1. Дарья-Дарданелла

     Полгода назад мне случайным образом довелось пересечься с одной девицей,  двадцати семи лет от роду, оставившей весьма заметный след в моём сознании. Ей удалось изменить моё мнение о поколении молодых людей начала века как об инфантильной генерации, поражённой нигилизмом, утратившей желание к развитию и потерявшейся в нахлынувших на Россию забугорных свободах.
 
     На протяжении нашего семидневного путешествия из города M в город V, мы, будучи единственными пассажирами двуспального купе, в непритязательном тоне обсуждали темы, в которых находили обоюдный интерес.
 
     Меня заворожили её яркая харизма, её сексуальная женственная манерность, её несомненно достойное похвал образование и свободное, без стеснительных ужимок, общение со взрослым собеседником, переходившее, порой, в перепалку и взаимные обиды. Заворожили настолько, что после каждой значимой беседы я брал телефон и, погружённый в последействие приятного разговора, тезисно записывал в блокнот основные моменты нашего обсуждения.
 
     Темы были разные. Но поскольку мы оба были и есть продукты российской действительности, то именно эта действительность, в самой своей сермяжной народности, и стала объектом наших дискуссий. Мы много говорили о происхождении и роли русских непубличных слов в жизни общества и их влиянии на нашу национальную культуру.

     По прибытию в V мы обменялись телефонами, душевно попрощались, и она растворилась в мироздании как прекрасное видение, оставив лёгкий шлейф чего-то несбыточного и чудесного, промелькнувшего за окном и исчезнувшего в кутерьме жизни.

     Я не профессиональный писатель и не владею способами правильной обработки литературных черновиков, тем не менее я извлёк содержимое моих записей, перекопировал и попытался сформировать несколько фрагментов наших бесед. Все они объединены под одним названием “Рассказы Дарданеллы”.
 
     Получилось ли? Не могу сказать с точностью, но думаю, что моя художественная обработка не самая слабая. Возможно, кому-то станет интересна наша полемика и, может быть, в меня не станут кидать тапками. Обычно кидают и чертыхаются, ведь у меня в произведениях местами кислотный стиль изложения, не вписывающийся в литературные стандарты. Я бы даже сказал хулиганистый стиль. Но я уже проинформировал вас, что являюсь продуктом российской действительности и ничего из народного творчества мне не чуждо. Хотите поучаствовать в эксперименте по выявлению границ вашего терпения, пожалуйста, мне не жалко.
 
     В общем, то, что вы сейчас читаете, это первый фрагмент, предисловие. Кроме него есть ещё двенадцать литературных зарисовок наших диалогов.
 
     Кстати, зовут её Дарьей. Меня же она предпочла называть Джексоном, поскольку  я Евгений, Женя. Я не стал препираться и, в свою очередь, в шутливую отместку, назвал её Дарданеллой. Она посмеялась и сказала – Ха, ну и чёрт с тобой, называй как хочешь.

     ---------------------

                Предисловие к рассказам Дарданеллы.
 
     Лучше быть хорошим человеком, культурно ругающимся матом, чем тихой, воспитанной сволочью – Ф.Раневская.


     Эту штуку (“Рассказы Дарданеллы”) не советую читать детям до..., ну, скажем, до сорока..., хотя, может быть, и до шестидесяти. Да нет, детям любого возраста даже не показывайте. Ведь есть же такие дяденьки-мальчики, а особенно тётеньки-девочки. Вон, смотрите, крадутся они по жизни в пионерских галстуках и сандаликах, мальчики с лысинами в крапинку и отвисшими животами, девочки с оквашневшими талиями и венозно распухшими ступнями. Тихо-тихо крадутся, тихонечко, как парусные шаланды в штиль, а под мышкой обтрёпанный стопудовый словарь Даля или Ожегова. Надрываются, но тащат, прижимают его к немолодому уже тельцу и шепчут чего-то.
 
    А глазки розовыми очёчками прикрыты, стёкла треснутые от времени, дужки поломались, верёвочками связаны и бантик на затылке. Но берегут они их как кисейные барышни времён Грибоедова берегли до свадьбы свою девичью честь. Они розовыми стёклами  были награждены ангелами при рождении. Навечно. Таково уж вселенское предназначение этих пионеров без возраста, таковы их гены, таково воспитание, такова их жизненная тусовка и, вообще, "такова се ля ви”. Есть и такие, чего уж тут поделаешь.
 
