже пахло от зверюги как-то не по-свински, а вполне нормально - прелым сеном и ещё чем-то трудноопределимым, но вполне сносным. Список «невест» лежал у Николая уже в кармане - заранее он об этом заботился - и начиналась у них хорошая жизнь! И тот, и другой с нетерпением ждали этого времени. Один утолял вечный, никогда не прекращающийся зов крови, давая новую жизнь череде идущему за ним поколению, впрочем, об этом особо не задумываясь, а лишь похрюкивая да повизгивая от удовольствия, второй - набивал карман деньгами. Деньги эти были не такими уж и легкими - за вепрем ухода было немало, да и аппетитом он отличался неслабым. Так что брал Николай деньги с чистой совестью, зная, что владельцы свиней вернут их после продажи поросят десятикратно.
Вот и сейчас, взглянув в сторону сарая, где в загоне возился сейчас хряк, ожидая скорого отъезда на заработки, Николай подумал о том, что пора бы кормить того. А пока он ещё раз покрепче воткнул в землю лопату, повернулся к старику, который, облокотившись об изгородь, ждал ответа на свой вопрос. Что ж, ответим...
- Так ведь, Пантелеич, где родился, там и сгодился. Куда мне с родины-то? Живу, не тужу, чего ещё от добра добра-то искать?
- Так это-то так... А может и не так... - старик любил поговорить с молодым соседом, которого искренне уважал, - вот бабу бы тебе ещё... Ведь один ты!
- Да, надо бы... - вздохнул Николай, - где вот только взять-то её?
Да, жену бы ему ещё, жену... Детей бы, может, ещё Бог дал, что сорок лет - не старик ведь! И почему-то верил он - всегда верил, вот уже лет двадцать - что женщина ещё будет в его жизни, обязательно будет! Что не может быть такого, чтобы ему не досталось того простого - а между тем, самого главного, в чем нуждается человек - обыкновенной любви! Не кратковременной влюбленности, вспыхнувшей под романтическим очарованием созерцания красивых форм и взаимного притяжения двух противоположных начал, не страсти, что часто основой своей имеет лишь сильное половое желание удовлетворения основного инстинкта, а утоли его - и где та страсть? - нет, он хотел любви, настоящей любви между мужчиной и женщиной, проверкой которой может быть только долгая совместная жизнь, когда и печали, и радости - пополам, когда нет никаких сомнений в другом человеке, когда в нем уверен так же, как и в себе самом. А той любви, что не стремится к супружеству и рождению детей, цена - грош. Другое дело, что не всегда возможно это в жизни, что обстоятельства порой складываются так, что становятся сильнее самых сильных, человеческих желаний. Но тут уж - как Бог даст. А надежда должна быть всегда, это Николай понимал...
Старик ушел, покряхтывая и прихрамывая - ему было уже за восемьдесят. С отцом Николая они были ровесниками, вместе росли, вместе в колхозе работали. Только Пантелеич в трактористы не пошел - он по лошадям, да пчелам специалистом был. До семидесяти лет работал, да и сейчас ещё был ничего - крепок...
Николай тоже отправился в дом - обедать. В принципе, к сезону у него всё уже было готово. Трактор с плугом только и ждал того часа, когда можно будет стрекотнуть «пускачом», заурчать потом ожившим дизелем - и в путь! Дело ждёт, настоящее дело! Вспахать под сотню, а то и более, огородов непросто, совсем непросто, ни для человека, ни для трактора. Попотеют и тот, и другой. Да разве боятся они этого? Нет, хуже, гораздо хуже безделье, пусть даже и обеспеченное деньгами, роскошью, какими-то искусственно выдуманными потребностями - всей этой имитацией жизни - не надо нам этого! Дела дайте, дела! Вот что нужно и машине, и человеку. Захиреет, заржавеет всё- без настоящего дела, без реализации заложенного в нем потенциала, умрет, так и не узнав, на что было способно. Жизнь - в движении, в достижении цели, в преодолении трудностей! Другой нет, и не будет. А созерцание... Оно грустно по своей сути. Созидать, мы должны созидать! А уж кто что - это по возможностям и способностям. Один построит дом, другой - город, а третий взвалит на себя ношу ещё покруче. Каждому своё. Своя цель, свой путь к ней...
Николаю такие мысли приходили в голову частенько. Его одиночная жизнь в умирающей деревне не угнетала его. Он чувствовал полноту своего бытия, его смысл. Он видел, что пользуется благами, создаваемыми коллективным трудом сообщества людей не даром, что он тоже приносит пусть небольшую, но пользу, возмещая, отдавая взамен не меньше того, что берет сам. Его труд нужен не только ему, он это понимал, и был рад тому, что понимает. Из такого незаметного ежедневного труда миллионов и складывается организованная - лучше или хуже, но организованная, а не хаотичная - жизнь общества. И осознание этого было ему приятным...
Зимами он много читал философской литературы, стараясь понять - что стоит за ней? Нужно ли человеку знать то, что открылось ранее другому, и что сумел тот облечь в более или менее понятную форму своего осознания бытия? Нужны ли чужие откровения, чужие открытия, чужой опыт и чужие озарения? Где истина? Принять ли на веру уясненное другими или додумать, пусть коряво, да по-своему? Думал много...
Прежде чем пообедать самому, он решил накормить хряка. Тот, радостно похрюкивая, уже ждал хозяина. Николай вылил в корытце ведро пойла - смеси вареного и растолченного картофеля с запаренным дробленным зерном. Свин тут же сунул в посуду свою клыкастую пасть и громко зачавкал вкусным варевом! Николай почесал ему холку, похлопал по спине, сказал негромко:
- Скоро, дружок, поедем... Дня еще три подождем, дела все закончу, и тронемся. Ты как? Готов?
Тот только чавкал, с удовольствием набивая свою вечно ненасытную утробу. Николай осмотрел загон - всё ли в порядке? - вернулся в дом.
На обед у него сегодня была половинка вчерашнего тушеного кролика, запеченный в духовке картофель, домашний хлеб, который он выучился печь сам, и чай. Не спеша накрыв на стол, он сходил в большую комнату и включил магнитофон. Есть под музыку у него давно вошло в привычку. Причем, любил классику. Сам пришел к ней, уже став взрослым. В последнее время завел хороший музыкальный центр, коллекцию музыкальных произведений постоянно пополнял. Шуберт и Гайдн, Вивальди и Чайковский, Дебюсси и Брамс - без музыки он уже своей жизни не представлял. Вот и сейчас, с удовольствием поглощая сочную холодную крольчатину, он с наслаждением отдался фортепианной мелодии Бетховена в исполнении великого пианиста. «К Элизе» - так назывался этот небольшой трехминутный этюд. Он успел съесть кролика, когда мелодичные переливчатые звуки, объединенные силой души и талантом автора в одно гармоничное целое, наконец закончились, наполнив сердце легкой печалью' о все никак не сбывающейся мечте о любви. Но тут грянул орган! Бах со своей «Токкатой» тут же заставил забыть его о только что посетившей грусти, наполнив все пространство вокруг такой силой, таким напором, такой верой во все, чем живет человек, что ничего, кроме радостного чувства предвкушения скорой победы у Николая не осталось. Он скоро поедет на дело! Он нужен людям! Он заработает деньги! Он преодолеет все препятствия! Он сам строит свою жизнь - он независим! Все впереди, все! И женщина тоже...
Николай налил в чашку чаю, отрезал ещё кусок хлеба, с аппетитом стал есть теплую картошку, очищая её от подгоревшей местами кожуры. На кухне, как и во всем доме, был порядок - постель застлана аккуратно покрывалом, полы чистые, посуда стоит каждая на своем месте. Беспорядка хозяин не любил ни в чем, и времени на уборку не жалел. «Почем нынче огороды будут? - думал он, не спеша заканчивая свой обед, - в прошлом году по пятьсот за огород давали, вроде...». Впрочем, дешевле не будет. Райцентровские трактористы ребята ушлые, своего не упустят. Как там они нынче? Азат, Толик, Пашка этот матерщинник? Сергей Михалыч жив ли? Старик ведь уже, а все ещё с трактора не слазит. А вот его отец... Николай вздохнул - без отца он жил уже ровно столько, сколько прожил и при нем. И чего бы не пожить тому бы ещё хоть... Да хоть сколько! Вон и Пантелеич жив, а вот отец... Все профессия окаянная...
