Хроники советского сыска, вещи Шпака

Скрипнула дверь, и в тускло освещенное отделение милиции ввалились двое. Один, крепкий, с налитыми кровью глазами, тащил за собой второго, более худощавого, с испуганным выражением лица.

"Что ж этих двух в отделение, а там уж милиция разберётся кто вор, а кто не вор", – пробасил первый, грузно опускаясь на стул у стола дежурного.

Второй, тот, которого тащили, вдруг встрепенулся. "Да что ж ты собака причисляешь меня к ворам то, – возмущенно воскликнул он, – между прочим товарищ, я управдом! Поэтому, скать, зачем причисляете к тем, кто обобрал хату Шпака?"

Дежурный, пожилой мужчина с усталым взглядом, поднял голову от бумаг. "Во-во, оскорбление милиционера, товарищ, уже в камеру! Да и жаргон то какой – "хата", "термины уголовников". Непорядок!"

Управдом, который, видимо, и привел задержанных, фыркнул. "Да что вы такие! Пока мы были там, он всех собаками называл, даже бояр, да этих, в рясах!"

Дежурный прищурился. "Каких ещё бояр? Уголовники что ль какие-то? А кто тогда хату Шпака обчистил, если утверждаете, что не вы?"

Управдом, наконец, выдохнул, указывая пальцем на худощавого. "Вот этот товарищ и обчистил. Жорж Милославский."

Дежурный задумчиво почесал затылок. "Милославский, по прозвищу Солист? А ну-ка, по картотеке определи такого?" Он потянулся к массивной картотеке, перебирая карточки с фотографиями и данными.

Через несколько минут он поднял голову, его глаза расширились. "Да точно похож! Вор-рецидивист."

Управдом удовлетворенно кивнул. "Вот я и говорю, товарищ милиционер. А он мне тут про управдома и бояр. А хата Шпака, между прочим, не просто так обчищена была. Там, говорят,  золотые украшения были. Ценные."

Дежурный вздохнул. "Золотые украшения, значит. Ну что ж, Милославский, будем разбираться. А вы, товарищ управдом, можете пока пройти в комнату для допросов. И постарайтесь без оскорблений."

Управдом, довольный, что справедливость, кажется, восторжествовала, пошел в указанном направлении. А Жорж Милославский, по прозвищу Солист, стоял, бледный как полотно, понимая, что его очередная авантюра, похоже, подошла к концу. И дело было не только в "хате Шпака", но и в том, что даже самые хитрые воры иногда попадаются и на мелочах, и нет, орудуют по-крупному и слишком уж разговорчивого управдома.

Кабинет следователя был прокурен насквозь, воздух тяжелый от запаха табака и застарелого пота. Напротив следователя, за столом, сидел человек средних лет, с хитрым прищуром и легкой усмешкой, которая, казалось, никогда не сходила с его лица. Это был Юрий Милославский, известный в определенных кругах как виртуозный вор, а теперь – главный подозреваемый в деле о дерзком ограблении музея.

Следователь, майор Прохоров, устало потер виски. Допрос длился уже несколько часов, и Милославский, казалось, наслаждался каждой минутой, играя с ним, как кошка с мышью.

– Итак, Милославский, – начал Прохоров, вновь возвращаясь к уже пройденному, – вы утверждаете, что украшение с алмазами у шведского посла, а также кое-какие драгоценности из царского комода…

– А еще он у посла шведского спёр украшение с алмазами, а из царского комода ещё кой-какие украшения, – перебил его Милославский, с удовольствием повторяя слова, которые, очевидно, уже слышал.

Прохоров тяжело вздохнул. – И хату Шпака ты же обчистил?

– И её то же. С ним же, – спокойно ответил Милославский, кивнув в сторону двери, за которой, вероятно, ждал своей очереди на допрос другой фигурант дела.

Наступила короткая пауза. Прохоров внимательно посмотрел на Милославского, пытаясь уловить хоть малейшую фальшь в его голосе, но тот был невозмутим.

– Так откуда, товарищ, знаете то, вдвоём музей брали? Кому пытались продать краденное? – голос следователя стал жестче, он решил пойти ва-банк.

Милославский усмехнулся, и в его глазах мелькнул озорной огонек.

– Да это он в музее на шухере стоял, зря тебя стукача взял на дело.

Прохоров почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Вот оно, признание. Не прямое, но вполне однозначное. Он достал из папки чистый лист бумаги и ручку.

– А то есть ты подтверждаешь, что ты тот самый Милославский и музей вдвоём обчистили?

Милославский откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Улыбка стала шире, но теперь в ней читалась не только хитрость, но и какая-то обреченность.

– Подтверждаю, – произнес он, глядя прямо в глаза следователю. – Всё равно отпечатки в отделении пробили бы. Да и срок может сбавят, если вот и этого сдам домкома.

Последние слова Милославский произнес с особым нажимом, и в них прозвучала не только готовность к сотрудничеству, но и некий вызов. Прохоров понял, что перед ним не просто вор, а человек, который до последнего будет играть по своим правилам, даже находясь в безвыходной ситуации. Он кивнул, записывая показания. Дело Милославского, казалось, наконец-то сдвинулось с мертвой точки. И, судя по всему, это было только начало.

– Да кого слушаете, уголовника этого вора! Место им лишь в тюрьме! – голос соседа Шпака, Шурика, звенел от негодования. Он стоял посреди своей мастерской, заставленной странными приборами, среди которых выделялась машина с мерцающими колбами. Я, как всегда, заглянул на огонек, но вместо привычного дружеского трепа, попал в эпицентр какой-то бури.