     Вот плывут этакие шаланды по пыльному среднерусскому городу и опасливо через очёчки переднюю полусферу сканируют, не дай бог на матерный айсберг напороться, не дай бог испачкать свои девственно-непорочные восторги в гнусном простонародном жаргоне. "Фи..., экая мерзость эти неразвитые людишки в рабочих спецовках с их неблагородным воспитанием, примитивным мышлением и убогим словарным запасом".
 
     Но, дорогие мои мальчики и девочки, этих айсбергов-то столько..., столько..., ой, мама, сколько. Места живого нет на карте. Куда ни ткни, везде русские люди живут. Налево пойдёшь, направо пойдёшь, прямо пойдёшь — везде она, Расея-мать, везде они, мужики-айсберги с неподъёмным похмельем на бычьем глазу и крупнокалиберными бляками наперевес.
 
     - А-а-а..., О-о-о.... Блямс... Бум-м-м...,
 
     Ну вот, ещё один очкарик не по той улице пошёл.

     -  Что, братец, нарвался на зуботычину?
 
     - А как..., как вы думаете?
 
     - Думаю, что нарвался. Наскочил-таки на айсберг. Сколько тебе?
 
     - Два зуба. И обматерили как последнюю скотину.
 
     - Чудак человек. Я же не спрашиваю сколько тебе зубов вышибли. Сколько тебе от рождества твоего?

     -  А-а. Пятьдесят стукнуло.
 
     -  Ну, тогда вполне закономерно, что тебе в зубах просвет сделали.
 
     -  Это почему же?
 
     - Да потому, милый, что с полтинником-то в загашнике тебе давно уже пора знать злачные места, научиться их обходить и не совать туда свой нос.

     - Какие такие места?
 
     - Ну, такие, где за просто так можно на матюки напороться или ещё лучше - за просто так между глаз схлопотать, по прихоти, так сказать, твоей судьбы.
 
     - Так это ж везде.
 
     - Ах, ты, господи! Так и хочется пожалеть тебя, погладить по головке, взять на ручки, побаюкать и соску дать. Экий ты неприспособленный. Кто ж тебе сказал, что ночью по улице можно ходить с этим парнем, как его, с Ожеговым. Ночью на улице тебе ходить противопоказано. Ночь для других. Для наглых и весёлых. А ты не наглый и не весёлый. Ты пионер и ботаник. И если ты с этим парнем в ночной клуб на пьяную дискотеку припрёшься, то уйдёшь с неё светя фонарями. На дискотеку надо не с Ожеговым ходить, а с пакетиком дури. Чего глаза круглые сделал? Не знал что ли?
 
     Ладно, вот твой словарь, смотри как ты его нехорошо выронил, в лужу прямо, ай-яй-яй. На и иди себе с богом. Куда идёшь-то? В библиотеку, наверное? Ну, иди, иди. Эх, мать моя женщина, кто же ему в зуб-то дал? Не видел, что ли, что не мужик идёт, а телепузик? Надо было просто цыкнуть, он бы и сам быстрее страуса убежал.
 
     Как им трудно, этим беднягам в очёчках, не жизнь, а зигзаги заячьи между айсбергами. Потому и предупреждаю – не читать детям до… Они хорошие люди. Добрые, законопослушные, образованные, воспитанные, возможно талантливые. Они, закрывшись от грязных уличных фонтанов картонной спиной Ожегова, будут жить долго. Будут учителями в начальных классах, сорокалетними пионервожатыми, душечками и пай-мальчиками, добрыми  дедушками и бабушками, но никогда им не быть звёздами – Жаннами д'Арк и Наполеонами, Екатеринами Вторыми и Калиострами, Мадоннами и Тайсонами. Им никогда не пройти по красной дорожке потому, что они боятся света юпитеров, взглядов в спину и выстрелов в лицо. Ну, что ж, не будем их портить. Они тоже нужны. Все они чудики, но в их парусах никогда не будет попутного ветра.

