Вырваться из ада... гл. 26. Из огня да в полымя...

 
 
- Эй, браток, живой?.. Если кряхтишь, значит, не все почки отбили,- раздался голос в полутьме погреба. - А я гадаю, кто меня от смерти спас, кому свечку за здравие ставить ?

- От какой еще смерти? Тут сам еле живой, - сплюнул я кровавую слюну.- Ты зачем залез сюда, в эту чертову яму?
- Поймали вчера дуболомы-полицаи, руки выкрутили,- раздалось в ответ. - А когда стаскивали с меня добрые сапоги, из них выпал комсомольский билет…

-Ты чё в уме - держать его при себе, немцы враз грохнут, - буркнул я.
-Так пробивался к своим, а как там докажешь без документа –кто ты есть. Затаскают, пока выяснят. Пришлось рисковать, прятать.
- Вот хлебни, - сунул мне жестяную кружку с водой. Звякнуло железо о ведро.

Это оказался парень моих лет, Алексей. На заросшем щетиной лице поблескивали глаза. В потрёпанной, с клочками ваты, телогрейке и затрепанном солдатском галифе, на ногах старые ботинки. Слово за слово, и мы разговорились.

Он попал под облаву, а немецких документов о жительстве или пропуска нет. А под фуфайкой у него нашли немецкий штык-нож. Раздели, увидели на теле два шрама. Значит, местный партизан или разведчик? Били, требовали –признавайся, в черта мать!

А что говорить-то, ничему не поверят. Молчал. Сегодня полицаи повели на расстрел – заставили на берегу рыть себе могилу. Только копнул лопатой, прибежала к ним растрепанная девчонка - помочь надо беглеца задержать в хате. Опять его в погреб засунули, а опосля и меня, уже отловленного.

- Вдвоем-то веселей помирать, Николай, - хмыкнул мне он.
И тут же замолк, прислушался. Все тихо, лишь шуршала в темном углу соломой мышь.
– Времени мало, дремать некогда. Щас наши «дружки» станут обмывать добычу сивухой…

Я приподнялся, влил в пересохшее горло еще кружку воды, скривился от боли.

Он смахнул с лица прилипшую паутину и зашептал:
- Если не сбежим, то точно нас ухайдакают, еще и помучают.
Я сломал ржавый обруч от бочки, из куска получился тупой нож.
Тут одна стенка из красного кирпича, перегородка тонкая - слышал, за ней кто-то стучал, калгатился. Значит, там есть выход.
Вот этой железякой я и выскребал глиняный раствор между кирпичами. Парочку внизу расшатал. Давай пазы между кирпичами выскребать, только обмотаю тряпкой ручку. А ты слухай – если что, то кашляй.

И вот мы, с запыленными красной пылью рожами, проделав в углу дыру из вытащенных кирпичей, извиваясь, пролезли в полутемную, с вонючими бочками каморку. Прислушались, наготове с обломками кирпичей в руках.

Из приоткрытой, покосившейся дверцы этого погребка слышался визгливый женский смех и гогот мужиков в хате, кто-то порывался хрипло петь, бренчала гитара, гремели миски… Мы переглянулись. Вечерняя пьянка-гулянка была в разгаре.

Выбрались по шатким приступкам наверх. Небо нахмурилось, заволоклось свинцовыми, тяжелыми тучами и уже смеркалось. Прижимаясь к стенке катуха и оглядываясь, выскользнули мы с проклятого двора. Благо брехучей собаки не оказалось.

Нагибаясь вдоль покосившихся плетней и напрягаясь от тревоги, ожидая выстрела в спину, выбрались на конец хутора. Рванули по песку к леску с кустарником у потемневшей речушки. Пробегая мимо недокопанной им могилы, Алексей плюнул в нее.

Впереди спускалась настороженная ночь, день исчез, исчезали и мы. Вслед нам насвистывал стылый ветер.

И скрывались, метались, пробирались мы с ним по скрытым балкам и оврагам, посадкам, да проползали на животе мимо скопления в них вражеских отрядов с гудящими грузовиками, танками и мотоциклами, дымными походными кухнями не для наших тощих желудков.

На сникших полях и бахчах с раздавленными арбузами, со смешанными взрывами землей лежали, гнили десятки покуроченных гусеницами красноармейцев с изуродованными лицами, тут же разбитые окопы и пулеметы, сожженные повозки и вздувшиеся трупы лошадей...
Смрад и вонь, и никого кругом, кроме ворон, клюющих мертвых. Фашисты исправно пополняли нашу ненависть.