Отогнав грустные мысли, он ещё раз прикинул, всё ли у него готово к предстоящему сезону. Да вроде всё. Трактор отремонтирован, даже распределитель нынче весной новый поставил, плуг в порядке, солярки запас на пару дней есть, а там с заправки брать будет. Куда на постой встать в первый день - тоже известно, к Пахомычу. Он уж пять лет поросятами торгует, первый дока по этому делу. Свин здоров, сам тоже ничего - в общем, проблем нет.
Николай открыл створки окна. Весна! Наконец-то пришло время настоящего дела! Оно, конечно, и зимой неплохо, в тепле да сытости, но надоело. Работы он хотел, работы! Что огороды! Это ведь так, начало только. А потом на все лето - подъем в пять, ко сну - заполночь. Стройка, картошка, сенокос, скотина, пчелы, ремонт техники, работы по дому - и нет ничего приятнее в конце дня, как упасть без сил на кровать, забыться на минуту, почувствовать, как уходит усталость, а с утра вновь за работу! Каждый день видеть, как на глазах меняется к лучшему твоя жизнь, как достигаются цели и совершаются дела - это ли не радость? Паши не лениво - проживешь счастливо! Из многих поколений его предков-крестьян лишь ему первому выпало счастье стать свободным человеком на свободной земле. Века крепостного права, жесткий диктат мирской общины с её неприятием индивидуализма и своемыслия - это досталось прадедам. Дедам да отцам в двадцатом веке выпала тоже незавидная доля - поманили большевики свободой, да недолгой она была - согнули в бараний рог крестьянина покруче, чем при царях. А воли, всегда человеку хотелось воли! И вот - свершилось! Вот она, свобода! Живи, трудись, строй планы, ставь цели, не оглядывайся ни на кого, делай, что хочешь. Но - цени, что имеешь! Не жалуйся, не ропщи - сам теперь за свою жизнь в ответе. Никто тебе ничего не должен , ни по большому, ни по маленькому счету. Это - цена свободы, а цену имеет всё. Пот, кровь и слёзы - другой валюты судьба от человека не возьмет. Не хочешь крови и слез - потом своим заплати за хорошую жизнь, за достаток, за независимость свою и уверенность в будущем. И Николай понимал это...
Глава шестая
Утро в райцентре начиналось всегда одинаково – с мычания коров, которых хозяйки, подоив, выгоняли за ворота. Те, постояв там некоторое время и дождавшись подхода всё более увеличивавшегося табуна, вливались в него и теперь уже вместе со всей массой других коров, овец и коз не спеша брели за окраины села – на выделенные сельсоветом пастбища. И вновь на улицах устанавливалась тишина – теперь уже до тех пор, пока дети не начнут уходить в школу, а взрослые на работу – всё это начиналось примерно так с полвосьмого и длилось до девяти, после чего улицы снова пустели – кому теперь ходить-то, все уже разошлись по своим делам.
Пашка Раздолби-Едри с утра решил заняться ремонтом тормозов на своём тракторе – клинить стал правый. Поддомкратив, а затем сняв заднее колесо и с трудом откатив его к стенке сарая, он стал разбирать тормоз, справедливо полагая, что шарик, который раздвигает тормозные диски, надо просто промыть и хорошо смазать – вот и не будут тормоза клинить. Руки привычно делали работу, а мысли всё крутились по поводу уже вот-вот должного начаться сезона – пора подходила. После первой их сходки, когда решили они образовать на период работы на огородах свой тайный профсоюз, прошло три дня. За это время собирались они два раза и полностью обговорили все важные вопросы, касающиеся будущей работы. И село на участки разделили (споры были, конечно, но договорились всё же), а о ценах решили так – бери сколько хочешь, участок твой, что хочешь, то и делай. Минимум установили – семьсот рублей за средний огород. Насчёт приезжих трактористов так решили – свой участок защищай сам, как хочешь, если же стал свидетелем конфликта своего с «чужаком», то помоги – морально или физически, если уж совсем до драки дело дойдет, тут уж сам, как хочешь поступай, соизмеримо с совестью и настроением. С ремонтом решили друг другу помогать, из своих запасов создали общий фонд запчастей на время работы. Собрали денег на две взятки – инспектору Гостехнадзора, чтобы затянул тот с техосмотром для деревенских трактористов, и в ГАИ, чтобы не пропускали те в село деревенских «шабашников» на своих тракторах. Повод найдут, отсутствие техосмотра тут тоже роль сыграет не последнюю. В общем, что могли – сделали. Постановили так же, что б по селу зря не ездить, народ не баламутить, а на просьбу вспахать на чужом участке отвечать неопределённо, ссылаться на занятость, на очередь, но про свой сговор, про делёж села на участки – никому ни слова. Тайна! Почему это было важно, чтоб держать всё в тайне, об этом особо не думали, но всё-таки так надёжнее было, и шансов на успех больше. Да и интереснее. Тайный профсоюз трактористов! Во как! «Причешут» они нынче огородников, знатно «причешут». Молодец Ванька, надоумил. Внёс ещё он на последнем собрании такое предложение – составить «черный список» из будущих клиентов, и ни за что им не пахать никому ни за какие деньги. В список каждому из членов их нового «профсоюза» можно было внести только одного хозяина подворья, ранее каким-либо образом обидевшего пахаря в былые сезоны – недоплатил договорённую сумму, или вообще не отдал долг, упросив вспахать огород пока без оплаты, или груб был, или всё это сразу. Каждый год пахари с такими «неадекватами» встречаются – вот давайте, мол, нынче их и прижучим, пусть побегают. Согласны были не все, но большинством голосов решение приняли. Решили ещё – по предложению Толика – заочно в свой профсоюз принять и Кольку Профессора из Верхнемосинской, тот каждую весну в райцентр пахать приезжал, и на его долю участок тоже в селе выделить. Иван был против, конечно, но слушать его не стали. На этом и разошлись. Вчера это было…
Весна тем временем с каждым днём всё больше и больше набирала силу. Уже начинали на черёмухе открываться нижние цветки в гроздьях – первый признак того, что пахать скоро уже будет пора – полностью покрылись зеленью ещё неделю назад стоявшие с голыми ветками берёзы, обильными рядами растущие по улицам села, посаженные здесь лет пятьдесят назад, всё громче по вечерам квакали от реки лягушки, всё заливчивей и задорней пели птицы в заросших кустами сирени палисадниках – май подходил к середине, свершалось самое главное в годовом цикле природы, начинался новый круговорот во всём живом в ней – от последней травинки и мелкого жучка-паучка…
Другие трактористы тоже в этот день с утра почти все занимались своими тракторами – важнее дела для них сейчас не было. Впрочем, серьёзного ремонта никто не вёл – до последнего дня с этим не тянули, раньше всё было сделано. А сейчас так, мелочи – зеркало подтянуть, лампочку в поворотнике заменить, отстои с топливного фильтра и насоса слить, центрифугу почистить, масло в воздушном фильтре – да и в других местах тоже – проверить, плуг подварить-подкрасить.
Один Ванька Ермошкин в это тихое солнечное майское утро ничего не делал – лежал он в чулане, оборудованном у него к лету, как жилое место, «болел». С похмелья, конечно. Давило в затылке, стучало в висках, во рту тоже было нехорошо, но встать, сходить на кухню выпить стакан воды сил не было. Пошарив по рядом стоящему с кроватью столику и нащупав пачку «Примы», он закурил, страдальчески сморщился, перевернулся на спину, закинул руку за голову, подложил ладонь под затылок. Вроде отпустило малость. Попросить у матери самогону? Не даст ведь зараза, хоть ты умри тут…
- Мамка! – всё же не вытерпел, крикнул, хоть и знал заранее, чем всё кончится, - эй, мать, ты дома?
- Чего тебе? – Мать, вытирая руки о фартук, вошла в чулан.
