Пикси

Путь к лесу оказался шумным и… неожиданно оживлённым. К Синнабон и Круассану присоединились двое: молчаливый, но твёрдый в своём решении Хранитель Элмин и коренастый конюх Торм. «Куда хозяин — туда и я, — буркнул он, проверяя упряжь. — Да и оленям без меня скучно».

Так они и двигались по заснеженной равнине: неразлучная троица Круассан–Торм–Брей впереди, и пара наблюдателей — Синнабон и Элмин — чуть позади. Брей носился вокруг, радостно лая, но теперь явно считал себя частью мужского альянса, то и дело возвращаясь к Торму и Круассану с виляющим хвостом.

И этот альянс породил удивительный диалог. Круассан, этот всегда сдержанный эльф, вёл с простым конюхом оживлённую, почти дружескую беседу. Они обсуждали не магию или стратегию, а… биомеханику полёта оленей.

— …Вот у Кометы, — хрипел Торм, попыхивая трубкой, — левое копыто чуть заворачивает внутрь при резком развороте. Ему специальную подкову делал, с вольфрамовым шипом.

— Коэффициент бокового скольжения уменьшился на восемнадцать процентов, — тут же, с горящими глазами, подхватывал Круассан. — Я замерял после последнего пробега. Но нагрузка на запястный сустав…

— Перераспределяется! — стучал ладонью по колену Торм. — Он теперь не тянет, а толкает! Совсем другая динамика!

Синнабон и Элмин шли сзади, обмениваясь красноречивыми взглядами. Старый хранитель тихо покашливал в кулак, скрывая улыбку.

— Невероятно, — шептала Синнабон. — Я и не знала, что он может так… оживать.

— У каждого свой способ познавать мир, дитя, — так же тихо отвечал Элмин. — Одни читают тексты. Другие — «читают» полёт. А наш юный стратег просто обожает точность. И уважает мастерство в любом его виде.

В этот момент они достигли края. Перед ними вставала стена Бескрайнего Леса — древняя, тёмная, где стволы елей были толщиной с башню, а тишина лежала тяжёлым, немым покрывалом.

И тогда в нагрудном кармане Круассана что-то проснулось.

Сначала — едва уловимое тепло, затем — тонкий, высокий звук, будто звенящая в пустоте льдинка. Круассан замер, положив ладонь на грудь.

— Что это? — нахмурился Торм, настораживаясь.

Не отвечая, Круассан вытащил волшебный компас. Деревянный корпус светился изнутри ровным молочным сиянием, а ледяная стрелка бешено вибрировала, указывая прямо в чёрную чащу. Свет нарастал, заливая их лица холодным белым свечением. Звук превратился в пронзительный, чистый свист, от которого звенело в ушах и щемило в висках.

И тогда из самого центра циферблата, от точки схождения всех символов, вырвалась крошечная сверкающая искра. Она сделала в воздухе сложную петлю, и все увидели, что это не искра, а… проводник.

Существо изо льда и отражённого света. Её тело было сложено из переливающихся голубых граней, крылья — длинные и острые, как лезвия. Безликое, лишь две яркие синие точки-огня там, где должны быть глаза. Она звенела, как хрустальный ветер, и в её свисте слышались тоска и безотлагательное повеление.

Ледяная пикси пронеслась вокруг головы Круассана, оставив за собой шлейф мерцающей пыли, затем зависла перед самым его лицом, будто сверяя невидимые черты.

Потом, одним плавным движением, она устремилась вперёд, в густую темень между древними соснами, и остановилась на первой же низкой ветке, словно живой фонарь, отмечающий тропу. Её тело излучало холодный, но ясный свет, выхватывая из мрака корни, камни, скрытые льдом ручьи.

— Древняя навигация, — прошептал Элмин, и в его голосе звучало благоговение. — Не по карте, а по зову. Ведущая к источнику.

Так и пошли. Ледяная фея летела впереди, то исчезая в тени гигантских стволов, то вновь появляясь, как путеводная звезда в кромешной тьме. За ней, стараясь не отставать, бежали олени — не летели, но двигались с грацией и силой, их могучие тела легко преодолевали завалы и сугробы. За оленями шли эльфы, а Брей носился по флангам, то заглядывая вперёд к пикси, то возвращаясь к Торму, будто связной между авангардом и арьергардом.

Через несколько часов напряжённого пути что-то изменилось. Колючий морозный воздух сменился влажной, почти весенней мягкостью. Свет, пробивавшийся сквозь хвою, стал не синеватым, а золотистым, тёплым. И вот, пикси, сделав последний стремительный рывок, выпорхнула из последней полосы лесного мрака и зависла, заливая своим светом…

…чудо.

Они стояли на опушке, но это был не просто край леса. Это был остров. Остров вечного, тихого лета, запертый в ледяном панцире зимы.

Здесь не было ни снежинки. Земля дышала под ногами, укрытая бархатным ковром из мха цвета сочного изумруда, усыпанного крошечными белыми цветами, похожими на рассыпанное созвездие. Воздух был густым и сладким, пахнущим спелыми ягодами, тёплой хвоей и диким мёдом.

Деревья здесь были иными. Стройные, с серебристой, светящейся изнутри корой, они склоняли ветви, отягощённые диковинными плодами. Одни напоминали хрустальные фонарики, внутри которых перекатывались капли чистого света. Другие светились мягким персиковым закатным сиянием. Третьи походили на гроздья хрустальных леденцов, переливавшихся всеми цветами радуги.

Повсюду, как маленькие разноцветные домики, росли грибы. Ярко-красные в белую крапинку, нежно-голубые с искрящейся росой на бахроме. Под одним большим фиолетовым грибом-зонтом спала, свернувшись клубком, пушистая зверушка с шерсткой цвета лаванды.

В центре этого забытого сада бил родник. Вода была настолько прозрачной, что казалось, её нет, лишь дрожание света на песчаном дне. Она не текла, а пела — тихую, переливчатую мелодию, похожую на звон хрустальных бокалов. А над всем этим, склонившись к самой воде, стояла древняя плакучая ива. Её длинные, серебристо-зелёные пряди, усыпанные крошечными светящимися листочками, спускались до земли, образуя таинственный, уютный шатёр.

Пикси наконец умолкла. Она плавно опустилась на один из низко висящих плодов-фонариков, и её ледяное свечение стало ровным, почти умиротворённым. Она была дома.

Все замерли на краю этого видения, боясь шагом нарушить хрупкую гармонию. Даже Брей притих, уткнув нос в тёплый мох и сдержанно повизгивая от избытка новых, волшебных запахов.

— Оазис Воспоминаний… — прошептал Элмин, и в его глазах засветился немой восторг учёного, увидевшего ожившую легенду. — Я читал… но считал это поэтической аллегорией.

Круассан вынул компас. Стрелка не дрожала. Она указывала прямо на поющую иву, и её синий лёд теперь отливал глубоким, успокоенным лазуритом.

Первый ключ был здесь. Где-то в сердце этого сна наяву, под сенью светящейся ивы, хранилось первое потерянное воспоминание, та самая капля, которой предстояло наполнить пустой флакон. Оставалось лишь понять, как её взять, не разбив хрупкое очарование этого места.