- Смотрим, Леха, и запоминаем, чтобы зла хватило на всю войну! Вон немчура какие силы собирает под Сталинград…
-Жизнь плохенькая, а жить-то хочется,- ощерился он, натягивая на седые виски и уши замусоленную пилотку.- Вот пожрать бы и водкой согреться, а то захлянем вконец.
-Держись, судьба-то нас бережет… Хотя случайностей в ней - ого-го!

Обходя, виляя среди огромного скопища немцев с техникой, мы вконец вымотались, ноги гудели, животы пустые бурчали, а сколько километров мы накружили, того и сами не знали. Но что вконец вымотались и перемерзли, это точно.

За спиной разбитые танками колеи дорог, пепелища, иссеченные осколками телефонные столбы. Над нами сечет мелкий дождь, в лицо бьет холодный ветер, пронизывает до костей, и мы то месим, то скользим ногами по грязюке, к вечеру еле топаем. Насквозь промокли, дрожим. Алексей опирается на какую –то палку, у него отмороженные зимой ступни ног.

Наткнувшись близ прудка, возле зарослей лозы на заброшенный баз для скотины с заваленной крышей, нырнули под нее, забились в саманный угол, на сухом навозе с запахом мочи, притулились спинами для тепла и замерли во сне. Ночь.

- Aufstehen! (Встать!) - прогремело над головами.
Мы вскочили - на нас в упор глядели стволы шмайсеров и чужие, злые лица.
Влипли! Автоматчики обыскали и вышибли нас к кучке таких же беглецов. Значит, облава!

Нас, с полста человек, то куда-то гнали, то везли навалом в крытых грузовиках, опять гнали, подталкивая стволами автоматов еле плетущихся :
- Snchnell, russische schweine! (Быстрее, русские свиньи!)
Нескольких обессилевших, отставших пристрелили тут же на обочине, в бурьяне.

А утром вдруг в стороне Клетской станицы заухали орудия, меловая гора запестрела взрывами. Шепот среди пленных:
- Наши дают немчуре прикурить.
Мы, невольники, еще не знали, что это передовые части рванулись к Калачу и началась огромная Сталинградская операция.

Охранники наши были невероятно озлоблены и пуще прежнего погнали нас через известный мне хутор Вертячий, мимо того лагеря смерти, из которого я сбежал. И моя сохранившаяся жизнь была отпором смертельному миру фашистов.

Взбудораженную колонну нашу под очереди автоматов над головами загнали в какой-то овраг. Прикончат, положат здесь всех, глядели мы друг на друга, мысленно прощаясь.

Но нет, разбили на два отряда и повели нас отдельно в село Малые Россошки, а в нем возле землянок и в овраге стояла прорва техники.
Повели мимо оврага, в котором громоздилась гора окоченевших, обнаженных трупов красноармейцев, уже припорошенных снегом.
Узнали потом, что это из лагеря.

В бывшей конюшне, на берегу речки, обнесенный колючей изгородью и был лагерь. Вот туда и загнали всех. А «приветствовал» нас столб с раскачивающейся веревкой, который высился позади конюшни на площадке.

Так попали мы из огня да в полымя, ибо в живых из этого большого лагеря осталась лишь малая горсточка. Среди них был и я…

От автора.
Через много лет в этих местах, недалеко от Волгограда, в Городищенском районе, будет возведено огромное военно-мемориальное кладбище Россошки.
В нем захоронено множество погибших солдат Великой Отечественной войны.
Названо оно именем несуществующих уже сёл Большие и Малые Россошки, которые находились здесь до войны.

Рядом с этим Мемориалом, на кладбище села Россошки высится памятный знак, установленный на месте лагеря советских военнопленных.
На пирамиде с солдатской каской, опутанной колючей проволокой, слова: «Умерли, но не изменили присяге».

В ходе раскопок поискового отряда областной прокуратуры под руководством прокурора Дениса Костенко на местах боев и в немецких лагерях мы участвовали на Мемориале в торжественно-траурном перезахоронении останков сотен советских солдат. На фото.

О перипетиях судьбы нашего героя, его эвакуированной жены Вали и сына Шурика мы расскажем дальше…

Фото: Волгоградская правда