- Налей стаканчик, а? – просительно сказал Иван , - болею, видишь…
- Ага, сейчас, уже бегу, падаю уже… - мать, уперев руки в бока, и чуть наклонясь вперёд, угрожающе закончила: - Нечего пить было, бестолочь! Все люди, как люди, вот-вот пахать начнут, да уж начали, наверное, ты один только бока с похмелья пролеживаешь! Вот навязался, ирод, на шею на старости лет! Вставай, ну! Иди, трактор делай! Разлёгся среди дня! Вставай, кому говорю, не то вот палку щас возьму да так отхайдакаю! Знать будешь, как на деле пить! Всю зиму ждали огородов, ждали, вон баню перекрыть надо, печку в доме переложить, забор опять же падает – а ему хоть бы что! Вставай, ирод, ну!
«Эх, зря позвал…»: - с сожаление подумал Иван, но с кровати быстро поднялся, поскольку характер материн знал хорошо и от обещания той взяться за палку до реализации этого обещания времени могло пройти совсем немного – от настроения зависело. Лучше уж не искушать судьбу…
Кое-как одевшись и умывшись под висевшим на кухне рукомойником, вытерев лицо и руки, сел за стол. Есть не хотелось, но с матерью лучше нее спорить. А та, недовольно фырча и что-то бормоча себе под нос, сунула на стол с его краю сковородку с яичницей, тарелку с несколькими кусками хлеба, дощечку с порезанными вкривь и вкось ломтиками сала и поставила стакан с чаем.
- Жри вот да иди работай! Пахать-то не звали ещё?
- Нет, рано пока, - с неохотой ковыряя вилкой в яичнице ответил сын, - завтра-послезавтра, к выходным ближе, я думаю, начнут.
- Вот, а ты пьёшь да дрыхнешь! А люди-то не спят поди! Ждут! Готовятся!
- Да уймись, мать! И у меня всё готово, хоть сейчас сяду да поеду. Некуда только, не пашут ещё, рано…
Делать нечего, придётся к Отцу идти, надо ведь похмелиться-то. Денег нет, куда ещё – только к нему. Иван вышел из-за стола, так толком и не поев – с души воротила любая еда – надел куртку-ветровку, вышел во двор, прикрыл калитку, и двинулся вниз по улице. Отец жил не далеко, не близко, а у самой речки, на краю последней улицы села…
Как по-настоящему звали этого, уже достаточно пожилого человека, никто не знал – «Отец» и «Отец», так все и звали. Был он приезжий, поселившийся здесь с женой, невзрачной и тихой, ничем не примечательной на вид женщиной, лет вот уже как десять-двенадцать. Откуда приехал, кем был по профессии, каким ветром его сюда занесло – никто не знал, да и знать не хотел, никому это было не интересно. А вот что у Отца всегда – хоть с раннего утра приходи, хоть заполночь – опохмелиться можно, это знали. И пользовались. Никаких денег с выпивох Отец никогда не брал, сам не пил, но самогон гнал отличного качества, запас у него был всегда, не было случая, чтобы страждущий человек к нему с надеждой и в последних силах пришел, да не солоно хлебавши ушёл – не было такого. В любой час дня и ночи приходи – сто пятьдесят грамм нальёт, закусить чего-нибудь непритязательного вроде квашеной капусты или отварной холодной картошки предложит – и иди с Богом дальше. Второго стаканчика, как не проси – не нальёт. Это уж знали. Не пить сюда люди ходили – лечиться, когда совсем уж край был. Говорили, что Отец сам был алкаш тот ещё, много лет назад «зашитый» да закодированный. Поэтому и не пьёт сам. Да ладно, нам-то что… Похмелиться у него всегда можно, вот главное. Разве такого понимающего человека можно не уважать?
Вот к Отцу-то и отправился Иван Ермошкин этим, уже совсем не ранним утром, к человеку, которого хорошо знал, поскольку услугами его «шалманчика», как звали дом Отца все окружные выпивохи, много лет пользовался и довольно часто.
В отцовском шалманчике в это утро было многолюдно – пятеро субъектов разной степени опьянения и похмелья сидели сейчас на лавке за столом под большим навесом, что устроен был за баней в стороне, обращенной к саду. Место было укромное, с улицы не просматриваемое, в тенёчке. С одной стороны к навесу подступали кусты малины, с другой росла высокая черёмуха, перед столом же была большая лужайка. Красивое место, уютное. Выпивохи, замахнув свои законные сто пятьдесят, редко уходили сразу, долго ещё сидели за столом, размякнув, вели беседы, курили. Отец никого не гнал, сам сидел с ними, слушал, говорил редко, улыбался в густые усы ещё реже – был человек более замкнутый, чем открытый. Никого это, впрочем, никак не занимало – молчит и молчит, его дело, лишь бы самогону наливал вовремя…
В этот раз Ванька успел как раз кстати – только что вынес хозяин из дома большую стеклянную бутыль-четверть и не спеша направлялся к бане, под навесом которой его с нетерпением уже ждали. Под приветственные и довольные возгласы четверть – почти полная, кстати, трёхлитровая с лишним бутыль с узким горлышком – была водружена на середину стола. Тут же стоял известный всем мерный гранёный стопятидесятиграммовый стакан, лежал на тарелке нарезанный кусками хлеб, стояла солонка, рядом – горка перьев зелёного лука. Стол был готов. Вот хозяин налил первому, второму, третьему – дошла очередь и до Ивана. Большими глотками вылив в глотку крепко отдающую сивухой жидкость, он поспешно сунул в рот шепотку лука, потыкав его перед этим в солонку. Взял со столешницы кусок хлеба, с удовольствием стал жевать, чувствуя, как тёплая волна пошла по всему его телу – с головы и до ног. «Ещё бы стакан тяпнуть, - промелькнула мысль, - но не даст ведь паразит старый…».
За столом, между тем, воцарилась полная гармония – опохмелившийся люд шумно выражал хозяину свою благодарность и почтение. Закурили, откинулись к стене бани, блаженствовали, чувствуя, как быстро проходят все симптомы похмелья, как уходит боль и возвращаются силы, как поднимается настроение. Один Ванька Ермошкин зло поглядывал на хозяина, сидевшего тут же, тоже невозмутимо потягивавшего свою сигарету, стряхивая время от времени пепел прямо в траву под столом. «Ну что, жалко ему что ли еще стакана? – сам себя настраивал он на скандал, - ну налей, жмот, ещё по разу, дай людям по-настоящему…». Чего «по-настоящему» он определения не нашел, отчего ещё более озлился. И решился, наконец, на открытый «бунт на корабле»:
- Слышь, батя, же жмись, налей ещё, а?
Сидящие за столом удивлённо уставились на нахала – не знает, что ли порядка? Только по одной можно, но зато всегда. Конечно, никто бы не отказался сейчас и ещё добавить… но… не нальёт Отец, нечего и мечтать. А Ванька зря бузу подымает, ох, зря…
А тот, сидя на лавочке, уперев руки в бока и покачиваясь вперёд-назад, продолжал:
- Ты ведь сам алкаш бывший, мы ведь знаем. Поэтому понимать должен состояние. Чего тебе – жалко? Да мы тебе заплотим – потом, как деньги будут, да, братва?
«Братва» неуверенно мялась, не зная, как себя вести при таком раскладе. А вдруг да на самом деле выгорит? Нелишне бы. Но и Отца сердить тоже не резон. Он их поить не обязан, закроет свой «шалманчик» - где опохмеляться-то будем? В общем, неопределённо покачивая головами, причмокивая, а кое-кто и поддакивая, поёрзывая на широкой лавке – молчали. Все глядели на хозяина – что он скажет теперь?
- Я не алкаш, - невозмутимо ответил тот, так же спокойно покуривая, привалившись к стене бани, – и не был им никогда…
- А чего не пьёшь тогда? Ладно, не ври, знаем…
- Знаешь ты «дуду на льду», вот чего ты точно знаешь, - хозяина трудно было вывести из невозмутимого состояния. Но Ваньку остановить теперь было уже трудно:
- Не алкаш? Не завязанный? Докажи тогда!
- Чем же я тебе это докажу?
- А вот налей себе да выпей! Ежели не алкаш, то выпьешь и ничего тебе не будет. А если нельзя тебе, так и скажи, людям головы не морочь…
«Люди», с интересом слушая разговор, оживились ещё больше – а ну-ка, чья возьмёт?
- Ну давай тогда спорить, чего же даром-то время терять, - хозяин встал, а ростом он был не маленького, - говори, чего хочешь, если выиграешь?