     В общем, я не запрещаю, но и не рекомендую. А если уж приспичит детям окунуться в омут ненорматива, в том смысле, что захотят они, почему-то, врага знать в лицо, то читайте, пожалуйста, не с утречка, а вечером, ближе к сумеркам. Ведь утро – Бог, а вечер – Дьявол.
 
     С утречка ангелы над тобой порхают, щёчки розовые, головка свежая, мысли лёгкие как мыльные пузыри, летят себе, воздушные, радужные, и только к вечеру глядишь, а уж не пузыри это, а гири железные, начинённые дневной нервотрёпкой, и каждая норовит по темечку. И ангелы куда-то пропали, налетели вороны, а за ними и демоны пожаловали со своими сумеречными сладострастиями. Утром были пузыри, днём рабочая психопатия, вечером расслабуха в возбуждающих волнах такой желанной свободы. День – кабала. Вечер – свобода. Весь грех совершается под флагом свободы, ибо свобода это грех. Не грех – закон. Свобода от закона – грех.
 
     А такая свобода самая сладкая потому, что человек сотворён наполовину дьяволом и всю жизнь должен платить ему дань своими поступками. Но ведь есть Бог. Он тоже требует дань. И тоже поступками. Поэтому человек, в массе своей как существо ушлое и изворотливое, успевает и свечку поставить (утром) и пивка дёрнуть с весёлыми девками (вечером).
 
     Таков регламент. Такова, опять же, се ля ви. Утром мечты. Вечером желания. Разницу сечёшь? Нет? Объясняю. Мечты – это когда свежо, непорочно и высоко. Всегда. Это от Бога. Желания – это только наполовину свежо, непорочно и высоко. Вторая половина – грязное, непотребное скотство. Это от Дьявола. Ведь не может быть такой мечты, чтобы нажраться и забыться, а вот желания такие и подобные сплошь и рядом. И, как правило, к вечеру.
 
     Вылезают как чёртики из под вороха дневной обязаловки, скалятся похабными усмешками, карты с голыми девками перетасовывают и подмигивают круглыми бесстыжими лупоглазами. Самое время для разврата. Сама природа шепчет: ”Давай, пацан, когда ещё, если не сейчас“.
 
     И все интуитивно вовлекаются в пиршество чувств. Потому, что темно. Потому, что не видно. А главное потому, что хочется. Воздержание от греха для иных всегда заканчивается невыносимым томлением и непреодолимым желанием совершить его.
 
     Хочется  непотребных удовольствий, лёгких извращений, свинства, грязи, истерики. Хочется в штопор и чтоб не думать. Главное - не думать. Освободить себя от кандалов разума, вырваться за пределы социума с его ханжеством и погрузиться в нирвану. А на фоне всеобщего помешательства маленький грех от чтения моих рассказов проскочит незаметно.

     Поэтому только вечер, господа. Удачи вам в плавании по нижним регистрам русского языка, перенасыщенного драйвом и энергетикой, от которого сворачиваются листья на стыдливых берёзках, а у заезжих евротуристов отвисает челюсть и намокают портки.


                *     *     *

     “Говорю же вам, что за всякое праздное слово, какое скажут люди,
     дадут они ответ в день суда: ибо от слов своих оправдаешься, и от
     слов своих осудишься”
                (Мф. 12:36-37)

     Цитату из евангелия от Матфея тиснул не для того, чтобы выщелкнуться перед смазливыми Эллочками (“парниша“, “мрак“, “жуть“) или набить себе цену в глазах литературных паханов, а только лишь потому, что у меня где-то внутри копошится маленький жучок, скребёт своими лапками и гундит, и гундит: “Не лезь, Яранский, Матфей уже всё сказал, короче и ярче. Его слова в тысячу раз правильнее всего того, что ты сейчас изрекать будешь. Побойся грядущей ответственности перед тем, кто выше и тебя и Матфея. Перед Ним. Ибо от слов своих не оправдаешься ты, а осудишься.”

     Наверное, он прав, этот маленький хранитель моей судьбы. Но я слабый человек, подверженный сиюминутным внешним факторам. Пороки моего народа и груз моих собственных ошибок давно уже сломили мой юношеский оптимизм. Во мне множится старческий пессимизм, и я вижу, как он хронически перерастает в циничный скепсис. Ну, что ж, поехали... Простите меня все... И ты, Господи…