– Я его, негодяя, приметил еще у Шпака, – продолжал Шурик, указывая на невысокого, коренастого мужчину с хитрыми глазами, который пытался слиться с тенями. – Он там сейф вскрывал, я видел! А теперь вот, видите ли, коньяк ему наливал, товарищ Шпака!

Вор, которого Шурик так яростно обличал, лишь криво усмехнулся. Его лицо было знакомо – мелькал где-то в криминальных хрониках, слыл мелким, но настырным жуликом.

– Да ладно, Шурик, не горячись, – попытался я разрядить обстановку. – Может, он и правда к Шпаку по делу зашел.

Но Шурик, инженер до мозга костей, уже был поглощен своим изобретением. Он добавил в колбы какие-то реагенты, и воздух вокруг машины заискрился. Внезапно, прямо перед нами, стенка мастерской словно растворилась, обнажив… палату. Палату, которая, судя по всему, принадлежала самому Иоанну Грозному. И, что самое поразительное, в этой палате, облаченный в царские одежды, сидел человек, который был поразительно похож на… того самого вора. Почти двойник.

– Так дальше, записывай показания, – раздался властный голос, и я очнулся от ступора. Передо мной сидел человек в форме, с суровым лицом и блокнотом в руках. Я, видимо, уже успел что-то наговорить, потому что он продолжал:

– Вот, они, бояре эти, и люд московский приняли за царя, а этого уголовника тамбовского за боярина.

Я кивнул, пытаясь уложить в голове всю абсурдность ситуации. Шурик, мой сосед, гениальный, но рассеянный инженер, создал машину, которая перенесла нас во времени. И в результате, вор, которого я видел у Шпака, оказался на месте царя.

– А где ж царь подлинный оказался? – спросил следователь, склонив голову.

– А царь подлинный… – я запнулся, вспоминая, как в момент исчезновения стенки, я мельком увидел, как настоящий царь, тот, что был в палате, с испуганным лицом метнулся к Шурику. – К Шурику перебрался. И стенка исчезла.

Следователь задумчиво постучал ручкой по блокноту.

– Так… – протянул он, и я понял, что это только начало. Начало очень странного допроса, в котором мне предстояло объяснить, как вор стал царем, а инженер – невольным виновником временного парадокса. И самое главное – как нам всем теперь вернуться обратно, пока этот "царь" не натворил дел в 16 в.

Сыщик, с лицом, изборожденным морщинами, как карта старинного города, откинулся на спинку стула. Перед ним, на потертом столе, лежали пожелтевшие листы бумаги, исписанные нервным, торопливым почерком. Он поднял глаза на молодого человека, сидевшего напротив, с растерянным выражением на лице.

"Так. И Шурик у них третий подельник. Шурика сюда." – произнес сыщик, его голос был ровным, но в нем чувствовалась сталь.

Молодой человек, одетый в старомодный костюм, который казался неуместным в этом казенном помещении, вздрогнул. "Это вы, товарищ Шурик, инженер?" – спросил он, обращаясь к другому человеку, стоявшему чуть поодаль, с папкой в руках.

"Да я, а что?" – ответил тот, его голос звучал немного испуганно.

"Зачти ему эти показания," – приказал сыщик, кивнув на листы бумаги.

Молодой человек, представившийся Шуриком, начал читать, его голос дрожал: "Вот, там с этим преступником решали, как бы выбраться от туда, там и правда Москва другая, и Кремль другой, и как оказалось ни одного комсомольца, ни одного авто, ни звёзд на Кремле. А этот тут же воровать начал, потом у дьяка Феофана спрашивал, а где б на валюту обменять это. Вот они сразу решили, что мы жулики, прятались от бояр, их гвардии, ментов в общем прикремлёвских Грозного. Шурик вот всё ж открыл стенку…."

Сыщик прервал чтение, его взгляд стал еще более проницательным. "Стало быть, втроём музей обчистили?"

"Нет," – возразил Шурик, его голос стал чуть увереннее. "Вот лишь этот, а Бунша управдом, никогда ничего ни у кого не воровал."

Сыщик усмехнулся, но в его глазах не было веселья. "Ну ну. Троих в отделение."

Он встал, подошел к окну и посмотрел на суетливую улицу. Москва, которую он знал, была совсем другой. Небоскребы, гул машин, спешащие люди. А здесь, в этом кабинете, пахло пылью и старыми бумагами. И вот, перед ним, история, которая казалась вырванной из другого времени.

История о том, как некий "преступник", по всей видимости, оказавшийся в прошлом, пытался приспособиться к незнакомой реальности. О его попытках понять, где он находится, о его недоумении от отсутствия привычных реалий. И о том, как он, недолго думая, начал "воровать", пытаясь найти способ обменять что-то на "валюту" у некоего "дьяка Феофана".

И вот, этот "преступник", вместе с "управдомом Буншей" и "инженером Шуриком", оказались втянуты в какую-то историю, связанную с "прикремлёвскими ментами Грозного". Шурик, как оказалось, "открыл стенку", что, вероятно, стало ключевым моментом в их приключениях.

Сыщик повернулся к Шурику. "Значит, вы, товарищ инженер, помогали этому… человеку… совершать преступления?"

Шурик замялся. "Я… я не знал, что это преступление. Я думал, мы просто… исследуем."