- Вот эту четвертную, полную, - указал Иван на большую бутыль, стоявшую на столе, на содержимое которой с вожделением поглядывали все сидящие под навесом – кроме самого хозяина, конечно.
- Ладно, согласен. Ну, а ты, если проиграешь – всё, про меня забудь, дороги тебе сюда больше не будет. Ясно?
- Погоди, а если ты сейчас выпьешь, а потом остановиться не сможешь – а ты не сможешь, если алкаш завязанный – то кто выиграл?
- Ты. Вот если я сейчас стакан этот выпью, а завтра вы снова ко мне явитесь, а я с утра уже «загулял» – четверть твоя. Но ежели трезв буду – извини, ходу тебе сюда больше не будет. Ну, давай руку…
Ванька, видя уверенность хозяина, уже малость стушевался – как бы не проиграть да доступ к «шалманчику» не утратить. Но отступать было поздно, лицо потеряешь перед товарищами – протянул руку:
- Ну, давай, пей…
- Погоди. Дай порядок соблюсти. Мать! – крикнул хозяин в сторону дома, а когда оттуда выглянула жена, попросил: - принеси-ка, Маша, сала нам, да чаю поставь…
Через десять минут всё было готово. Хозяин налил в стаканчик самогона, уложил на ломтик хлеба пару кусков солёного сала, сверху положил три перышка лука.
- Ну, гляди, - с усмешкой сказал он Ивану, - гляди, да учись, как пить-то надо…
Сверкнул на солнышке взлетевший ко рту стаканчик, выплеснул прямо в глотку хозяин свой самогон, проглотил одним движением кадыка, выдохнул, крякнул, понюхал свой бутерброд, откусил от него приличный кусок, сел, стал не спеша жевать, оглядывая всех весёлым взглядом, прожевал, сказал, чётко отделяя слова:
- Иди, Иван, да приходи завтра поглядеть на меня. Там и решим, кто проиграл, кто выиграл. А вы по такому случаю, - обратился он к сидевшим за столом пятерым собутыльникам, - можете допивать…
- Э-э! А я? Отец, ты чего это дискриминацию разводишь? Я тоже хочу… - разобиженный Ванька растерянно уставился на стол, за которым обрадованные таким решением хозяина выпивохи уже торопливо наливали себе из на глазах пустеющей бутыли самогон, - чего это так? Несправедливо!
- Здесь я решаю, что справедливо, а что нет. Давай, иди, не мозоль глаза… - хозяин твёрдым взглядом оглядел Ивана с головы до ног, - завтра приходи, налью в последний раз…
«Блин, ошибся я кажись…» - под смешки и шутки бывших товарищей пошел Иван Ермошкин понуро к калитке. Не выдержал, оглянулся – пирушка за столом продолжалась. Все были веселы, одному ему опять не свезло! Вот ведь жизнь собачья!
Глава седьмая
Сергею по жребию достались семь улиц села в его верхней старой части. Пахал он раньше там кое-где – звали в былые годы. И постоянных уже клиентов с той стороны тоже было уже с десяток. Так что землю той стороны знал – неплохая, черная, легкая, пашется в сухие годы отлично, без комков. Пониже, на двух улицах, было хуже, твердый суглинок там встречался чаще чернозёма, но это тоже было не критично. Трактор у него был готов, бак топливом заправлен, вот начать бы уже – да не зовут пока. «Поеду, хоть так прокачусь, пусть посмотрят, может, кто и надумает…», - подумал он и пошел в дальний конец двора, где стоял его верный «Беларус», старый, но надёжный друг и помощник, верный соратник в жизненной борьбе.
Подойдя к трактору, Сергей с любовью погладил того по капоту, затем, вскочив на переднее колесо, проверил воду в радиаторе, масло в бачке гидроусилителя, спрыгнул, включил «массу», полез в кабину. Дизель у трактора был «стартерный», заводился ключом, так же, как и любая легковушка. Зимой отсутствие «пускача» - пускового маленького бензинового двигателя, которым и крутят при заводке двигатель трактора – конечно, проблем добавляло. Но сейчас, в тепло, от стартерной заводки были одни плюсы. Сергей сел в мягкое, накрытое овечьей шкурой, сиденье, привычно протянул руку к кнопке стартера – двигатель, крутанув коленвал не больше трех-четырёх раз, завёлся, выбросив из глушителя вверх облачко дыма. Тут же запахло сгоревшей соляркой – самым прекрасным запахом, ещё чем-то своеобразным, но привычным, и, в общем, приятным. Поехали! Подняв плуг, Сергей стал задним ходом выезжать со двора…
Прокатившись по одной улице сверху донизу, он свернул в проулок и выехал на другую, поехав теперь обратно вверх. Никакого интереса его трактор у обитателей ни той, ни другой улицы не вызывал. Ну это ладно, нормально, на иное он и не рассчитывал. Э-э, нет! Вон мужик рукой машет, просит остановиться. Ну, что ж, может и начнём сегодня. Он остановил трактор, затянул рычаг ручника до отказа, вылез из кабины.
- Здорово! – Подошедший протянул руку. Сергей его мельком знал, вернее, просто видел раньше, а так общаться не приходилось. Но это сейчас значения никакого не имело.
- Здорово, - он крепко пожал протянутую ему ладонь.
- Чего, уже пахать начал?
- Да вот, думаю начать. У тебя как, сохнет огород?
- Пойдём посмотрим? Вроде бы уже и высох, но ты-то лучше знаешь…
- Давай…
Сергей заглушил трактор, торопиться ему было некуда, хозяин огорода вроде бы тоже имел желание пообщаться – ну, пойдём. Весной на огородах тракторист – главный человек, это всякий знает. Вообще, домохозяева на время огородных работ делились на две неравные группы. Первые, которых было больше, откровенно сразу заявляли, что в земле ничего не понимают, в сроках и методах вспашки не разбираются, тракторист для них авторитет абсолютный в этих вопросах. С такими пахари дело иметь любят. И совет дадут с какого конца огород лучше пахать, и вдоль или поперёк, и посетуют, что земля ещё «сырая» или, наоборот, «пересохла». Могут посоветовать подождать день или два, или наоборот, пожурят за то, что «пересушил огород», не позвал раньше. Дадут ещё советов – как от проволочника избавиться, как сорняк выводить, в какой год пахать поглубже, а в какой помельче. И ко взаимному удовлетворению останутся в полном согласии. Да и заплатит такой домохозяин не скупясь, с него можно не стесняться спросить цену и повыше средней. А вот другой тип – «знаток», назовём его так – совсем даже лицо противоположное. Этот сам всё знает – и про землю, и про сроки, и про все методы. Он тракториста слушать не будет, он сам его всему готов научить и насоветовать. И что плуг у него отрегулирован неправильно тут же укажет, и борона не под тем углом навешена, и не на той скорости пахать надо, не на шестой, а на шестой пониженной. И вот у него тут ещё в низу огорода яма, надо так вспахать, чтоб её не было, выровнять огород, в общем. Вот к таким отношение иное. Кто поумнее, да поспокойнее из трактористов, тот больше молчит, с хозяином соглашается – тот ведь деньги платит, чего с ним спорить-то – и сделает, как тот хочет, «хозяин – барин», мол. А вот Пашка Раздолби-Едри, Дуремар, а особенно Ванька Ермошкин – уж эти таких «знатоков» терпеть не могут. До драки у Ваньки на двух-трёх огородах за сезон обязательно доходило. А уж до ругани матерной – это и считать нечего, каждый день на одном-двух огородах так работа заканчивалась. Да и то сказать, трудно тут и спокойному-то человеку удержаться, если клиент попадёт из «знатоков», да ещё нервный по натуре. Ведь как бывает? Нанял человек трактор, цену спросил заранее, согласился на неё, ворота открыл, со двора в огород тоже воротчики распахнул – ну и всё, иди, чай пей, без тебя всё тут вспашут в лучшем виде. Так, многие и делают. Ни себя, ни тракториста зря не изводят. А другой раз попадётся такой, что не только глаз не спустит с трактора за всё время пахоты, так ещё начнёт из конца в конец по огороду бегать, чего-то показывать, руками махать, чуть-ли не под трактор вот-вот угодит. Сергей или Толик, Лёня Вайсман или Азат, к примеру, в таких случаях, хоть и чертыхаясь в душе, трактор в борозде остановят, выйдут, поинтересуются вежливо – чего уважаемый хочет? Выслушают, ответят резонно, успокоят, или, если желание хозяина вполне обоснованное – согласятся. Но Иван Ермошкин был не из таких рохлей. Он тоже останавливался, но из трактора не выходил, а, открыв дверцу и свесившись из кабины, другой рукой держась за руль, начинал орать так, что перекрывал шум дизеля:
- Чего ты мне тут показываешь, чего?! Сам я не вижу, что ли! Мать твою за ногу, в душу, в царские двери, сбоку и сзади! Чего!? Да я двадцать лет землю пашу, ты меня учить будешь?! Пошел вон с дороги, мать-перемать и так, и этак!
Заканчивались такие «энцинденты», как называл их сам Ванька, по-разному. Бывало, что испуганный таким напором хозяин убегал с огорода и больше на нём не появлялся, а деньги после окончания работы выносила его жена, совала их в руку «хаму» и без слов уходила. А бывало, что и дракой заканчивалось. Но уроков для себя Иван не делал, виноватым себя никогда не признавал, а «знатоков» этих, как он сам говорил, учил и учить будет! Ишь, чего удумали - ему указывать, как пахать! Ему, Ивану Ермошкину!
Сергей с хозяином прошли в огород. На вид он был вполне сухим и готов к вспашке, вон и сорняки уже пошли. Сырых мест не было видно, даже по углам, где обычно дольше сохнет. Но это могло быть и обманчиво. Бывало, что сверху вроде сыровато ещё, а начнёшь пахать – хорошо земля рассыпается. Или, наоборот, сверху сушь сушью, а как пойдешь бороздой, так за плугом не только комки, пласты целые валятся. Это уж Сергей знал, не раз с таким сталкивался, опыт у него уже был.
- Дай-ка лопату, посмотрим, как там дальше…
Хозяин быстро сбегал за лопатой к садку, принёс.
Сергей копнул на полный штык мягкую податливую землю, поднял её на полметра, сбросил комок вынутой почвы, та шлёпнулась, разбилась от удара о землю, разлетелась брызгами на мелкие комочки в стороны. Нормально, пахать можно. А влажная земля так бы вязким комком и упала с лопаты, тут уж сразу видно – рано ещё пахать.
- Здесь нормально, сам видишь, - сказал Сергей, - давай по углам еще проверим.
Проверили по углам. И здесь было тоже приемлемо, кроме одного, самого низкого, куда стекала вода после таяния снега со всего огорода.
- Да здесь всегда сыро, - торопливо сказал хозяин. – Ну так чего, вспашем тогда? Мне послезавтра на работу ехать, жена одна останется, лучше уж отвязаться от картошки. Тем
более вроде тепло обещают на неделе…
- Ладно, открывай, - Сергей, отдав лопату хозяину, пошел с огорода.
Тот поспешил во двор, открывать ворота, но на полпути остановился и обернувшись к идущему сзади Сергею, спросил:
- А… насчёт денег-то как? Сколько приготовить?
- Семьсот… - стараясь казаться равнодушным ответил Сергей, спокойно идя дальше, всем своим видом демонстрируя, что цена, мол, стандартная, известная, дешевле не будет, так что соглашайся, пока выше не стала…
- Хорошо, - сказал хозяин и побежал к воротам, - заезжай!
Сергея это порадовало, первый огород, как-никак – и без проблем на хорошую цену согласились. Ну, вспашем и мы хорошо, постараемся…
Оставим Сергея пахать свой первый в этом сезоне огород, силой своего воображения давайте-ка взлетим повыше, да глянем на село сверху, ну, вот как птицы, например. Большое оно, от края до края десять километров ровно. Вон в центре церковь стоит, старинная, высокая, без колокольни, правда, которую в тридцатые годы снесли, но всё равно красивая. Говорят, восстанавливать будут. А вот центральная улица протянулась прямой линией сквозь всё село от края и до края. Вниз от неё, к реке, пошли поперечные улочки. Много их, за тридцать, наверное, будет. Дома на них почти все ещё старые, в советские времена строенные. С шиферными крышами, с верандами, с сараями и банями во дворах. Живут тут люди ещё по старинке, скотину держат, огороды полностью засаживают картошкой и кормовой свеклой, капустой, морковью, луком. Но есть на этих улицах уже и новые дома, построенные в последние годы. Строят их либо предприниматели, либо чиновники, либо те работяги, что на вахтах северных по полгода дома не бывают. Дома большие, красивые, все разные и по форме, и по отделке. Сараев уж тут во дворах нет, беседки только да «альпинарии». И в огородах уже сажают мало чего, отдав из него хорошую половину , а то и больше – под сад с яблонями, сливами, да лужайками с водоёмом и скамеечками. Да, по-другому жить народ в селе начинает, по-другому.
Но это старые улицы, ещё многие которые до войны застраивались. А вот в селе и новые есть, которые в другую сторону от центральной расположены. Идут тут сначала дома многоквартирные, панельные, их ещё в начале семидесятых построили. Затем дальше село пошло расти, новыми улицами, и тут уж всё по-другому, чем в старой части. Там и участки-то были большими – по пятнадцать-восемнадцать соток, и улицы широкие, здесь же уже экономить стали на земле. Восемь-десять соток под хозяйство – уже хорошо. Да и улицы поуже. Но дома зато какие – деревянные если и есть, то только из бруса, рубленных же из брёвен нет ни одного. Из кирпича, из блоков, да и каркасные уже пошли – если деньги есть, хоть как строй, как душа пожелает. Строят ведь по-разному дома. Соизмеримо с тем, кто ты есть и что ты можешь. Но основных способов четыре. Во-первых, как было уже указано – строят деньгами. Самый быстрый способ и самый лёгкий, если денег в достатке, хозяин не скупой, каждую копейку не жалеет и расходы на дом его не расстраивают – знает, окупятся. Уютом, покоем, семейным счастьем, тихой ежедневной радостью бытия, уверенностью в завтрашнем дне, удобствами и комфортом. Второй способ – строить руками. Таких домов тоже в селе немало построено. Строят их дольше, иногда на десяток лет стройка затянется, если с деньгами не густо. Но строят основательно, надёжно, крепко – для себя, как говорится. Эти хозяева-умельцы всё могут – и фундамент залить, и кладку выложить, и крышу закрыть, и отопление провести, и стены утеплить да отделать, и электрику своими руками устроить. Тут только на материал расходы. Да и здесь самые «хозяйственные» сэкономят – на камне для фундамента, что сами соберут в карьерах брошенных, на пиломатериалах для крыши, потолка и пола. Возьмут делянку, напилят леса, вывезут, на пилораме распилят на брус, на доски, а остатки ещё на дрова людям продадут. Если ещё и свой трактор в хозяйстве есть, то совсем дёшево по сравнению с покупными материалами встанет. Существенно затраты снизят, в разы. Но уж работы зато сколько – спать-то некогда. Только с вахты вернулся – запрягайся в свои дела. И паши, и паши, и паши. А куда деваться? А с другой стороны – чего делать-то? У телевизора лежать? Пить? Рыбачить? Нет, уж лучше строить. Тяжело, конечно, зато радости сколько на результаты своего труда смотреть. Это ведь не только работа, это творчество. Всем доступное, кстати. Нет средств на новый дом, так хоть забор новый поставь, баню отремонтируй, в доме опять же, что можешь замени – так и пойдёт дело, а там, глядишь, и до новой стройки дойдёт.
Следующий способ, каким строят дома – «положением». Это только начальникам производственных организаций и чиновникам доступно. У начальника в руках вся материальная база большого производства. Всё в руках, всё пойдёт в дело. Где-то подешевле выписал материал, где-то что-то списал с баланса, да присвоил, транспорт опять же свой, да и работников можно со своей организации нанять, а платить им из фондов предприятия, не из своего же ещё кармана это делать. По-разному исхитриться можно – от степени «бессовестности» и «бесстрашия» зависит. А чиновнику строиться помогают этими же способами эти же начальники – за покровительство в своих делах, за нужные решения в их пользу. «Мафия», одним словом. Мелкая, конечно, по сравнению с настоящими-то «дельцами», но дела свои делают. Кто-то их осуждает, кто-то завидует – в селе всё на виду, шила в мешке не утаишь. С другой стороны – а коснись самого, не попользовался ли бы сам? Вот положа руку на сердце? Слаб человек, слаб перед соблазнами, пока на месте другого не был, осудить его легко, но сам-то ещё может и не то бы творил, окажись там…
Последний способ строительства дома самый тяжелый, трудный и долгий – это строительство «слезами». Редко, но строят и так. Денег нет, «положения» нет, хозяин «безрукий», в смысле того, что делать ничего сам не умеет, кроме самых простых работ – а строить надо, ибо жить в старом, покосившимся и насквозь продуваемом домике уже невозможно. Здесь уж считают каждую копейку, ходят на поклон к родственникам «за помочью», влазят в долги, питаются одной кашей да макаронами, строят из самых дешёвых материалов – и всё это длится годами. Зато уж когда дом готов – радости сколько! И дороже такой семье их небольшой домик – ещё и без водопровода пока, без канализации (не до них ещё, обойдёмся!) – чем соседу-начальнику его двухэтажный «дворец». Ибо давно подмечено – чем дороже и труднее досталось, тем больше ценится. Воистину, так и есть…
…Сергей допахивал последние метры. Хороший был огород, лёгкий, слой чернозёма хороший, глины нигде не вывернулось, даже когда края проходил, а там уж обычное дело – глина. Не любят её пахари, хоть и не виноваты в этом. Плуг отрегулирован на определённую глубину, он сам на своём опорном колесе катится, пахарь ни глубже, ни выше пахать не может. Вывернулась глина где-то – значит она там уже была, значит место это уже выпахано, но всё равно неприятно это – на глину смотреть, будто сам виноват. А многие из клиентов так и думают – женщины в основном, бывает, и претензии выкажут. Ладно…
Выехав с огорода во двор, Сергей заглушил трактор, вышел, сбил с третьего корпуса приставший к нему на сошнике небольшой слой дерна, зацепившегося уже на выезде с огорода. Лемеха блестели на солнце, как зеркала! Вот он, «открытый», как говорят, плуг – гордость пахаря. Если плуг блестит лемехами – «открыт» - значит, работал много, значит, хорошо отрегулирован, значит, пахарь опытный, значит заказов у него много, значит все его зовут. Чтобы так плуг блестел – много лет пахать надо, за один сезон он не «откроется», постепенно, снизу, от сошников начинает с каждым годом полоса отполированного землёй металла подниматься всё выше и выше. Годы и десятилетия даже пройдут, пока засверкают полированным металлом отвалы полностью, от низа до верха. Открытый плуг – первая рекомендация пахарю, если зовут его на огород впервые, если раньше его работы не видели. Понравится работа – позовут и на следующий год, соседи присоединятся, так и пойдет «слава», так и образуются за годы постоянные «клиенты», которые уже никого другого на огород не пустят, «своего» будут ждать. А это пахарю дороже всего. Причём, есть тут один момент. Если везде на услугах постоянным клиентам делают скидки, то на огородах такого правила нет. Тут наоборот всё – новому и скинуть можно, поскольку высокой ценой его ещё и «отпугнуть» не долго, а как ты вспашешь, он пока не знает – может накосячишь ещё? Поэтому с первого раза цену берут поменьше – потом наверстают, когда этот огород твоей постоянной «вотчиной» станет. Ну, а уж с постоянных «клиентов» не стесняются – берут по полной, знают, человеку его работа известна, качество дороже лишней сотни-двух. Бываю люди, что и больше дают, чем пахарь спрашивает за свою работу и часто даже такое бывает. Рад человек, что всё вовремя сделал, успел, весной день год кормит, огород вспахан отлично, пахарь ждать не заставил, не обманул, в обговорённое время приехал – возьми, дорогой, с добавкой, тебе не жалко. Да и с дальним прицелом так тоже делают. Еще ведь сезон следующий будет, а у пахарей всегда очередь. Дашь сегодня лишнего, вроде как обяжешь человека на будущее ответственней к своей просьбе отнестись. Безотказно этот приём работает…
- Ну, спасибо, отлично вспахал! – Хозяин отдал Сергею деньги. – А то вот в прошлом году меня не было, так жена кого-то нашла, такая ерунда получилась. И мелко, лопату не воткнешь, и с огрехами. А в конце, вон там, наоборот всю глину выворотил. Теперь тебя звать только будем. Есть телефон домашний?
Телефона у Сергея не было. Хозяин записал адрес. Попрощались. Довольные и собой, и собеседником – разошлись. Сергей поехал на следующую улицу – авось и там кто надумает пахать. А чего ждать-то? Земля готова…
Глава восьмая
Как-то резко, сразу, с утра пятницы стали в селе пахать – сезон начался! Если не будет дождей, то закончат с пахотой за восемь-девять дней, так каждый год сезон длится. В сезон для трактористов каждый день – ответственный, напряженный, когда к вечеру уже готов с ног от усталости валиться, но нельзя, работать надо. Сегодня ты нужен всем, деньги платят за работу хорошие, только трудись. По двадцать-двадцать пять огородов за день вспахать можно, если пораньше встать. А если вообще до солнышка выехать, да при фарах уже последние огороды допахать – а пашут в сезон при фарах, пашут – то и вообще тридцать огородов на свой счет записать можно. А это два, а то и два с лишним месячных средних заработков, по селу если взять. Вот какие деньги! Но не даром они даются, ох, не даром. Здоровье надо иметь богатырское, силу, характер, выносливость, как у хорошего коня.
Сергей Михалыч рекордов уже давно не ставил – возраст не тот. Да и незачем. Деньги нужны, конечно, но не умирать же за них. Если бы не внук Витька, то и вообще бы, может и не пахал, хватало им со старухой и двух пенсий. Но внуку надо помочь - некому больше. С таким твёрдым намерением и начал самый старый член тайного профсоюза трактористов райцентра новый сезон – последний, как он решил. Всё, хватит, отработаю неделю – и хватит…
Все на работу выехали в этот день с раннего утра – и Пашка Раздолби-Едри, и Толик, и Дуремар, Азат, Сергей, Лёня Вайсман, Игорь - все разъехались по своим «наделам», у всех уже были заказы, у кого больше, у кого меньше, у кого уже и очередь образовалась, на завтра уже договаривались. Только Иван Ермошкин не торопился. Решил он «своих» клиентов со «своего надела» помурыжить, подождать с началом работы. Поскольку на его участок никто теперь не заедет – если только «залётный» какой, но их пока в селе не видели – то значит можно и подождать. А вот когда огородники начнут уже и паниковать слегка – везде пашут, а у них на улицах и трактора с плугом не видели даже ещё – вот тогда он и объявится, да ценой-то сразу и оглоушит! Тыща с вас граждане, целая тыща. Ну и что, ежели в прошлом году пятьсот было? Ну и что, что на соседних улицах вон по семьсот да по восемьсот пашут? А я по тыще беру! Работа моя и цена моя! Ну, кому первому пахать, подходи, не стесняйся… В таких приятных мечтаниях провёл он весь предыдущий вечер и нынешнее утро. Настроение его вновь поднялось, а то было, когда вчера с утра сбегал он к Отцу и обнаружил там его абсолютно трезвого – расстроился малость. И четверти теперь не видать, как своих ушей, и опохмелиться теперь сюда дорога заказана. Со злости даже от последнего стакана, предложенного Отцом, отказался, и под смех очередных выпивох, заявившихся с утра к Отцу за заветным стаканчиком – удалился. Ладно, забыли. Пахать, теперь главное пахать…
Село как бы само расцвело в эти дни, помолодело, ожило, суетилось с утра до ночи – свершалось одно из главных годовых дел. Куда сельскому человеку со средним достатком без огорода – никуда. И овощи свои, и картошка на весь год своя будет, корма для животных опять же. Да и вообще – просто тянет вот к работе на своём хозяйстве, хоть тяжело, да радостно. Каждый день видишь потом, как всё растёт, к солнышку тянется, жить хочет, а ты вроде как творец всего этого, всему жизнь дал, всё наладил, всё обновил, что-то улучшил, что-то переделал по-другому. У старых людей и вообще отношение к огороду и хозяйству своё особое. Работой, планами на будущее они как бы оттягивают свой неизбежный уход, осознанно или на уровне подсознания начинают большую работу, которую быстро не сделать, на годы которая растянута будет. А значит, и жить будем! Осенью обязательно тоже огород вспашут, как бы намекая судьбе – за зиму не умру, весной опять сюда хоть как, хоть еле-еле, но выйду. Сколько таких случаев трактористы знают, которые годами и десятилетиями пашут – вспахал осенью пожилому, да чего там – старому человеку – а весной его уже нет, или той же осенью умер, или весной. Вот так, а что делать? Жизнь идёт, поколения сменяют друг друга, там, где раньше кипела жизнь, тлен и угасание, тоска и печаль. А потом и конец всему. Таковы правила игры, не спросили нас, хотим ли мы по ним играть, а поставили в своё время перед фактом. Сначала счастливое детство, затем радостная, вся в надеждах, юность, после ответственные зрелые годы, затем дальше-дальше… и вот она подходит, неизбежная старость. И ладно, если ещё прожил человек свою жизнь достойно, так, как хотел, всё, что задумал, сделал, чего желал – то и сбылось. Когда не надо жалеть, оглядываясь назад, что не там на жизненном пути свернул, не ту дорогу выбрал, не то дело, не тех попутчиков. А главное – тот ли человек с тобой был рядом все эти годы? Ладно, когда семья хорошая, жена, дети, внуки рядом, когда ещё здоровье есть, силы какие-никакие. Когда есть, что вспомнить доброго, что было вроде в такой длинной, и одновременно такой короткой жизни… А огород вспашем, обязательно вспашем, какие наши годы? «Помирать собрался, а рожь сей…» - не поспоришь с народной мудростью…
Приехал в этот день в райцентр и Юра на дядькином тракторе. Правда на въезде в село «гайцы» долго чего-то смотрели и документы, и сам трактор, спрашивали, где живёт, на какой улице. По рации с начальством переговаривались, советовались – Юра молчал, терпеливо ждал, не в его интересах раздражение своё показывать. Наконец один из инспекторов, сказав по рации: «Да он местный, наш, как можем не пустить? Товарищ капитан, я на это не пойду…», отдал ему документы, козырнул, пошел к патрульной машине. Юра же, вернувшись за руль трактора, двинулся для начала домой, мать да братьев повидать, а потом и начать можно будет. Господи благослови, как говорится, на новое дело. Страшно? Страшно, а делать надо…
Приехал в село и Николай. В райцентр со стороны вело всего две дороги. Одна главная, что выходила на федеральную трассу, и вторая через речку с мостом, за которым шли перелески с редкими, уже угасающими деревеньками между ними, да болота. А больше в райцентр попасть было никак нельзя, окружен он был и сверху, с севера, и с низу, с юга – длинными, тянущимися на много километров, болотами, заросшими местами густой уремой из ольхи и черёмухи. Так поэтому и тянулся райцентр вдоль речки на много километров, не имея возможности расти вширь, а только в длину, да и то заканчивалась и эта возможность – вплотную уже подошли новые улочки к болотистым местам, на которых домов уже не построишь…
К обеду Пашка вспахал уже семь огородов. По тыще спрашивать как-то пока ещё не решался, брал по семьсот-восемьсот рублей. Давали, не спорили, но по глазам клиентов видел – не довольны ценой, дорого кажется людям. Ничего, привыкнут. Некуда им деваться. Да и то сказать – им две-три сотни лишних отдать не так уж и накладно, а ему за сезон это не один десяток тысяч лишних принесёт. Понимать надо! Да и как тут судить – много это или мало? Раз платят, значит, цена нормальная, была бы большая – не соглашались бы. Бизнес!
На этой улице желающих больше не было, поехал он следующую. Ага! Вон старуха рукой машет. Давай-ка подъедем…
- Здорово, мать! – Пашка вылез из кабины, - чего, пахать хочешь?
- Хочу, хочу, айда глянь огород, не сырой ли? Завтра дочь с зятем из города приедут, вот бы и посадили картошку-то. А то куда мне одной-то…
Сходили на огород, поглядели. Огород вроде был к вспашке готов, но формой и заездом совсем Павлу не понравился. Неудобно пахать будет. В хорошем огороде четыре угла и выезд с краю всегда – так заделывать разворотную полосу можно в лучшем виде. В одну сторону пашешь, потом поперёк, где колёсами на разворотах утоптал – и на последнем проходе выезжаешь. Всё – углы все запаханы, всё ровненько, все довольны – и пахарь, и хозяин. А ежели углов не четыре, а допустим шесть, а то и больше – а бывает так, если огород углом или вообще восьмеркой какой, да если посреди него ещё кучей навоз на переработку сложен буртом хорошим – вот тут уж повертишься! Но хуже всего, когда заезд в огород не с краю его, а с середины. Как выезд ровно и красиво тут сделаешь? У каждого пахаря для этого свой подход да приёмы. Но в любом случае – ничего доброго не получится, как ни старайся…
Старухин огород как раз таким и был – и с углами, и с навозом посередине, и с заездом по самому центру. Да ещё и ниже двора намного, выезжать надо было сразу круто вверх – тоже проблемы. Пашка почесал в затылке – соображая, с какого конца начать пахать, да как потом выезжать с него. Ладно, не первый такой и не последний – вспашем…
- А сколько милок за работу возьмёшь? – Хозяйка с надеждой поглядела на тракториста.
- Восемьсот рублей, мать… Цены нынче такие, да и выше ещё потом будут…
- Сколько? Восемьсот?! Не много ли, паренёк? Я ведь пенсионерка, где у меня деньги-то? Сбавил бы хоть рублей двести, а?
Пашка вздохнул, ещё раз поскрёб в затылке. Старуха с надеждой глядела на мужика – поймёт, сбавит цену? Похожа она была на мать Павла, года три, как уже покойную. Тот же маленький рост, те же ямочки на морщинистом лице, платок на голове повязан так же, пиджак мужской на плечах – мать тоже за отцом всё донашивала, в домашней-то работе годится никак.
- Ладно, мать, вспашу за шестьсот… нет, за пятьсот рублей, по прошлогоднему тебе сделаю, - рассочувствовался Павел, был за ним такой грех, сам знал. «Ладно, с других наверстаю, чего со старухи сдирать лишнего…» - думал он, шагая к стоящему на улице трактору.
Пахал он этот огород дольше обычного – а что поделаешь? Углы да бурт с навозом размахнуться не давали, всё приходилось маленькими участками пахать да заделывать. Но кончился и этот огород. Уже на последнем проходе, проезжая мимо забора, отделявшего соседний участок, увидел он стоящего за ним мужчину, зазывно махавшего рукой. Ага! Сейчас глянем…
Он вылез из трактора, подошел к изгороди, по пути быстро оглядев хозяйство соседа. Состоятельный был, видно, человек. Дом кирпичный, с мансардой тёплой, считай двухэтажный, заборы из профнастила, две теплицы новомодные из этого, как его… поликарбоната, что ли? Да, так вроде этот материал называется. Они только-только в селе появляться начали – у самых богатых хозяев. Ну, это хорошо. И огород ровный, длинный, четыре угла, заезд с краю – на полчаса работы, не больше.
- Здорово! – первым начал разговор сосед старушки, протянув через изгородь руку, - ну что, пашешь, говоришь?
- Пашу. Чего не пахать-то..
- Цена какая?
- Цена круглая…
Сосед посмеялся, оценил шутку.
- Ну, а конкретней? За мой сколько возьмёшь?
- Тыщу дашь?
- Действительно, круглая… - ещё раз посмеялся сосед. – А если серъёзно?
- Говорю же, тыща! Нынче дешевле не будет, даже не жди…
- А чего так дорого? В прошлом году я пятьсот рублей заплатил, точно помню.
- Ну, чего теперь вспоминать? Было пятьсот, теперь тыща будет. Надумаешь – зови… - Пашка, сделав равнодушную мину, пошёл к трактору. «Куда ты денешься, товарищ, - думал он, включая шестую передачу и, отпустив сцепление, дал газу, - некуда тебе деваться, вспашешь и за тыщу…» Краем глаза он видел, как сосед с растерянным выражением лица пошел через свой огород к дому…
К вечеру Павел сбился со счета – сколько огородов вспахал и сколько денег уже заработал. Пачка сотенных, «пятихаток» и даже нескольких тысячных купюр - уже довольно плотная, лежащая в нагрудном кармане рубашки - всё росла и росла. Он уже крепко устал, но заканчивать работу и не думал – заказы были, деньги платили, отказались только пока двое – дорого показалось. Других, мол, найдут, подешевле. Эх, бедолаги, не будет ведь других, его эта теперь вотчина, никто сюда из своих не заедет, а чужих погоним. Вот Ванька, чего удумал! Голова! Вот ведь до чего дожили - кому хочешь паши дороже, кому дешевле скинь, твоё дело. И никаких конкурентов рядом, никто цену не собьет, никто твои огороды не вспашет! Он выглянул в боковое окошко трактора, взглянуть на солнце – высоко ли ещё стоит? Долго ли ещё пахать-то сегодня? Солнце висело над горизонтом не высоко, не низко – работы еще впереди за вечер было много. Но давай, давай, паши, жену обрадуешь, как вернёшься, детей, да и сам доволен – в первый день работы, и такой заработок!
Да, вот она работа тракториста в сезон, вот такая – на пределе сил! Что такое настоящая усталость они хорошо знают. Когда в прямом смысле валишься с ног, когда реально шатает тебя после четырнадцатичасового (а бывает и больше!) рабочего дня – в шуме, лязге, вибрации, пыли, сквозняке и жаре. Когда лицо уже нечем вытирать от пота – всё промокло, и кепка, и рукава, когда залезать в кабину трактора приходиться уже и через силу – настолько вымотан за день (да и не ел ничего, только пьешь и пьешь холодный чай, заботливо положенный в кабину женой в нескольких полтарушках), когда уже на самом закате солнца стоит перед тобой нелёгкий выбор – домой ехать на заслуженный отдых или дальше пахать, включив фары и спереди, и сзади трактора. И «скрипя сердцем и зубами» выбираешь – пахать! Не от жадности это, от нужды. Кончится сезон, и где брать деньги? Это твоя работа, твой выбор, твоя свобода и независимость – и вот это за неё плата. Так что паши, пока силы есть, а нет их – паши через силу. Сам себе дорогу выбрал, сам по ней и иди. Вот и идём…
Нам не дают наград на сабантуях,
Не вешают нам лент через плечо,
В газетах не напишут, да и ну их -
Не важно вовсе это, важно то,
Что мы рассвет встречали не в постели,
Что мы забыли про покой и сон,
Что мы старались и, конечно же, успели
Все сделать в этот пахотный сезон.
Мы за рулем уж много-много лет,
Сезон закончен, даст Бог, не последний.
Мы заработали на свой тяжелый хлеб,
Весенний день сменяет снова летний...
Павел подъехал к своему дому уже далеко затемно. Жена уже давно стояла во дворе, ждала, тут же бросилась открывать ворота. Пока он проехал дальше, заглушил трактор, опустив плуг на землю, она уже прикрыла створки ворот, подошла:
-Чего так долго, Паша? Не ломался? А мы ждали, ждали, дети уж спать легли. Ну, как? Устал поди сильно? Пойдём в дом, я ужин хороший приготовила и выпить есть…
В доме свет горел только на кухне. Павел снял промокшую от пота, но уже высохшую на нём рубашку, переложив деньги в карман брюк, надел другую, поданую женой, стал умываться, с удовольствием смывая прохладной водой засохший на лбу и щеках пот, грязь с рук. Сел к столу, оглядел. Ну, баба, молодец! Знает порядки, как надо человека встречать после такого рабочего дня. Горячий борщ парил ароматом от налитой тарелки, бараньи ребрышки, с толстыми ломтями мяса и жира тоже придавали колорита, грибы, заправленные сметаной и посыпанные сверху кольчиками лука – так и просились на вилку, огурцы солёные, помидоры, порезанные на четвертинки, тоже прошлогоднего засола – стол был хорош! В центре его торжественно высился запотевший графинчик с водкой, рядом – старый лафитничек, ещё от деда таких три рюмки осталось, гранёных, треугольных, на высоких ножках. Из них Павел пил только по торжественным случаям да большим поводам. Сегодня – такой как раз и есть…
Жена присела напротив, с любовью и жалостью глядя на мужа – вот ведь, как убивается ради семьи. Вон как с лица-то осунулся, глаза запали, молчит непривычно – а это ведь первый день только.
- Может пораньше будешь, Паша, домой вертаться? Всех денег не соберёшь, да мы и не бедствуем так-то. Гляди сам, я тебя не неволю, сколько заработаешь, столько и ладно…
Павел молча налил стопку себе, вопросительно взглянул на жену – выпьешь, мол, тоже? Не хочешь? Правильно, бабам водка ни к чему, лишнее это. А он сейчас выпьет. Заслужил. Да и для здоровья надо. Не выпьешь, утром встанешь разбитый, знаем, проходили. Но и лишнего не надо, грамм двести хватит, пожалуй. Он выпил, нацепил на вилку грибок, зажевал им горький вкус водки – хорошо пошла…
- Как заработал, Паша? – несмело спросила жена. – Чего всё молчишь-то? Не поругался ни с кем? Нормально всё у тебя, не заболел? Давление может смеряем?
- Да всё отлично, что ты! На, считай! – он протянул жене вынутый из кармана большой ворох денег. Удивил, по глазам жены увидел, что удивил! Ещё бы! Знала, что денег привезёт, но не столько же? Вчера на последние триста рублей солярки заправил, а сегодня – вот! Считай теперь, считай, любишь в сезон денежки считать – а кто не любит? А я пока ещё выпью, да и поесть уже надо, как волк голоден…
- Сколько здесь, Паша? – жена с удовольствием приняла деньги, стала сортировать их по достоинству купюр – сотни к сотням, пятисотки к пятисоткам, тысячи к тысячам. – Много-то как! Сколько же? – повторила она.
- Не знаю, к обеду уж сбился. Самому интересно. Имей в виду, ни копейки не заначил – всё здесь… - ответил муж, с трудом прожёвывая твердый кусок мяса.
Жена считала деньги долго, основательно, было видно, что это доставляет ей истинное удовольствие. Да и как иначе? В таких количествах только раз в году она их и видела – в сезон вспашки огородов. Пересчитала раз, потом второй, с радостью и даже растерянностью какой-то взглянула на мужа:
- Двадцать две тысячи триста… Как, Паша? В прошлом году больше десяти за день не бывало…
Пашка и сам не ждал столько, думал, может восемнадцать-девятнадцать будет. А тут – вот! А ну-ка за хороший задел ещё замахнём!
- Это мы, Валя, цены подняли нынче, вот и доход выше. Ты вон Ваньку тогда выгнала, а это ведь всё он придумал… Ну, чтоб трактор не ломался, чтоб сам не заболел, чтоб клиент жадный не попадался… - он вновь, выпив и закусив, потащил из тарелки кусок мяса.
Жена, сложив деньги в стопку, и завернув ту в газету, пошла положить их на заветное местечко на полке в мебельной стенке, что разделяла их дом на две неравные комнаты. Много лет уже так делала – всегда в одно место, традиция своего рода. Ну, можно и спать ложиться, ночи-то уж второй час пошел.
- Завтра во сколько тебя будить, Паша? – спросила она, расправляя постель.
- В пять, - коротко сказал тот, выходя из-за стола.
- Так поспи хоть до семи. Чего ты? – удивилась жена.
- Зимой много спал. А сейчас поработать надо. Деньги идут, нечего тянуть резину. Сила пока есть. Это вот Михалычу нашему тяжело, а я ещё могу поднапрячься…
Легли, накрылись одеялом. Пашка, отвернувшись, сразу захрапел. «Умаялся, бедный, и поспать-то теперь толком не придётся, - подумала Валя, - не буду в пять будить, пусть хоть до семи поспит, деньги деньгами, а здоровье дороже, спи, родной, спи…»
(Продолжение следует)
Тайный профсоюз трактористов
© Copyright: Геннадий Легостаев, 2026
Свидетельство о публикации №226011501057
Свидетельство о публикации №226011501057
Рецензии